Военнопленные в России в годы Первой мировой войны
Плен военнослужащих Центральных держав, их содержание и труд в российском тылу, помощь и возвращение на родину.
- Регион
- Российская империя; Россия после 1917 года
- Область
- Военная и социальная история
- Период
- 1914–1922 годы
Военнопленные в России в годы Первой мировой войны — военнослужащие противостоявших России государств, захваченные русской армией и содержавшиеся в российском тылу. Большинство служило в многонациональной армии Австро-Венгрии; среди пленных были также военнослужащие Германии и Османской империи. По оценке историков Райнхарда Нахтигаля и Лены Радауэр, за время войны в российский плен попало около 2,4 млн человек. Это совокупное число захваченных, а не одновременная численность лагерей.[1]
Плен продолжался далеко за пределами фронтовой кампании. Люди, сложившие оружие в 1914–1916 годах, могли встретить в России падение монархии, обе революции 1917 года и Гражданскую войну. Для их возвращения требовались соглашения между правительствами, исправные железные дороги, продовольствие и суда. Крупные международные операции репатриации завершались в начале 1920-х годов; часть бывших пленных осталась в России.[1][2]
Их история связана с жизнью российских городов и деревень: размещением тысяч прибывших, эпидемиями, наймом работников, дороговизной и повседневными встречами людей разных языков. Военный плен объединял принуждение со множеством местных отношений — между комендантом и лагерем, хозяином и работником, больным и врачом, пленным и семьёй, ожидавшей от него письма. Положение офицера, рабочего на железнодорожной стройке и солдата, размещённого в крестьянском хозяйстве, различалось весьма существенно.[3]
Омск, Новониколаевск и Сретенск — сибирские города, лагерные эпизоды в которых рассмотрены в статье. Метки показывают положение городов.[4]
От захвата к жизни в тылу
Пленные поступали в тыл неравномерно, вслед за крупными операциями. Особенно значительные группы появились после боёв в Галиции, капитуляции австро-венгерской крепости Перемышль в 1915 году и русского наступления 1916 года. Массовая сдача соединений создавала иную задачу, чем захват нескольких человек: следовало одновременно организовать охрану, питание, регистрацию, медицинскую помощь и перевозку тысяч военнослужащих.[1]
Государственная принадлежность армии не совпадала с языком каждого солдата. В австро-венгерских частях служили немцы, венгры, чехи, словаки, поляки, южные славяне, румыны и представители других групп. Российская администрация пыталась использовать национальные различия в политических целях. Славян выделяли в особые категории, рассчитывая на их сочувствие России или участие в национальных формированиях. Провести это разделение последовательно было трудно: происхождение, самоопределение и политический выбор конкретного человека могли расходиться с административной записью.[1]
Масштаб плена быстро превратил временную эвакуацию в самостоятельную систему. В ней были сборные пункты у фронта, железнодорожные эшелоны, лагеря, лазареты и рабочие команды. Один человек за годы заключения мог пройти через несколько таких мест. Название лагеря в письме обозначало лишь один этап его пути; рабочая команда могла находиться далеко от лагерной канцелярии, продолжавшей вести учёт.[3]
Уже дорога делала судьбы неравными. Раненому требовалось лечение, истощённому — питание, человеку без подходящей одежды — защита от холода. Эшелон одновременно перевозил людей и зависел от станционного снабжения. Перебои в выдаче денег или продовольствия сказывались на пассажирах сразу, задолго до прибытия в постоянное место содержания. В воспоминаниях о плене железнодорожный переезд поэтому нередко занимает столь же большое место, как и жизнь за оградой.[3]
Дорога, станции и распределение
Важными распределительными пунктами были Дарница под Киевом и места размещения пленных в Москве. Здесь начиналось дальнейшее расселение по внутренним районам империи. Значительная часть прибывших направлялась в Сибирь и на Дальний Восток; другие попадали в губернии Европейской России и Туркестан. География содержания охватывала разные климатические условия, городскую инфраструктуру и возможности местного снабжения.[1]
Эльза Брандстрём, работавшая со шведскими организациями помощи, описала перевозку в товарных вагонах, тесноту, недостаток мытья и зависимость от транспортной охраны. Её рассказ связывает опасности дороги в одну цепь: скученность облегчала распространение паразитов, длительная поездка затрудняла уход за заболевшими, а отсутствие своевременной медицинской помощи ухудшало их состояние. Такие наблюдения передают прежде всего опыт неблагополучных перевозок, с которыми сталкивались участники помощи.[3]
В её книге неоднократно появляется станционный кипяток. Горячая вода позволяла приготовить питьё даже там, где нормальная раздача пищи срывалась. Доступ к ней зависел от остановки и разрешения выйти из вагона. Эта небольшая подробность показывает устройство снабжения лучше общего слова «эшелон»: поезд состоял из людей, которым требовались вода, топливо для её нагрева, время на получение и возможность донести её обратно.[3]
На транспорт действовали и встречные потоки военного времени. Поезда перевозили войска, раненых, беженцев и грузы; станции становились местом длительного ожидания. Переезд через огромную территорию растягивал расстояние между пленным и его прежней жизнью. Для семьи он превращался также в информационный разрыв: известие о захвате, новая почтовая запись и очередной перевод человека могли приходить с разной скоростью.[3]
Учёт требовал устойчивого написания имени, воинского звания и адреса. Международные правила предусматривали сведения о переводах, госпитализации, обмене, побеге и смерти. На практике судьба человека проходила через несколько канцелярий и языков. Поэтому лагерная история включает не только материальные условия, но и работу со списками: от правильной записи зависела возможность разыскать пленного, передать ему деньги и сообщить близким о его положении.[5]
Международные правила и различия в положении
Гаагское положение 1907 года определяло военнопленных как находящихся во власти неприятельского правительства. Ответственность за них возлагалась на государство, захватившее их военнослужащих. Статья 4 требовала гуманного обращения и сохраняла за пленным личные вещи, за исключением оружия, лошадей и военных бумаг. Это была нормативная рамка, к которой обращались дипломаты и организации помощи при обсуждении конкретных нарушений.[6]
Место содержания могло быть городом, крепостью, лагерем или иной ограниченной территорией. Международное правило допускало интернирование и установление границ передвижения. Повседневный режим определялся военными законами и распоряжениями удерживающей стороны. В этой конструкции сосуществовали государственная обязанность содержать пленных и дисциплинарная власть над ними; свобода передвижения зависела от режима конкретного места.[6]
Особое значение имел чин. Гаагское положение освобождало офицеров от обязательного труда и предусматривало им денежное содержание по установленному правилу. Для нижних чинов допускался труд с учётом звания и способностей. Различие закладывалось в саму организацию плена: одни зависели преимущественно от рациона и трудового назначения, другие получали денежное содержание и располагали большим временем для самостоятельных занятий.[6]
Питание, размещение и одежда, при отсутствии специального соглашения, должны были предоставляться на тех же основаниях, что и войскам удерживающего государства. Реальное исполнение зависело от снабжения и контроля. Норма о содержании указывала ответственного, но мешок муки, топливо для барака или лекарство должны были пройти через конкретные ведомства и местную администрацию. Именно здесь общие обязательства сталкивались с возможностями тыла и решениями исполнителей.[6][3]
Различия сохранялись и внутри офицерской среды: возможность получать переводы, покупать вещи и объединять средства изменяла бытовое положение. Денежное довольствие защищало от части трудностей, пока за него удавалось приобрести продукты. С ростом цен фиксированная выплата давала всё меньше. Материальная обеспеченность тем самым зависела одновременно от чина, хозяйственного положения лагеря и помощи извне.[3]
Размещение и повседневное снабжение
Для размещения использовали казармы, склады, хозяйственные постройки и специально приспособленные помещения. В первые месяцы война требовала больше мест, чем могла быстро предоставить существующая инфраструктура. В книге Брандстрём рядом стоят описания достаточно устроенных лагерей и помещений, где было тесно, сыро и трудно поддерживать чистоту. За одинаковым словом «лагерь» скрывались разные возможности разместить спальные места, обогреть помещение и отделить больных.[3]
Снабжение складывалось из повторяющихся действий. Следовало доставить продукты, сохранить их, приготовить пищу и распределить порции. Для отопления требовались топливо и исправные печи; для гигиены — вода, баня, стирка и смена белья. Неполадка в одном звене отражалась на других: отсутствие топлива затрудняло приготовление еды и мытьё, а нехватка одежды делала опаснее выход на работу. Устойчивое содержание большого числа людей требовало постоянного хозяйственного обслуживания.[3]
Пленные участвовали в поддержании лагерной жизни, устраивали мастерские, ремонтировали вещи, готовили и организовывали взаимную помощь. Эти занятия могли улучшать быт, но их результат зависел от доступных инструментов, материалов и разрешений. Способность изготовить кровать или починить обувь приобретала самостоятельную ценность там, где обычное снабжение не покрывало нужд. Вынужденная община постепенно создавала собственное разделение занятий.[3]
Денежные и вещевые посылки помогали заполнить пробелы. Семейный перевод мог превратиться в еду или одежду; коллективная помощь позволяла поддержать тех, кому ничего не присылали. При этом адрес и доставка были частью самой помощи. Посылка, направленная по старому месту содержания, задерживалась вслед за переводом пленного. Почтовая связь служила и материальным каналом, и способом сохранить отношения с домом.[5][3]
Важным различием оставалось положение больных. Человек, способный работать и покупать недостающее, имел больше способов поддержать себя. Болезнь одновременно уменьшала эти возможности и увеличивала потребности. Забота о неработоспособных проверяла всю систему: качество лагерной медицины, доступ к госпиталю, деятельность благотворительных организаций и готовность администрации своевременно освободить человека от работы.[3]
Эпидемии и смертность
Эпидемические болезни стали одной из главных опасностей плена. Скученность, недостаточная санитария и питание, перевозка заболевших и нехватка медицинского ухода усиливали друг друга. Особенно тяжёлые эпизоды связаны с Новониколаевском, Омском, Сретенском и Тоцким лагерем. Тоцкое находилось в Оренбургском крае; бедствия лагерей охватывали как Сибирь, так и Европейскую Россию.[1][3]
Описание эпидемии включает несколько разных процессов: появление инфекции, распространение среди размещённых людей, выделение больных и организацию ухода. Для ослабленного пленного опасность составляла и сама дорога в лечебное учреждение. Брандстрём рассказывала о больных, которым недоставало тёплой одежды и сил для перевозки. Её свидетельство делает медицинскую помощь частью транспортного и хозяйственного устройства плена.[3]
Масштаб потерь восстанавливается по неполным документам. В исследованиях встречаются как зарегистрированные смерти, так и расчёты разницы между захваченными и вернувшимися. Вторая величина включает также людей, чья дальнейшая судьба не прослежена. Вурцер приводит оценку Ричарда Спида в 400–600 тысяч умерших и отдельно рассматривает неполноту регистрации и судьбы пропавших. Это исследовательская оценка общего масштаба потерь; именные списки подтверждают конкретные случаи.[7]
Различия между лагерями объясняют, почему единая средняя цифра лишь отчасти передаёт риск. На него влияли момент прибытия, перенесённые болезни, скученность и доступность помощи. История конкретного места нуждается в собственных списках, медицинских сведениях и датировке. Сохранившиеся кладбища и именные записи относятся к людям и отдельным периодам; общая оценка потерь отвечает уже на другой вопрос — о размере катастрофы в масштабе всей системы.[7]
Труд пленных и российское хозяйство
Статья 6 Гаагского положения разрешала использовать труд пленных с учётом чина и пригодности, освобождая офицеров от принудительного назначения. Она ограничивала чрезмерность работ и их связь с военными операциями. Предусматривались работы для государства, других общественных учреждений, частных лиц и на собственный счёт. Поэтому за словосочетанием «труд военнопленных» стояли разные отношения найма, обеспечения и надзора.[8]
Оплата также имела несколько уровней. Для государственных работ правило связывало её с расценками на аналогичный труд солдат удерживающей стороны; для других работ условия согласовывались с военными властями. Заработок должен был улучшать положение пленного, а остаток после предусмотренных вычетов выплачиваться при освобождении. В хозяйственной практике между суммой, выплаченной работодателем, и деньгами в руках работника стояли расходы на содержание, перевозку и охрану.[8][3]
Работников направляли в сельское хозяйство, промышленность, лесные промыслы, на строительство и транспорт. Массовое использование особенно расширилось к 1916 году. Часть пленных покидала лагеря на длительный срок; повседневная жизнь перемещалась в хозяйство или рабочую команду. Военная администрация сохраняла отношение к их учёту, а непосредственное обеспечение и надзор могли зависеть от гражданских властей и нанимателя.[1][3]
В книге Брандстрём сельская работа разделена на несколько существенно разных случаев. Пленный в небольшом крестьянском хозяйстве мог жить вместе с семьёй хозяина и работать рядом с ней. На крупном имении действовали групповые размещение и охрана. На удалённой стройке расстояние до жилья, медицинской помощи и торговых мест становилось отдельным фактором риска. Устройство рабочего места меняло и степень повседневной свободы, и возможности договориться о пище или отдыхе.[3]
Она отмечала также несоответствие назначения прежней профессии. Человека, имевшего образование или ремесло, могли отправить на непривычную физическую работу. Напротив, подходящий навык позволял получить более устойчивое положение: чинить инвентарь, работать в мастерской, лечить животных или помогать в хозяйственных расчётах. Профессиональные знания становились ресурсом взаимодействия с местным населением, хотя распределение рабочей силы далеко не всегда учитывало их.[3]
Отношения с хозяином складывались по-разному. В мемуарном источнике встречаются забота и привязанность, но также побои, недокорм и чрезмерные требования. Пленный располагал меньшими возможностями отказаться от условий, чем свободный работник. Его перемещение зависело от распоряжений администрации, жалоба требовала доступа к представителю власти, а болезнь могла лишить заработка. Принудительное положение оставалось основой этих отношений даже там, где совместная жизнь становилась менее формальной.[3]
Железнодорожная стройка и пределы снабжения
Особенно тяжёлую известность получил труд на Мурманской железной дороге. Строительство линии к северным морским сообщениям велось в трудных природных условиях и имело большое значение для военного снабжения. Для работников это означало удалённые участки, сезонные крайности погоды и зависимость от организации подвоза. Возможность доставить инструмент и рельсы должна была сопровождаться доставкой еды, одежды и лекарств.[3]
Брандстрём описала незащищённое жильё, работу в мокрой одежде, истощение и трудность вывоза больных. В её рассказе стройка является примером разрыва между выделением средств и фактическим обеспечением человека. При удалённости рабочих мест недостаток надзора за исполнителями увеличивал цену каждого сбоя. Больной мог нуждаться не только в приёме врача, но и в длительном переезде к нему.[3]
Её книга передаёт и дипломатическую сторону дела: сведения об условиях поступали через вернувшихся и бежавших, после чего следовали протесты и переговоры о посещении работ представителями нейтральной державы. Доступ наблюдателя к лагерю или стройке был самостоятельным предметом спора. Проверить жалобу означало добиться поездки, увидеть место и связать сообщение с конкретным ответственным учреждением.[3]
Опыт стройки вошёл в послевоенную память о плене как один из наиболее тяжёлых. Вурцер обращал внимание на распространение рассказов о ней и у авторов, лично там не находившихся. Это придаёт особую ценность документам о конкретных рабочих командах: месту назначения, времени службы, переводу в лечебное учреждение и исходу болезни. Личная память сохраняла переживание, а учётные документы позволяли проследить отдельный путь.[7]
Деньги, цены и возможности заработка
Материальная сторона плена была связана с военной экономикой России. Мобилизация меняла рынок труда, снабжение и цены. Деньги на содержание, офицерское довольствие, заработок и семейные переводы поступали из разных источников, но тратились в хозяйстве, где стоимость продуктов и вещей возрастала. Пленному были нужны доступные товары, место покупки и разрешение их приобрести.[3][9]
Для офицера фиксированное денежное содержание могло постепенно терять покупательную силу. Для работающего солдата значение имели вычеты и то, какая часть платы действительно выдавалась ему. Для заболевшего существенным становился запас денег или поддержка товарищей. В одном месте заработок открывал возможность покупать дополнительную пищу, в другом удалённость торговли делала этот способ поддержки почти недоступным.[3]
В лагерях появлялись небольшие мастерские и платные услуги. Работа позволяла занять время, приобрести необходимое и наладить обмен с окружающим населением. Существование такого хозяйства зависело от разрешений и местного спроса. Его масштаб был иным, чем у принудительных рабочих команд: изготовление вещи на продажу, лагерное самообслуживание и работа на крупной стройке представляли три разных способа использования труда.[3]
Военное хозяйство нуждалось в работниках, но само содержание пленных также потребляло ресурсы. Требовались продовольствие, транспорт, помещения и административный персонал. Даже полезный хозяйству труд сочетался с расходами на организацию и поддержание жизни работников. На уровне отдельного лагеря это проявлялось в вопросах, кому оплачивать перевозку, кто выдаёт паёк и куда направлять больного.[3][8]
Нейтральные посредники и помощь
Международная помощь соединяла дипломатическое представительство, посещение мест содержания и материальную поддержку. Представители нейтральных государств могли передавать жалобы и обсуждать условия с властями. В 1917 году изменение участия государств в войне затронуло эту систему: после вступления США в конфликт прежние функции защиты германских и австро-венгерских интересов перешли к Швеции и Дании соответственно.[1]
Общества помощи собирали средства и вещи, поддерживали переписку и добивались доступа к пленным. Брандстрём описала деятельность шведского Красного Креста, участие других национальных организаций, книжную помощь и распределение пожертвований. Тёплая одежда, бельё и продовольствие имели непосредственное значение для выживания; книги и учебные материалы помогали переносить длительное ожидание.[3]
Гаагское положение предусматривало содействие законно учреждённым обществам помощи и возможность допуска их уполномоченных. Такой допуск зависел от военного разрешения и соблюдения установленного порядка. Формальное признание гуманитарной задачи поэтому сочеталось с переговорами о каждой поездке и практическими ограничениями. Работа посредника включала получение разрешения, путешествие, сбор сведений и обращение к учреждению, способному исправить положение.[5]
Розыск был отдельной формой помощи. Международные правила предполагали индивидуальную карточку с именем, частью, званием, местом происхождения и сведениями о пленении, ранениях и смерти. Письма, денежные переводы и посылки получали почтовые льготы. Эти положения создавали каналы связи между людьми, которых разделяли фронт и государственные границы, однако действующая связь требовала правильного адреса и передачи актуальных сведений.[5]
Лагерная нужда распределялась неравномерно. Человек с постоянной поддержкой из дома имел дополнительные возможности, а другой мог годами зависеть от общего снабжения. Коллективные пожертвования и помощь нуждающимся частично сглаживали эту разницу. Для наблюдателей важными вопросами становились не только общий объём помощи, но и её распределение между офицерами и нижними чинами, здоровыми и больными, лагерями и удалёнными рабочими командами.[3]
Занятия, общины и ожидание
Длительный плен создавал избыток вынужденного времени, особенно у освобождённых от обязательного труда офицеров. В лагерях устраивали занятия, театральные представления, концерты и спортивные объединения. Их существование зависело от инициативы самих заключённых, состава группы и допуска администрации. Подобная деятельность давала повседневный распорядок и возможность сохранять навыки, которые прежде связывались с профессией или образованием.[3]
Конкретный след этой жизни сохранился в рукописном журнале офицерского лагеря в Раздольном близ Владивостока. В июле 1917 года кавалерийский капитан, названный в публикации Габ. Бр. Фосика, объяснял товарищам своё понимание спорта. Историк Джеральд Дэвис обнаружил журнал в германском военном архиве и опубликовал перевод статьи. Единственный рукописный экземпляр журнала «S’Vogerl» передавался между читателями.[10]
Капитан связывал спорт с добровольным усилием, правилами и самообладанием. В короткой формуле он писал: «Самообладание придаёт ему красоту» — перевод соответствующих слов из опубликованного Дэвисом английского текста. Для автора было существенно различие между навязанной повинностью и занятием, которое человек выбирает сам. Защита спорта становилась способом обосновать самостоятельное устройство жизни в ограниченном пространстве.[10]
Другой пример Вурцер нашёл в дневнике офицера, содержавшегося в Берёзовке. В январе 1915 года тот начал учить стенографию и английский язык, выполнял упражнения, а затем всё чаще использовал стенографические знаки в собственном дневнике. Это прослеживаемое изменение привычки показывает, как учебное занятие превращалось в длительный личный труд. Масштаб отдельных курсов и настойчивость их участников различались.[7]
Вещи, изготовленные в плену, лагерные журналы и программы представлений сохраняют следы такого самообустройства. Для их понимания важны автор, аудитория и условия создания. Офицерский журнал отражает среду людей с определённым образованием и досугом; предмет из рабочей команды связан с иным режимом. Эти источники дополняют административные списки, позволяя увидеть, чем люди наполняли время между официальными распоряжениями.[10][3]
Революция и изменение зависимости
Революции 1917 года изменили власть и режим содержания. Старые правила исполнялись менее устойчиво, расширялись возможности передвижения и самостоятельной работы, а снабжение ухудшалось. В рассказе Брандстрём изменение положения пленных связано одновременно с политической свободой и материальной незащищённостью: формальное ослабление ограничений сопровождалось необходимостью самим добывать средства к жизни.[3]
Переход к заработку требовал найти нанимателя, договориться о плате и получить доступ к жилью и продовольствию. Для здорового ремесленника это могло открыть возможности. Для больного, не владевшего языком или находившегося в отдалённом месте, те же перемены увеличивали уязвимость. Прежнее лагерное обеспечение могло быть плохим, но его исчезновение оставляло человека без привычного канала получения пищи.[3]
Среди пленных существовали разные политические ориентации. Часть участвовала в национальных формированиях, другие включились в революционное движение или вооружённую борьбу; многие стремились прежде всего вернуться домой. Эти решения зависели от собственной биографии и меняющейся обстановки. Человек мог оставаться в прежнем месте не из политической убеждённости, а из-за отсутствия транспорта или денег.[1]
Для семьи возвращение также стало сложнее. За время плена менялись государства и границы, а прежняя армия могла прекратить существование. Следовало определить место назначения и орган, который признаёт документы и принимает человека. Вопрос «куда отправить» включал правовую принадлежность, доступный маршрут и желание самого бывшего пленного. Международная репатриация сталкивалась со всеми этими задачами одновременно.[3]
Обмен во время войны
Возвращение части пленных началось до завершения войны, через соглашения об обмене тяжело больных и неспособных к дальнейшей службе. Нейтральные страны участвовали в переговорах и приёме отдельных категорий. Перемещение инвалидов требовало медицинского отбора, подтверждения права на обмен и согласования перевозки. Эти операции охватывали ограниченные группы и не освобождали основную массу людей.[3]
Характер переговоров виден в телеграмме американского посла Дэвида Фрэнсиса от 6 ноября 1917 года. Он сообщал из Петрограда, что российский министр иностранных дел вновь подтвердил указание делегации обсуждать обмен инвалидов. По переданному послом объяснению, российская сторона стремилась ограничить его смертельно больными либо несомненно непригодными к дальнейшей службе, тогда как британская практика учитывала и длительность заключения.[11]
Документ показывает столкновение двух оснований освобождения: состояния здоровья и длительности пребывания в плену. Правительства опасались возвращения противнику боеспособных людей и согласовывали круг подлежащих обмену. Поэтому медицинская категория имела прямое политическое значение. Даже когда принцип обмена признавался, его границы оставались предметом переговоров.[11]
Гражданская война и задержка возвращения
Мирные соглашения 1918 года открыли возможность массового возвращения, однако исполнение шло по-разному в Европейской России и Сибири. Вооружённая борьба, смена властей и разрыв транспортных связей задерживали движение. Отдалённые места содержания зависели от контроля над железной дорогой и от наличия продовольствия на пути. Завершение международной войны и окончание плена оказались разнесены во времени.[3]
В Сибири на возвращение влияли действия национальных воинских формирований и держав, участвовавших в интервенции. Для бывшего пленного решение о выезде могло находиться у власти, с которой его прежнее правительство не имело устойчивых отношений. Приход новой администрации менял документы, разрешения и порядок снабжения. Лагерная ограда могла ослабнуть, тогда как путь домой оставался перекрыт войной.[3]
Для вывоза через Владивосток требовалось сначала собрать людей и перевезти их к порту. Затем следовали ожидание судна, проверка списков, санитарные процедуры и морское путешествие. Наличие свободного судна решало лишь часть задачи: люди должны были пережить ожидание и добраться до причала. Длительное пребывание в транзитном пункте порождало собственные потребности в еде, помещении и лечении.[12]
Очередь на эвакуацию: решения 1919–1920 годов
Документы Верховного экономического совета Антанты позволяют проследить, как политические приоритеты превращались в порядок отправки. В британской записке от 5 января 1920 года пересказывалось решение 27 сентября 1919 года создать межсоюзную комиссию для репатриации германских, австрийских и венгерских пленных из Сибири. Одновременно устанавливалась первоочередная эвакуация чехословацких войск. В начале октября к приоритетным группам добавили поляков, южных славян и румын.[12]
Состав комиссии также расширялся: к первоначальным представителям присоединился японский офицер, обсуждалось участие политических и финансовых специалистов. Практическое внимание, по британской оценке, сосредоточилось на союзных формированиях. Для них искали транспорт и финансирование, а бывшие военнослужащие противника ожидали следующей очереди. Таким образом, прекращение боевых действий не устранило разделения людей на политически предпочтительные категории.[12]
Записка оценивала численность приоритетных групп примерно в 72 тысячи: 54 тысячи чехословаков, 12 тысяч поляков, 4 тысячи южных славян и 2 тысячи румын. Эти числа относятся к конкретному планированию эвакуации в начале 1920 года. Они показывают размер первоочередной транспортной задачи, а не общий состав всех лагерей Сибири или численность каждой группы за годы войны.[12]
Предварительно расходы на вывоз этих людей делились между США и Британской империей поровну. Британское казначейство оценивало стоимость своей части — перевозки 36 тысяч человек — в 1,44 млн фунтов стерлингов. Участие Франции ещё обсуждалось. В записке отмечалось и отсутствие законченной организации сбора и подвоза людей во Владивосток. Денежное обязательство и морской транспорт должны были соединиться с работающей системой на суше.[12]
Для оставшихся германских, австрийских и венгерских пленных задержка означала ещё несколько месяцев ожидания. Британская делегация оценивала эту группу в 150–200 тысяч человек и считала её положение крайне тяжёлым. Оценка охватывала обозначенную в документе категорию и складывалась из тогдашних сведений. Авторы опасались, что без немедленного снабжения многие не доживут до своей очереди.[12]
Другой документ, письмо британского Министерства иностранных дел от 15 января 1920 года, передавал сведения Майлза Лэмпсона из Иркутска. В части Сибири, ещё не занятой большевиками, он насчитывал приблизительно 55 тысяч австрийских и 10 тысяч германских пленных. Географический охват этого сообщения был уже, чем у оценки 150–200 тысяч. Разница объясняется прежде всего тем, какую территорию и группу описывал каждый документ.[12]
В письме подчёркивалась срочность помощи на зиму. Даже создание новой комиссии могло запоздать; при наличии денег снабжение предлагалось организовать через уже действовавшие союзные миссии во Владивостоке. Обсуждалась специальная государственная ассигновка, причём возврат этих расходов считался маловероятным. Возникал вопрос, готовы ли правительства финансировать немедленное спасение людей, ранее служивших противнику.[12]
Британская сторона при этом сохраняла первенство эвакуации союзных групп. В одном документе соседствовали признание тяжёлого положения бывших противников и порядок, откладывавший их выезд. Эта связь решений помогает объяснить продолжительность плена: задержку создавали не только повреждённые пути, но и согласованная последовательность перевозок, распределение ответственности и отсутствие своевременного финансирования.[12]
Международная репатриация
В 1920 году возвращение получило более устойчивую международную организацию. Лига Наций привлекла Фритьофа Нансена к работе по репатриации пленных. МККК участвовал в переговорах с правительствами и организации маршрутов. На встрече в Берлине 18–19 мая 1920 года Нансен и представители германской, австрийской, венгерской и советской сторон согласовали порядок возвращения.[2][3]
Основные морские направления проходили по Балтийскому морю, из Новороссийска через проливы в Триест и из Владивостока в Триест. В балтийской системе использовали Нарву или Койвисто и германский Штеттин; наряду с морскими действовали железнодорожные маршруты через соседние государства. Каждый вариант требовал согласия транзитных властей и обеспечения людей в промежуточных пунктах.[2]
МККК составлял списки, содействовал оформлению удостоверений личности, организовывал транзитные пункты и санитарную обработку, участвовал во фрахтовании транспорта. Расходы распределялись между правительствами, Комитетом и Лигой Наций. Возвращение превращалось в последовательность проверяемых действий: установить личность, определить направление, получить проезд и обеспечить передачу людей следующему участнику перевозки.[2]
В исследовании Франсуа Бюньона приведён итог около 425 тысяч репатриированных под эгидой МККК российских, германских, австрийских, венгерских и турецких пленных. Эта совокупность включает движение в обоих направлениях. В неё входили и российские военнослужащие, возвращавшиеся из зарубежного плена. Масштаб самой международной операции поэтому шире вывоза только иностранных пленных с территории России.[2]
Для отдельных людей возвращение оставалось последним этапом многолетней зависимости от организаций и транспорта. Брандстрём описывала нехватку денег у государств, возникших после распада Австро-Венгрии, местное сопротивление отправке и недостаток железнодорожных средств. Соглашение между столицами позволяло начать работу, однако ещё требовало исполнения в пунктах, удалённых на тысячи километров.[3]
Судьбы и источники памяти
Домой возвращались люди с разным опытом: перенёсшие болезнь и сохранившие здоровье, работавшие в хозяйстве и годами жившие в офицерском лагере, участвовавшие в вооружённой борьбе и старавшиеся её избежать. За это время могли измениться семья, место жительства и государственная принадлежность родного края. У части возникли работа и личные связи в России; завершение массовой репатриации не охватывает все индивидуальные решения остаться.[3][1]
История плена сохранилась в документах разного назначения. Военная карточка фиксировала перемещения и официальный исход; письмо поддерживало связь с домом; дневник записывал повседневность; отчёт организации помощи обосновывал вмешательство. Дипломатическая записка начала 1920 года раскрывает государственные приоритеты, тогда как лагерный журнал 1917 года показывает самостоятельные занятия заключённых. Вместе они позволяют связать административную систему с личным опытом.[5][10][12]
Особое место занимают фотографии. Групповой снимок показывает одежду, размещение людей и способ их представления перед камерой, но сведения об именах, месте и времени требуют архивной записи. У фотографии Bain, помещённой в карточку статьи, сохранена общая подпись о германских и австрийских пленных в России; точный населённый пункт не указан. Поэтому она документирует присутствие группы пленных, а бытовые условия конкретного лагеря раскрывают другие источники.[13]
Плен стал частью истории российского тыла: он связывал фронт с городскими учреждениями и сельским хозяйством, международные правила — с местными исполнителями, военное снабжение — с жизнью человека. Его окончание потребовало совместить политическое соглашение с едой, документами и транспортом. Именно это соединение объясняет, почему для многих окончание войны ещё долго оставалось ожиданием дороги домой.[3][12]
См. также
- Беженцы Первой мировой войны в Российской империи
- Тематический портал: Государство, общество и право
Примечания
- ↑ 1,00 1,01 1,02 1,03 1,04 1,05 1,06 1,07 1,08 1,09 Nachtigal R., Radauer L. Prisoners of War (Russian Empire) // 1914–1918-online. International Encyclopedia of the First World War. Freie Universität Berlin, 8 октября 2014. DOI:10.15463/ie1418.10386. Разделы о составе пленных, устройстве лагерей, труде, революции и репатриации; примечания к оценкам численности.
- ↑ 2,0 2,1 2,2 2,3 2,4 Бюньон Ф. В аду окопной войны: Международный Комитет Красного Креста и Первая мировая война (1914–1922). МККК, русское издание 2020. Гл. 6, особенно с. 91, 94–95. Нумерация страниц печатная.
- ↑ 3,00 3,01 3,02 3,03 3,04 3,05 3,06 3,07 3,08 3,09 3,10 3,11 3,12 3,13 3,14 3,15 3,16 3,17 3,18 3,19 3,20 3,21 3,22 3,23 3,24 3,25 3,26 3,27 3,28 3,29 3,30 3,31 3,32 3,33 3,34 3,35 3,36 3,37 3,38 3,39 3,40 Brändström E. Unter Kriegsgefangenen in Rußland und Sibirien 1914–1920. Berlin: Deutsche Verlagsgesellschaft für Politik und Geschichte, 1922. Скан немецкого издания. Особенно с. 18–32, 41–63, 75–92, 106–131. Книга участницы гуманитарной помощи; её наблюдения и приведённые ею оценки различаются по характеру доказательств.
- ↑ GeoNames. Омск, населённый пункт; координаты 54.9924375695, 73.3685874939 округлены; CC BY 4.0; GeoNames. Novosibirsk, историческое название Novonikolayevsk, населённый пункт, запись 1496747; CC BY 4.0; Командировка.ру. Сретенск, Забайкальский край; GPS N 52°14′46,428″ E 117°42′42,264″; перевод в десятичные градусы и округление. Координаты для географической привязки карты.
- ↑ 5,0 5,1 5,2 5,3 5,4 Положение о законах и обычаях сухопутной войны, приложение к IV Гаагской конвенции, 18 октября 1907. Ст. 14–16, 19. Английский текст в собрании Avalon Project, Yale Law School.
- ↑ 6,0 6,1 6,2 6,3 Положение о законах и обычаях сухопутной войны, 1907. Ст. 4–9, 17, 20. Текст приложения к IV Гаагской конвенции.
- ↑ 7,0 7,1 7,2 7,3 Wurzer G. Die Kriegsgefangenen der Mittelmächte in Rußland im Ersten Weltkrieg. Dissertation. Universität Tübingen, 2000. Использованы разделы 4.6, с. 74–79; 5.2.4, с. 199–201; 6.1–6.5, с. 312–338. Нумерация страниц печатная. Оценка Ричарда Спида приводится по Вурцеру, с. 74–75; оригинал монографии Спида здесь не цитируется непосредственно.
- ↑ 8,0 8,1 8,2 Положение о законах и обычаях сухопутной войны, 1907. Ст. 6. Текст приложения к IV Гаагской конвенции.
- ↑ Gatrell P. Organization of War Economies (Russian Empire) // 1914–1918-online. International Encyclopedia of the First World War. Опубликовано 18 декабря 2014, обновлено 8 января 2017. DOI:10.15463/ie1418.10513. Разделы о рабочей силе, мобилизации хозяйства и снабжении. Макроэкономический контекст рассматривается отдельно от лагерных свидетельств.
- ↑ 10,0 10,1 10,2 10,3 Davis G. H. Sport in Siberia, 1917: A Rare Document // Journal of Sport History. Vol. 8, No. 1, Spring 1981. P. 111–114. Введение исследователя и английский перевод лагерного текста капитана Gab. Br. Fosika «On Sport», июль 1917. Электронная копия LA84 Foundation.
- ↑ 11,0 11,1 The Ambassador in Russia (Francis) to the Secretary of State. Петроград, 6 ноября 1917, 20:00. Telegram 1956, File No. 763.72114/3020 // Papers Relating to the Foreign Relations of the United States, 1918, Supplement 2, The World War. С. 639–640. Дипломатическая передача позиции российского министра, а не полный текст межгосударственного соглашения.
- ↑ 12,00 12,01 12,02 12,03 12,04 12,05 12,06 12,07 12,08 12,09 12,10 Supreme Economic Council: Thirty-second Meeting, 6–7 February 1920 // Papers Relating to the Foreign Relations of the United States, The Paris Peace Conference, 1919. Vol. X. Appendix 324: Note by the British Delegation on the Present Position of the Repatriation of Prisoners of War in Siberia, 5 января 1920, с. 772–774; Appendix 325: письмо Джеральда Спайсера от 15 января 1920, с. 774–775. Британские оценки и предложения начала 1920 года, опубликованные в американском дипломатическом собрании.
- ↑ Library of Congress. German & Austrian prisoners in Russia. Bain News Service. LCCN2014698318; digital ID ggbain.18281. Стеклянный негатив; архивная датировка приблизительная. Цифровая копия и сведения о правах. Место съёмки каталогом не уточнено.