Беженцы Первой мировой войны в Российской империи
Массовое перемещение гражданского населения из районов войны, принудительные выселения, помощь и устройство жизни в тылу.
- Регион
- Российская империя; территории её преемников
- Область
- Социальная и военная история
- Период
- 1914–1917 годы; последствия и возвращение в 1918–1922 годах
Беженцы Первой мировой войны в Российской империи — гражданское население, покидавшее места жительства из-за боевых действий, угрозы оккупации и распоряжений о выселении. Массовое движение особенно усилилось во время отступления русской армии в 1915 году. Внутренние губернии принимали семьи из западных областей империи, а также выходцев из соседних территорий. Утрата дома сочеталась с необходимостью найти пищу, жильё, работу и связь с родственниками.[1]
Государственная помощь складывалась уже в ходе кризиса. В ней участвовали Министерство внутренних дел, земства, города, Комитет великой княжны Татьяны Николаевны и национальные организации. Одни учреждения организовывали питание и временное размещение, другие искали работу, устраивали детей в школы и поддерживали заболевших. Беженцы участвовали в этих объединениях и сами выбирали способы сохранить семью и хозяйство.[2][3]
Вынужденное перемещение изменило жизнь как прибывших, так и принимающих местностей. На станциях появлялись распределительные пункты, в городах — убежища и столовые, в уездах — новые обязанности по перевозке и расселению. Помощь требовала согласовать решения фронтовой администрации, железных дорог и местного самоуправления. Судьба семьи нередко зависела от того, удавалось ли этим учреждениям передать людей, сведения и деньги друг другу.[4]
Здолбунов, Одесса и Петроград — железнодорожный узел и города приёма беженцев, рассматриваемые в статье. Метки обозначают городские ориентиры.[5]
Бегство и выселение
Решение уйти из дома принимали в разных обстоятельствах. Одни семьи двигались вслед за отступавшей армией, опасаясь оказаться под властью противника; других выселяли по военным распоряжениям. Приказы об эвакуации имущества, скота и населения должны были лишить наступавшие войска ресурсов. Для жителей такая политика означала потерю привычного жилья и работы, а иногда — разрушение хозяйства, к которому они надеялись вернуться.[1][6]
Телеграмма генерала Маврина от 8 июня 1915 года соединяла распоряжения о людях и материальных ресурсах. В ней предписывалось предлагать населению уходить в тыл по мере отхода войск, отправлять туда скот, лошадей, медные предметы и пригодное для неприятельской армии имущество. Сельскохозяйственные орудия предполагалось вывозить по возможности. Война затрагивала одновременно возможность остаться на месте и средства существования после ухода.[6]
В той же телеграмме намечался ряд пунктов сосредоточения переселяемых: Люблин, Холм, Владимир-Волынск, Луцк, Дубно, Кременец и другие города. Трудоспособных мужчин и женщин предлагалось привлекать к оплачиваемой работе, семьи — кормить. С самого начала перемещение связывалось с распределением труда и продовольствия. Однако распоряжение требовало ещё создать условия, в которых семья могла добраться до назначенного места и получить обещанную помощь.[6]
Обращение с отдельными группами было дискриминационным. В июньском распоряжении евреев предписывалось направлять к востоку от Волги, причём не предупреждать их об этом заранее. Для христианского населения допускалось самостоятельное дальнейшее передвижение и устройство на работу. Так военная администрация распределяла людей по разным режимам перемещения, опираясь на их принадлежность к группе, а не только на непосредственную опасность фронта.[6]
Эти документы показывают участие российской власти в создании беженского кризиса. Наступление неприятеля разрушало безопасность западных областей, а распоряжения собственной армии расширяли перемещение гражданских лиц. Принудительный характер ухода имел длительные последствия: человек лишался возможности самостоятельно выбрать время отъезда, распорядиться имуществом и подготовить дорогу. Административное решение превращалось для семьи в месяцы неопределённости.[6][7]
Кто получал статус беженца
Закон 30 августа (12 сентября) 1915 года закрепил специальную категорию гражданского населения, нуждавшегося в государственном попечении. К беженцам относили людей, оставивших местности, которым угрожал неприятель или которые он уже занял, выселенных из района военных действий по распоряжению властей, а также определённые группы выходцев из враждебных государств. Значительная часть людей перемещалась внутри пределов империи.[2]
При этом правовое определение содержало исключения. Лица, высланные из района военных действий под надзор полиции, выводились из категории беженцев. Отдельное ограничение касалось государственных мер помощи иностранным подданным немецкой и венгерской национальностей. Поэтому одинаковая утрата дома могла сопровождаться различным административным положением и доступом к помощи.[2]
Такое определение было одновременно способом признать нужду и установить круг получателей средств. Учреждения должны были выяснять, откуда прибыл человек, на каком основании он покинул прежнее место и кто обязан его обеспечивать. Документ о статусе становился частью повседневной жизни: он связывал семью с выдачей пособия, размещением и дальнейшим направлением. В условиях массового движения установить и постоянно обновлять эти сведения было трудно.[2][8]
Закон предусматривал участие в местной работе самих беженцев. Земские и городские органы могли приглашать к сотрудничеству мужчин и женщин из местных деятелей и прибывшего населения. Национальные общества получили представительство в общей системе помощи. Люди, оказавшиеся получателями попечения, тем самым могли участвовать и в его организации, хотя реальные возможности зависели от местной практики.[2]
Масштаб движения и возможности учёта
По приведённым Шивон Пилинг официальным данным, к январю 1917 года насчитывалось около 4,9 млн беженцев; исследовательские оценки с учётом неполноты регистрации превышают 6 млн. Разница связана с охватом учёта. На местах учитывали прибывших, размещённых, получателей помощи и проходивших через пункты людей. Эти записи создавались в разные даты и для разных задач.[1]
Трудности были заметны самим организаторам. В отчёте Комитета Юго-Западного фронта Всероссийского земского союза, составленном статистиком Ивченко, отмечалось, что сведения о передвижении населения находились у множества государственных и общественных организаций. Общий массив ещё предстояло собрать и систематизировать. Комитет ограничивал собственную задачу эвакуацией, осуществлявшейся при его содействии.[9]
Авторы отчёта объясняли расхождение заранее намеченных маршрутов с действительным движением. Организаторы представляли, по каким линиям пойдут семьи, но те выбирали другие пути, исходя из собственных обстоятельств. Помощь первоначально оказывалась через существовавшие питательные и медико-санитарные пункты; специальная регистрация разворачивалась вслед за ростом потока. Учёт формировался одновременно с явлением, которое должен был описать.[9]
Эта особенность проявлялась и в небольших пунктах. Газета «Волчанский земский листок» сообщала о 660 прибывших с 27 августа 1915 года. К 4 сентября 107 человек ещё оставались в местном лагере, остальные были направлены по уезду. Число прибывших за период и число находившихся в убежище на определённый день описывали разные стороны одной работы.[10]
Регистрация помогала выдавать помощь и находить людей, но перемещение постоянно меняло её результаты. Семья могла пройти станционный пункт, отправиться в уезд, затем искать работу в городе. В каждой организации возникала своя запись. Сопоставление таких документов позволяет восстанавливать путь конкретных людей; общая численность требует согласования территорий, дат и правил включения в списки.[9][10]
Дорога и железнодорожные узлы
Передвижение включало пешие переходы, конные повозки и железнодорожную перевозку. Вокзал становился местом ожидания, распределения и получения первых сведений о дальнейшем пути. Семьи везли вещи, которые ещё удавалось сохранить, заботились о детях и животных. Возможность уехать зависела от наличия вагонов, распоряжений о направлении и готовности следующего пункта принять прибывших.[9]
Телеграмма Маврина от 19 июня 1915 года передавала положение в Здолбунове: беженцы жили в вагонах и ожидали указания, куда следовать. Генерал требовал немедленно выводить их из вагонов и перемещать восточнее железной дороги. Военное командование стремилось освободить полосу движения войск. Для находившихся на станции людей это означало очередную перемену места прежде, чем появлялось устойчивое жильё.[7]
В том же документе сочетались принуждение и предписания об устройстве. Генерал предлагал арендовать помещения в немецких колониях, организовать санитарный надзор, найти работу и привести дороги, мосты и гати в проезжее состояние. Административный приказ перечислял условия, от которых зависело дальнейшее движение. Исполнение требовало рабочих рук, подвод, денег и согласованной деятельности нескольких местных учреждений.[7]
Осенью транспортные затруднения продолжались в глубоком тылу. Харьковский губернатор Протасьев сообщал министру, что девять поездов с беженцами, направлявшихся в Воронеж, несколько суток стояли на станции Ворожба. По его письму, железнодорожное управление отказывалось продолжать перевозку; люди голодали, а на некоторых остановках отсутствовали питательные пункты. Болезни и смерти связывались в документе с продолжительным ожиданием и недостатком помощи.[4]
Губернатор описывал положение как «заколдованный круг». Губерния готовилась принимать население с Юго-Западного фронта, но сюда прибывали и семьи, направленные из северо-западного района. Распорядительные документы у приезжавших уже имелись, тогда как возможности расселения рассчитывались иначе. Протасьев просил назначить специального уполномоченного, способного согласовать движение людей и работу учреждений.[4]
Последние вёрсты до жилья
Прибытие поезда в уездный город ещё оставляло задачу доставить людей в населённые пункты. В сентябре 1915 года Купянская уездная земская управа сообщала о нехватке подвод для перевозки беженцев и их багажа со станций на распределительный пункт и затем в селения. Без этого расселение останавливалось. Крупная железная дорога нуждалась в продолжении — местной транспортной сети, способной довезти семью до жилья.[11]
Управа просила обязать местное население предоставлять подводы за плату по существовавшим ценам, привлекая к организации полицию. Помощь беженцам тем самым затрагивала обязанности принимающих жителей. Требовалось выделить лошадь, повозку и время, согласовать оплату и маршрут. Такие действия становились частью военной нагрузки на сельское хозяйство и местное управление.[11]
В Волчанске приём организовали как последовательность действий. В привокзальном районе построили бараки, готовили горячую пищу, предоставляли возможность воспользоваться находившейся поблизости баней. Затем приезжих регистрировали и направляли в уезд. Заботу о расселённых принимали волостные попечительства Российского общества Красного Креста.[10]
Газетное сообщение перечисляло конкретные направления: Николаевское, Старо-Салтовское, Белоколодезское и другие попечительства, а также экономию Боткина. Среди прибывших преобладали выходцы из Гродненской, Волынской и Холмской губерний; были люди из Варшавской и Виленской. Один небольшой пункт связывал разные западные области с тыловыми селениями и хозяйствами.[10]
Такой порядок зависел от передачи ответственности. Станционный пункт обеспечивал краткое ожидание, уезд направлял людей, местное попечительство должно было принять их дальше. Сбой при передаче оставлял семью между учреждениями. Наличие свободного помещения в одном месте помогало лишь тогда, когда до него удавалось довезти людей и сообщить о них принимающей стороне.[10][11]
Государство и общественные организации
Положение 1915 года возлагало обеспечение нужд беженцев на министра внутренних дел, главноуполномоченных, губернаторов, градоначальников, земства, города и местные комитеты. Оно сохраняло самостоятельное место Комитета великой княжны Татьяны Николаевны, действовавшего с 1914 года. Государственная система, таким образом, объединяла ведомственные решения с уже существовавшей общественной помощью.[2]
Для обсуждения и согласования мер создавалось Особое совещание по устройству беженцев под председательством министра внутренних дел. В него входили представители Государственного совета и Думы, министерств, земского и городского союзов, а также национальных комитетов. Такое устройство отражало разнообразие организаций, к которым население обращалось за поддержкой. Перемещение людей требовало одновременно решений о транспорте, финансах, медицинской помощи и образовании.[2]
К ведению совещания относились распределение средств, регистрация, расселение, возвращение к постоянному месту жительства и восстановление хозяйств. Обсуждению подлежали оценка оставленного имущества, возмещение военных убытков и ссудная помощь. Уже в законе выход из первоначального кризиса связывался с возможностью вновь вести хозяйство. Беженское дело включало и немедленное содержание, и более длительное устройство жизни.[2]
На местах соотношение участников складывалось неодинаково. Где действовали земские и городские органы, они получали обязанности попечения; в других местностях предусматривалось образование особых комитетов. К работе разрешалось привлекать частные учреждения и добровольцев обоего пола. Общая правовая рамка оставляла значительную часть практической деятельности за местными людьми и организациями.[2]
Эта система порождала споры о полномочиях и расходах. Транспортное ведомство должно было признавать документ, выданный гражданским или общественным учреждением; местный комитет нуждался в средствах и сведениях о прибывающих. Закон создавал основания взаимодействия, а конкретные правила уточнялись перепиской. Одним из таких вопросов стало право городских и земских управ выдавать документы на льготный проезд.[8]
Ассигнования и действительная помощь
Закон 30 августа 1915 года отпускал в распоряжение министра внутренних дел 25 млн рублей на немедленные нужды беженцев и организацию попечения. Средства относились к чрезвычайным расходам гражданских ведомств на потребности военного времени. Эта ассигновка была частью финансирования войны, затрагивавшей гражданское население. Назначение денег должно было превращаться в оплаченные перевозки, пищу, помещения и пособия.[2]
Закон также предусматривал последующую ревизию расходов Государственным контролем. Особое совещание обсуждало распределение кредитов, а министр распоряжался соответствующими средствами. Такая конструкция соединяла срочность помощи с бюджетной отчётностью. Местным работникам приходилось одновременно кормить прибывших и документировать, кому, за что и на каком основании выдавались деньги.[2]
В письме Маврина от 8 июня нормы снабжения различались по возрасту и способу обеспечения. Детям моложе десяти лет назначалось по полтора фунта хлеба, остальным — по два фунта; в первые две недели после ухода предусматривалось по десять копеек в день на приварок. Самостоятельно обеспечивавшим себя хлебом полагалось по двадцать копеек в день на человека. Поступление на частную работу меняло право на казённый паёк. Работа, пособие и семейное содержание с самого начала были связаны условиями назначения помощи.[6]
Для местной организации деньги могли поступать из нескольких источников. Одесский Литовский комитет сообщал о средствах Татьянинского комитета, частных пожертвованиях и остатке от благотворительного сбора. Эта совокупность позволяла выдавать пособия, поддерживать убежище и помогать отдельным семьям. Устойчивость работы зависела от продолжения поступлений и от того, как менялось число нуждавшихся.[3]
Финансовый учёт отражал разные виды участия. Человек мог жить в убежище, получать денежную помощь или обращаться только за лекарством и устройством ребёнка в школу. Поэтому количество получателей одного пособия характеризовало именно эту форму поддержки. Практическая помощь семье складывалась из нескольких услуг, предоставлявшихся в разные дни и разными сотрудниками.[3]
Работа и самостоятельное содержание
Поиск заработка входил в беженскую повседневность уже в начале войны. В январе 1915 года Харьковское отделение Татьянинского комитета обратилось к Совету съезда горнопромышленников Юга России. К комитету приходили люди с просьбами о работе; правление хотело узнать, какие предприятия нуждаются в работниках и какие специальности требуются. При отсутствии готового списка оно просило адреса предприятий, чтобы обращаться непосредственно к ним.[12]
Совет оповестил предприятия, а получаемые ответы передавал комитету. Так благотворительная организация выступала посредником на рынке труда. Для успешного устройства были нужны не только свободные места, но и сведения о них, связь с работодателем и соответствие навыков нужной работе. Сам факт прибытия трудоспособного человека ещё оставлял все эти задачи нерешёнными.[12]
Обращение показывает и инициативу самих беженцев. Они просили возможности зарабатывать, а комитет переводил индивидуальные обращения в переписку с промышленными учреждениями. Это был один из путей перехода от временного снабжения к самостоятельному содержанию. Его результат зависел от доступной работы и положения семьи, включая возраст детей и здоровье взрослых.[12]
Одесский Литовский комитет искал занятия как собственными силами, так и через Бюро труда. Подбор работы сочетался с пособиями и размещением. Пока взрослые искали заработок, семье требовалась поддержка; после трудоустройства сохранялись расходы на жильё, одежду и обучение детей. Помощь принимала форму сопровождения постепенного устройства, а не одной разовой выдачи.[3]
Связь работы и пособия имела и административную сторону. Военное распоряжение июня 1915 года связывало поступление на частный заработок с прекращением казённого пайка. Органам помощи требовалось устанавливать, кто уже получает содержание из другого источника и кому его ещё необходимо выдавать. Положение семьи могло меняться быстрее, чем поступали подтверждающие сведения.[6]
Национальные комитеты и земляческая помощь
Прибывшие обращались к организациям, с которыми их связывали язык, происхождение и знакомые. В общую систему входили польские, еврейские, латышские, литовские, армянские и другие комитеты. Их представители участвовали в предусмотренном законом Особом совещании. На местном уровне такие объединения искали жильё, организовывали врачебную помощь и связывались с учебными заведениями.[2][3]
В сентябре 1915 года врач Фотий Писнячевский и Константин Бич-Лубенский обратились к харьковскому губернатору с просьбой зарегистрировать общество помощи малороссийскому населению, пострадавшему от военных действий. Они указывали на деятельность еврейских, польских и латышских организаций и добивались подобной систематической поддержки для своей группы. Потребность в помощи становилась основанием для нового объединения.[13]
Прошение соединяло нравственное обоснование и организационный замысел. Учредители говорили о нехватке пищи, одежды и крова, представляли проект устава и просили официальной регистрации. Для них помощь землякам требовала устойчивого общества с признанным порядком работы. Само обращение фиксирует намерение создать такую организацию; её дальнейшая деятельность требует отдельных документов.[13]
Этот способ объединения мог поддерживать общность среди людей, оказавшихся вдали от прежнего места. Комитет становился адресом, где можно получить сведения на понятном языке, встретить знакомых и узнать о жилье или работе. При этом его возможности зависели от признания властями и доступа к средствам. Национальная самоорганизация существовала внутри общей административной и финансовой системы помощи.[2][13][3]
Одесса: помощь как повседневная служба
Сообщение Литовского комитета в газете «Югобеженец» позволяет увидеть работу небольшого объединения на определённую дату. К 27 октября 1915 года оно зарегистрировало 304 беженца из пределов Литвы. В убежище на Балковской улице жили 80 человек; другие находили помещение у родственников, знакомых или людей, известных комитету. Убежище включало пятнадцать квартир, каждая из комнаты и кухни.[3]
Пособия выдавали по понедельникам и вторникам; число их получателей достигало 150. Комитет поддерживал одновременно коллективное убежище и людей, живших по отдельным адресам. Разные числа в сообщении обозначают зарегистрированных, проживающих и получающих конкретную помощь. Это даёт представление об устройстве службы и о том, как она сочетала несколько видов поддержки.[3]
Медицинскую работу выполняли врачи, студенты и старшекурсницы высших женских курсов. Одна группа обслуживала убежище, другая принимала остальных в помещении комитета; тяжело больным помогали на дому. Лекарства выдавались бесплатно. Для семей с детьми комитет также подыскивал места в городских учебных заведениях.[3]
Встречу на вокзале организовали совместно с Латышским комитетом. Студенты и курсистки приходили к утренним и вечерним поездам и направляли приезжих в изоляционный пункт. Помощь начиналась ещё до обращения в контору: требовалось заметить прибывшую семью, объяснить порядок действий и сопроводить её дальше. Вокзальная встреча, лечение, жильё, пособие и школа образовывали связанную повседневную работу.[3]
Санитарная помощь и жизнь семей
Здоровье зависело от условий дороги и размещения. Долгое ожидание, нехватка еды, теснота и отсутствие возможности помыться увеличивали уязвимость прибывших. В ноябре 1915 года одесское совещание врачей и санитарной исполнительной комиссии связывало новые задачи городского здравоохранения с одновременным движением беженцев, раненых и войск. Организация помощи должна была охватывать все эти перемещения.[14]
Совещание перечисляло пять направлений: правильная регистрация, наблюдательно-пропускной пункт, подбор и санитарное состояние убежищ, медицинская помощь, питание и снабжение одеждой. Забота о здоровье включалась в устройство жилья и повседневного обеспечения. Выдать направление врачу было лишь частью работы; требовалось также создать условия, в которых больной мог жить, питаться и получать уход.[14]
Волчанский приёмный пункт соединял горячую пищу, баню и временное размещение перед отправкой в уезд. Одесский комитет распределял врачебную работу между убежищем, приёмом в конторе и помощью на дому. Это были разные решения одной практической задачи: охватить людей, расселённых по многим адресам и находившихся на разных этапах пути.[10][3]
Для семей с детьми устройство включало ещё и возвращение к занятиям. Поиск места в школе помогал восстановить повседневный распорядок, пока взрослые искали работу и жильё. В самой правовой программе помощь включала школы и курсы наряду с материальными потребностями. Разные стороны жизни семьи рассматривались как связанные задачи попечения.[2][3]
Петроград: приём и стремление ограничить приток
Столичное самоуправление столкнулось с массовым наплывом летом 1915 года. Городской комитет помощи возглавил городской голова И. И. Толстой. Временные убежища размещали в ночлежных домах, пакгаузе Сухопутной таможни у Нарвской заставы, помещениях фабрики «Глория» и других зданиях. В исследовании Д. В. Надсадного отмечена первоначальная неподготовленность города к приёму такого количества людей.[15]
К 29 февраля 1916 года в столице было зарегистрировано 100 704 беженца. Организация поддержки включала общежития, пособия и помощь людям, снимавшим комнаты или углы. По мере обустройства части семей учреждения первоначального приёма сокращались. Одновременно власти рассматривали ограничение нового въезда и перемещение из столицы дополнительного населения.[15]
Намерение «разгрузить» Петроград встретило возражения работников помощи. Они указывали, что семьи уже нашли работу, устроили детей в школы и наладили часть повседневной жизни; новое принудительное перемещение разрушило бы эти связи. По выводу Надсадного, массовое выселение беженцев из города тогда осуществлено не было. Столичный случай показывает конфликт между управлением городским населением и результатами уже начавшегося обустройства.[15]
Решения самих беженцев
Маршрут зависел и от выбора семьи. В отчёте Комитета Юго-Западного фронта сохранились рассказы агентов, разыскивавших группы беженцев для дальнейшей перевозки. Сведения приходилось получать у частных лиц и у самих прибывших, поскольку в пунктах отсутствовали справочные конторы. Агент сначала должен был найти людей, а затем выяснить, готовы ли они следовать дальше.[9]
Проводник Квасницкий описывал семьи, остановившиеся в лесу и устроившие временные жилища из досок и молодого леса. Одни старались продать скот и лошадей, другие чинили и стирали бельё. Хозяева оставляли семью в таком лагере и ездили разведать, можно ли вернуться в родное селение. Решение об отправке поездом откладывалось, пока оставалась надежда восстановить прежнюю жизнь.[9]
В его сообщении возвращавшиеся из разведки рассказывали, что дома превратились в пепелища. После этого они завершали оставшиеся дела и готовились к погрузке. Для администрации длительная остановка выглядела затруднением эвакуации; для семьи она была попыткой сохранить имущество, выяснить положение дома и принять решение на основании доступных сведений.[9]
Такие записи сохраняют беженцев как действующих людей. Они искали работу, передавали сведения друг другу, выбирали знакомые адреса и создавали организации помощи. Возможности выбора оставались ограничены войной, распоряжениями властей и бедностью. Но внутри этих ограничений существовали собственные планы, которые могли расходиться с заранее установленной схемой расселения.[9][12][13]
Последствия революции и возвращение
После 1917 года возвращение осложнили Гражданская война, новые границы, советско-польская война и голод 1921–1922 годов. Прекращение оккупации открывало путь к родным местам, но дорога зависела от договорённостей и текущего положения на территориях, через которые следовало ехать. Часть людей возвращалась, другие оставались в новых местах или переживали новое перемещение.[1]
Вопрос о возвращении был предусмотрен ещё программой 1915 года: закон включал обратное водворение и восстановление хозяйств в круг задач Особого совещания. Однако к моменту возможного отъезда изменились власти, границы и положение самих семей. Для обустроившихся в тылу возникал выбор между восстановлением старого хозяйства и уже найденной работой и жильём. Продолжительность перемещения определялась не одной датой окончания войны.[2][9]
История беженцев связывает военные решения с жизнью гражданского населения. Распоряжение об уходе требовало транспорта и места назначения; ассигнование — работающей столовой, жилья и людей, способных организовать помощь. Местные документы сохраняют конкретные звенья этой связи: семью у станции, просьбу о работе, письмо губернатора и решение комитета. Их совокупность раскрывает, как война меняла повседневную жизнь далеко за линией фронта.[6][4][12][3]
См. также
- Финансирование Первой мировой войны в Российской империи
- Военнопленные в России в годы Первой мировой войны
Примечания
- ↑ 1,0 1,1 1,2 1,3 Peeling S. Refugees (Russian Empire) // 1914–1918-online. International Encyclopedia of the First World War. Freie Universität Berlin, 8 октября 2014. DOI:10.15463/ie1418.10235. Разделы о происхождении перемещений, численности, помощи и последствиях войны.
- ↑ 2,00 2,01 2,02 2,03 2,04 2,05 2,06 2,07 2,08 2,09 2,10 2,11 2,12 2,13 2,14 Закон и Положение об обеспечении нужд беженцев, 30 августа 1915 года // Собрание узаконений и распоряжений правительства. 1915. № 242. Ст. 1842. Выдержки опубликованы: Жванко Л. М. Біженство Першої світової війни в Україні: Документи і матеріали (1914–1918 рр.). Харків: ХНАМГ, 2010. Док. 43, с. 149–153. Полный сборник. Даты российских документов далее приводятся по старому стилю, если не оговорено иное.
- ↑ 3,00 3,01 3,02 3,03 3,04 3,05 3,06 3,07 3,08 3,09 3,10 3,11 3,12 Литовский комитет // Югобеженец. Одесса, 1 ноября 1915. № 1. Перепечатано: Жванко Л. М. Біженство…. 2010. Док. 65, с. 174–175. Сборник документов.
- ↑ 4,0 4,1 4,2 4,3 Письмо харьковского губернатора М. В. Протасьева министру внутренних дел Н. Б. Щербатову, сентябрь 1915. Государственный архив Харьковской области (ДАХО), ф. 18, оп. 21, д. 10, л. 85–86. Публикация: Жванко Л. М. Біженство…. 2010. Док. 55, с. 163–164. Текст.
- ↑ GeoNames. Zdolbuniv, населённый пункт в Ровенской области; координаты 50.52205498, 26.24823293 округлены; CC BY 4.0; GeoNames. Odesa, населённый пункт, запись 698740; CC BY 4.0. Координаты для географической привязки карты.
- ↑ 6,0 6,1 6,2 6,3 6,4 6,5 6,6 6,7 Телеграмма главного начальника снабжения армий Юго-Западного фронта генерала Маврина начальникам округов и губернаторам, 8 июня 1915. Государственный архив Полтавской области (ДАПО), ф. 83, оп. 1, д. 143, л. 37–38 об. Публикация: Жванко Л. М. Біженство…. 2010. Док. 21, с. 129–130. Текст.
- ↑ 7,0 7,1 7,2 Телеграмма генерала Маврина Главному начальнику Киевского округа, волынскому и подольскому губернаторам, 19 июня 1915. ДАПО, ф. 83, оп. 1, д. 143, л. 41. Публикация: Жванко Л. М. Біженство…. 2010. Док. 22, с. 130–131. Текст.
- ↑ 8,0 8,1 Отношение Департамента железнодорожных дел Министерства финансов управляющему делами Особого совещания по устройству беженцев, 15 октября 1915. ДАХО, ф. 18, оп. 21, д. 11, л. 51–51 об. Публикация: Жванко Л. М. Біженство…. 2010. Док. 60, с. 169–170. Текст.
- ↑ 9,0 9,1 9,2 9,3 9,4 9,5 9,6 9,7 9,8 Отчёт и статистические материалы Комитета Юго-Западного фронта Всероссийского земского союза об эвакуации беженцев; составитель — статистик Ивченко. Центральный государственный исторический архив Украины, ф. 715, оп. 1, д. 3071, л. 1–22. Выдержки: Жванко Л. М. Біженство…. 2010. Док. 80, с. 193–199. Публикация.
- ↑ 10,0 10,1 10,2 10,3 10,4 10,5 Сообщение о прибытии и распределении беженцев // Волчанский земский листок. 5 сентября 1915. № 31. Публикация: Жванко Л. М. Біженство…. 2010. Док. 46, с. 154–155. Текст.
- ↑ 11,0 11,1 11,2 Рапорт Купянской уездной земской управы харьковскому губернатору, 24 сентября 1915. Подписан Д. Струменко. ДАХО, ф. 18, оп. 21, д. 10, л. 119. Публикация: Жванко Л. М. Біженство…. 2010. Док. 53, с. 161. Текст.
- ↑ 12,0 12,1 12,2 12,3 12,4 О переписке Харьковского отделения Татьянинского комитета с Советом съезда горнопромышленников Юга России // Горнозаводское дело. 31 января 1915. Цитируется письмо правления от 13 января 1915 № 943. Публикация: Жванко Л. М. Біженство…. 2010. Док. 10. Текст.
- ↑ 13,0 13,1 13,2 13,3 Прошение учредителей Общества для оказания помощи малороссийскому населению, пострадавшему от военных действий, харьковскому губернатору, сентябрь 1915. ДАХО, ф. 29, оп. 1, д. 693, л. 5–5 об. Публикация: Жванко Л. М. Біженство…. 2010. Док. 50, с. 158–159. Текст. Редакционный заголовок датирован 15 сентября, нотариальная запись — 7 сентября.
- ↑ 14,0 14,1 Постановления совещания врачей и санитарной исполнительной комиссии Одессы, 19 ноября 1915. § 35; заведующий Санитарным бюро А. Попов. Государственный архив Одесской области, ф. 16, оп. 92, д. 122, л. 14. Публикация: Жванко Л. М. Біженство…. 2010. Док. 70, с. 180–181. Текст.
- ↑ 15,0 15,1 15,2 Надсадный Д. В. Помощь беженцам в Петрограде во время Первой мировой войны: деятельность городского самоуправления и Всероссийского союза городов помощи больным и раненым воинам (1914–1917 гг.) // Известия Российского государственного педагогического университета им. А. И. Герцена. 2013. № 162. С. 30–37. Использованы с. 31–35; автор опирается на документы ЦГИА Санкт-Петербурга, муниципальные издания и прессу.