Война за испанское наследство и морское каперство

Война за испанское наследство и морское каперство

Копия каперской комиссии Морица Нассауского для Йохана де Моора, 1 июня 1618 года. Национальный архив Нидерландов, 1.01.46, № 2425. Документ предшествует войне 1701—1714 годов и показывает юридическую форму разрешения на частную морскую войну, а не конкретную комиссию этой войны.

Комиссии, частное снаряжение судов, захват призов, судебное разбирательство и распределение выручки в морской войне 1701—1714 годов

Тип

Частная вооружённая война на море и призовое судопроизводство

Начало

1701

Окончание

1714

Место

Атлантика, Карибское море, побережья Европы и Америки

Итог

Рост частной призовой войны и издержек морской торговли; исход войны определялся совокупностью сухопутных, морских, финансовых и дипломатических факторов

Военный контекст

Раздел

Морская история

Война

Война за испанское наследство

Морская война и торговля

Война за испанское наследство · Испанская торговля с Индиями · Пиратство и каперство: правовые различия

Морское каперство в годы Войны за испанское наследство было формой частной вооружённой войны на море, разрешённой государством и связанной с системой призовых судов. В отличие от регулярного военного корабля каперское судно снаряжали частные владельцы, рассчитывавшие вернуть вложения через продажу законно осуждённых призов. В отличие от пирата его командир действовал по комиссии, против определённого противника и подлежал адмиралтейской юрисдикции. Эти различия не гарантировали аккуратного поведения в каждом рейсе, но были основой, по которой современники решали, являлся ли захват военным призом, частным разбоем или нарушением нейтральной торговли.

Каперство соединяло интересы короны, портовых властей, судовладельцев, купцов, командиров и моряков. Государство получало дополнительную силу против торговли неприятеля, не оплачивая весь флот из казны; инвесторы принимали риск безрезультатного рейса, гибели или судебного отказа; экипаж обменивал жалованье и опасность на надежду получить долю добычи. Поэтому история каперства не сводится к перечню захваченных кораблей. Она включает комиссию, обеспечение, набор команды, доставку приза, доказательства в суде, возможную апелляцию, продажу и распределение выручки.

Сопоставление британского колониального, французского и испанского материала показывает, что общая логика комиссии, призового разбирательства и частного капитала воплощалась по-разному. Французская корона могла одновременно поощрять корсаров, отдавать частным предприятиям королевские корабли и людей и ограничивать их ради потребностей линейного флота. Испано-французская ордонанса 1702 года, напротив, соединяла союзные порты и призовые процедуры, не отменяя различий между двумя правопорядками. Поэтому каперство было не «дешёвым флотом» с неизменными правилами, а подвижным компромиссом между государственной стратегией, портовой экономикой, дипломатией и ожиданиями инвесторов.

Между военным кораблём и пиратом

В документах начала XVIII века юридический статус зависел не от того, принадлежало ли судно частному лицу, а от полномочия, цели и последующего контроля. Комиссия разрешала нападать на суда и имущество неприятеля в пределах, заданных властью. Владелец вносил обеспечение, а командир получал инструкции. Захват ещё не создавал бесспорного права собственности: это право возникало после решения призового суда. Судно без признанной комиссии либо судно, вышедшее за её пределы, рисковало утратить защиту, которую капер отличал от пирата.

Терминология при этом была подвижной. «Частный военный корабль», «капер» и «судно с письмом марки» могли обозначать близкие, но не всегда тождественные формы. Торговое судно с письмом марки прежде всего перевозило груз и имело ограниченное разрешение захватывать неприятеля; специально снаряжённый капер выходил ради призов. В статье нельзя считать любое вооружённое торговое судно капером и тем более называть всякий захват пиратством.

Британский Act for the Encouragement of the Trade to America 1708 года показывает, насколько формализованной могла быть эта граница. Закон упразднял прежние призовые учреждения в американских портах, закреплял выдачу комиссий британским владельцам и требовал обеспечения, которое обычно сопровождало комиссию или письмо марки. Он разрешал нападать на неприятельские суда, оружие, припасы и товары, но связывал окончательное право владельцев и команды с осуждением приза в адмиралтейском суде.

Закон одновременно устанавливал ограничения. В частности, он запрещал британским военным кораблям, каперам и торговым судам с письмами марки нападать на определённые испанские малые суда и товары в указанной зоне между Риоача и рекой Чагрес и в прибрежной полосе. Это положение было связано с разрешённой торговлей в регионе и напоминает: состояние войны не превращало всё неприятельское имущество во всяком месте в свободную добычу.

Французская Ordonnance de la marine 1681 года проводила сходную, но не тождественную границу. Её раздел «О призах» требовал комиссии от адмирала Франции или короля, регистрации документа до выхода и обеспечения со стороны тех, кто снаряжал корабль. Французскому подданному запрещалось принимать комиссию иностранного государя. Комиссия тем самым была не простой бумагой на борту, а звеном между конкретным вооружённым предприятием и юрисдикцией, которая могла судить его действия.

Тот же раздел разрешал захватывать неприятельские и пиратские суда, но обязывал проверять бумаги, по которым устанавливались собственники корабля и груза. До применения силы командир должен был потребовать спустить паруса или иным образом подчиниться осмотру; подданных и союзников нельзя было беспокоить без законного основания. Следовательно, внешние признаки — флаг, маршрут, язык команды — могли вызвать подозрение, но не заменяли исследования документов и обстоятельств.

Наконец, французское право отличало военную комиссию от lettres de marque в узком смысле — разрешения на репрессалии ради взыскания частного долга в мирное время. В обиходе эти понятия часто сближаются, однако для начала XVIII века их механическое отождествление искажает предмет: корсар во время объявленной войны действовал по commission en guerre, тогда как репрессальная грамота имела другую предпосылку и процедуру. Это различие особенно важно при сравнении документов разных монархий.

Комиссия, договор и риск

Рейс начинался до выхода из порта. Владелец или группа владельцев находили корпус, вооружение, припасы и людей, выбирали командира и добивались комиссии. Закон 1708 года допускал назначение не только первого, но и последующих командиров на случай смерти. Владелец и экипаж заранее согласовывали доли. Тем самым частный корабль становился одновременно военным средством и временным коммерческим предприятием.

Риск был распределён неравномерно. Владелец мог потерять вложения, если рейс не находил добычи, если корабль захватывал противник или если призовой суд признавал захват незаконным. Команда рисковала жизнью, пленом, болезнью и неоплаченным временем, но доля в призе могла дать доход, недоступный на обычном торговом или военном корабле. Удача одного рейса поэтому не описывает доходность каперства в целом: успешные призы лучше видны в источниках, чем пустые крейсерства и разорившиеся предприятия.

Каперские командиры предпочитали добычу, которую можно было взять быстро и доставить без тяжёлых повреждений. Длительный бой уменьшал стоимость захваченного корпуса и груза, вредил самому каперу и увеличивал расходы на ремонт. Большая команда часто была полезнее тяжёлой батареи: она ускоряла работу с парусами, позволяла взять торговое судно абордажем и выделить людей в призовую команду.

По базе Морли среди 427 записей тип захваченного судна известен только в 156 случаях. В определённой части выборки чаще всего встречаются шлюпы, затем корабли и бригантины; средние тоннаж, численность команды и число орудий вычислены на ещё меньших подвыборках. Эти данные поддерживают представление о многочисленных малых целях в колониальных водах, но не позволяют объявить все призы войны небольшими судами.

Французская смешанная модель

Во французских портах частная инициатива не существовала отдельно от королевской морской политики. Государство выдавало комиссии и регулировало призы, но могло также предоставлять предпринимателям корпуса, артиллерию, снасти и часть экипажа. Возникали смешанные вооружения: частный капитал нёс расходы и ждал выручки, а корона сохраняла возможность направить корабль на военную задачу. Такая схема расширяла доступ к крупным судам, однако стратегический приказ мог заставить предприятие отказаться от самой выгодной цели.

Поддержка короны менялась по ходу войны. В 1702–1704 годах приоритет линейного флота и неопределённость политики сдерживали крупные частные вооружения. С 1705 года, когда финансирование больших королевских эскадр становилось всё труднее, Жером де Поншартрен активнее направлял ресурсы к guerre de course. Но это не было простой приватизацией морской войны: министры продолжали выбирать цели, удерживать моряков для королевской службы и оценивать предприятия по военной полезности.

Сражение у мыса Лизард в 1707 году показывает расхождение между военным и инвестиционным результатом. Соединение Форбена и Дюге-Труэна нанесло тяжёлый удар охраняемому конвою и одержало заметную победу, однако предприятия, участвовавшие в операции, не получили дохода, сопоставимого с риском и затратами. Захват или уничтожение боевых кораблей мог быть стратегически важнее богатого торгового приза, но частный вкладчик оценивал рейс по продаже добычи и возврату капитала.

Именно поэтому нельзя считать любой королевский корабль под командованием известного корсара чисто частным капером. Нужно различать собственность на корпус, источник оборотных средств, состав экипажа, полномочие командира и поставленную задачу. В одном предприятии могли соединяться королевский корабль, частная подписка, государственные моряки и коммерческое распределение части призовой выручки. Категория «частное или государственное» здесь часто слишком груба.

Масштаб также зависел от структуры порта. За 1702–1713 годы Леспаньоль насчитывает 640 частных вооружений в Дюнкерке, не включая королевские эскадры, и 435 в Сен-Мало. Эти числа нельзя превращать в прямое соотношение сил: около 60 процентов дюнкеркских корсаров имели менее 100 тонн, тогда как для Сен-Мало соответствующая доля составляла около половины, а средний тоннаж сен-малоских вооружений в эту войну был примерно 140 тонн. Число выходов, тоннаж и численность команд отвечают на разные вопросы.

Испанский Бискайский залив: патент, порт и нейтральная торговля

Совместная испано-французская ордонанса о корсо от 5 августа 1702 года исходила из союза двух Бурбонских монархий, но не вводила для них единую администрацию. Порты обеих корон открывались для корсаров и призов союзника; захваченное имущество разрешалось продавать там, куда его доставили, а чиновники должны были содействовать призовым органам другой стороны. При этом испанские корсары во французских портах подчинялись испанским правилам о сборах, а французские в Испании — французским. Документ создавал взаимное пространство операций и сбыта, сохраняя разные фискальные и судебные порядки.

Испанская процедура выдачи патента связывала частное вооружение с Советом войны. Владелец сообщал о качестве судна, в месте вооружения вносил залог за «добрую войну» и обязанность не вредить подданным, друзьям и союзникам короны, после чего представлял удостоверение в Совет и получал патент с инструкциями. Ордонанса ограничивала такие суда тремястами тоннами, объясняя это необходимой для корсарства скоростью. Французский порядок требовал комиссии адмирала, её регистрации и залога в пятнадцать тысяч ливров. Совместный акт не усреднял эти требования: он прямо сохранял процедуры каждой короны.

Наличие патента не превращало подозрение в собственность. Ордонанса запрещала задерживать суда подданных, друзей и союзников, если они подчинились осмотру и предъявили чартер-партию или грузовую ведомость. Капитан захватившего судна должен был собрать лицензии, паспорта, коносаменты и прочие бумаги, сохранить ключи и опечатать грузовые помещения. В порту он передавал властям документы и пленных и сообщал время, место, флаг и обстоятельства захвата; затем следовали опись, допросы и решение местного суда с возможностью обращения к королю. Даже скоропортящийся груз нельзя было просто разделить: его продавали публично, а деньги сохраняли до приговора.

Тот же документ показывает, почему слово «приз» требует уточнения предмета. Вражеские суда и вражеский груз могли быть признаны законной добычей, однако возвращение ранее захваченного союзного или испанского судна зависело от длительности неприятельского владения и от того, кто совершил реприз. Правила защищали и людей: запрещалось топить захваченное судно или высаживать пленных на отдалённом берегу ради сокрытия приза. Следовательно, действовавший по патенту капитан был не собственником в момент остановки судна, а участником производства, где его выгода зависела от сохранённых бумаг, показаний и решения суда.

Практика кантабрийских портов выявляла конфликты, которых нормативный текст не устранял. По исследованию Айнгеру Сабалы, в конце 1703 года в Гипускоа спорили о том, кто вправе выдавать патенты и рассматривать призы: местные власти ссылались на королевские распоряжения 1691 года, тогда как королевские провинциальные чиновники отстаивали собственную компетенцию. Из-за спора как минимум два капитана, Хуан Антонио де Игарсабаль и Доминго Перес де Исаба, задержали выход. Уже в январе 1704 года источники фиксируют новые патенты капитанам из Фуэнтеррабии. Это не свидетельство отсутствия правил, а пример того, как несколько законных инстанций могли замедлять их применение.

Фуэнтеррабия за время войны снарядила девять судов — семь бригантин и две фрегаты. В её порту было реализовано двадцать три приза, не считая добычи, которую те же корсары привели в другие места побережья, включая Галисию. Поэтому число двадцать три нельзя называть полным итогом их захватов: у Сабалы это призы, прошедшие через конкретный порт приписки. Даже в пределах одного региона источник различает снаряжённые корпуса, выходы, захваты и места реализации.

Различались и интересы соседних портовых сообществ. В Гипускоа корсарство продолжало традицию XVII века; в Бильбао консульство купцов, судовладельцев и мореходов стремилось оградить торговую юрисдикцию от риска спорных захватов. Оно примерно на полтора года затормозило один из патентов братьев Ротаэче, а их шлюп удерживался более тридцати семи месяцев и пришёл в негодность. Для консульства предсказуемость документов и доверие торговых партнёров могли быть ценнее ещё одного корсарского предприятия. Испанский материал поэтому не подтверждает модель единого «национального интереса»: военная политика, провинциальная компетенция и портовая коммерция могли тянуть в разные стороны.

Особенно заметно это в споре о нейтральной торговле. После обвинений баскских корсаров в захвате трёх нейтральных судов в Жиронде Филипп V распорядился вернуть призы и в марте 1705 года разрешил особый режим торговли через нейтральные суда. Приказ от 23 марта запрещал захватывать нейтральное судно, если оно везло только товары союзного происхождения, даже к неприятельскому порту; одновременно корсарам запрещалось брать суда внутри французских портов и на выходе из них. 22 апреля король вновь потребовал соблюдения этих ограничений и распространил защиту на суда с разрешениями Людовика XIV.

Режим нейтралитета создавал новую доказательственную проблему. Шведские и датские документы могли прикрывать нидерландских или английских владельцев; тип корпуса и язык команды не всегда позволяли установить происхождение. Поэтому власти проверяли, был ли корабль действительно построен в нейтральной стране либо приобретён до начала войны перед публичными должностными лицами. Корсары, заинтересованные в добыче, могли признать малейшее несоответствие достаточным основанием для задержания, но окончательную силу захвату придавал суд. В августовском уточнении корона допускала захват иностранного судна с французским пропуском лишь в открытом море, исключая реки, эстуарии, порты, их устья и пространство в виду берега.

Кантабрийский корпус нельзя переносить на Кадис, Средиземноморье или Америку без отдельной проверки. Его значение в другом: он показывает испанскую сторону войны как последовательность решений о патенте, залоге, компетенции, месте захвата, документах нейтрала и судебной судьбе приза. На этом уровне союз с Францией не устранял конфликтов между корсарами и торговцами, а королевский запрет не гарантировал немедленного послушания в порту. Частная война оставалась государственной именно потому, что каждый захват порождал спор о пределах данного государством полномочия.

Республика Соединённых провинций: Зеландия, нейтралы и Северное море

Северное море на карте Якобуса Харревейна, изданной в Брюсселе около 1706–1712 годов. Эстамп показывает прибрежную географию и банки эпохи войны; маршруты конкретных каперских рейсов на нём не нанесены. Rijksmuseum, BI-B-FM-074-2.

Нидерландская морская война разворачивалась в ином институциональном и географическом поле. Республика располагала несколькими адмиралтействами, крупным торговым флотом, рыболовством и маршрутами, связывавшими Северное море с Балтикой, Атлантикой и французскими портами. Поэтому один и тот же захват затрагивал не только капера и владельца груза, но и провинциальные органы, Генеральные штаты, страховщиков, конвойную систему и отношения с нейтральными державами. Архивное исследование Дж. С. Бромли позволяет рассмотреть этот контур по зеландским и французским призовым материалам, не подменяя республиканскую практику британскими правилами.

Северное море не было замкнутым театром. Суда меняли флаг и бумаги, заходили в Бордо и другие французские порты, а затем возвращались на северные направления. Формальная продажа корабля нейтралу могла скрывать прежнее владение; наоборот, подозрительный маршрут сам по себе не доказывал, что нейтральная собственность фиктивна. Бромли показывает, что датские, норвежские, шведские и шлезвиг-гольштейнские документы становились предметом проверки именно потому, что за ними могли стоять разные собственники и коммерческие договорённости. Отсюда следовал общий для призового права вывод: флаг был началом расследования, а не готовым судебным решением.

Для нидерландской торговли ответом были не только собственные каперы, но и конвои, крейсерская охрана и регулирование выхода купцов. Эти меры распределяли риск иначе: отдельное торговое судно получало защиту, но ожидало сбора конвоя, подчинялось маршруту и зависело от числа доступных военных кораблей. Каперство и конвоирование поэтому не следует представлять взаимоисключающими стратегиями. Республика одновременно пыталась перехватывать неприятельскую торговлю и уменьшать вероятность того, что её собственные суда станут добычей французских корсаров.

Поддельные или формально исправные бумаги осложняли обе задачи. В источниках встречались схемы, при которых неприятельский интерес скрывался за нейтральным именем, фиктивной продажей или изменённым комплектом документов. Но само подозрение в такой схеме не давало каперу права присвоить судно. Оно создавало предмет для допроса и суда: кто оплатил покупку, когда она состоялась, кто распоряжался грузом и кому предназначалась выручка. Так экономическая связь, невидимая по флагу, превращалась в центральный вопрос призового процесса.

Зеландские власти пытались соединить поощрение каперов с контролем над ними. Серия плакатов 1697–1704 годов устанавливала различные премии за неприятельские суда. Плакат Генеральных штатов от 28 июля 1705 года выровнял ставки за захваты за пределами Дуврского пролива, но связал льготу с условиями: каперы не должны были вредить нейтральной торговле, разрешённой нидерландским подданным, а первые две недели крейсерства им предписывалось провести между Шетландскими островами и Дувром. Тот же акт усиливал дисциплину выдачи комиссий и оставлял их за Генеральными штатами. Премия была не только выплатой за результат, но и способом направлять частное судно в нужную зону и удерживать его в рамках внешней политики.

Денежные ряды показывают масштаб стимула, но не дают готовой хронологии активности. За 1703–1705 годы Бромли обнаружил 113 премиальных назначений на 638 825 гульденов; за 1707 год — 71 на 927 950 гульденов; за 1708 год — 56 на 706 700 гульденов. Это назначения, а не число всех рейсов, всех захватов или немедленно выплаченные деньги. К 1707 году образовалась задолженность, а к 1710-му задержки продолжались. Поэтому рост суммы нельзя безоговорочно прочесть как рост числа удачных походов: менялись ставка, ценность признанных целей и время фактической выплаты.

Просрочка меняла экономику предприятия. Обещанная премия могла выглядеть доходом в государственном реестре, но не давала владельцу наличных для жалованья, ремонта и нового вооружения. Чтобы оценить действие системы, необходимо различать назначенную сумму, признанное право требования и фактическое получение денег. Эта временная разница сближала премию с государственным кредитом: капер сначала нёс издержки и лишь затем ожидал расчёта, принимая риск не только моря и суда, но и казённой задержки.

Число вооружённых судов также требует оговорки. В 1702–1712 годах в море одновременно находилось в среднем менее тридцати зеландских каперов, однако многие предпочитали действовать за пределами Северного моря. Эта оценка характеризует среднее присутствие, а не общее число выданных комиссий или уникальных корпусов за одиннадцать лет. Она объясняет, почему карта Северного моря полезна как географический контекст, но недостаточна как карта операций: капер, приписанный к Зеландии, мог искать добычу далеко за изображённой акваторией.

Дюнкерк оставался важнейшим узлом ответной французской войны против нидерландского судоходства. По серии решений местного призового суда за всю Войну за испанское наследство там были осуждены только 33 зеландских капера — немногим более десятой части судов, получивших комиссии в провинции. Этот знаменатель относится к снаряжённым зеландским каперам, а числитель — к корпусам, дошедшим до определённого французского суда и осуждённым там. Он не включает потери без судебной записи в Дюнкерке и не показывает все нидерландские торговые суда, захваченные французами.

Тот же корпус позволяет сравнить не только доставленные призы, но и выкупы. В Дюнкерке французские корсары провели как призы 387 нидерландских судов и 340 британских, причём в британской группе было не менее 38 шотландских. Выкуплено было 411 нидерландских и 226 британских судов, включая примерно пятьдесят шотландских. Номинальная стоимость нидерландских выкупов составляла 945 415 гульденов, британских — 32 580 фунтов стерлингов. Эти суммы выражены в разных валютах и происходят из судебно-портового ряда; их нельзя сложить в общий ущерб или без пересчёта объявить точным соотношением национальных потерь.

Выкуп был не неполным вариантом приза, а иной развязкой захвата. Корсару он позволял получить обязательство или деньги, не посылая призовую команду в порт и не рискуя потерять судно на переходе; владельцу давал шанс сохранить корпус, груз или хотя бы продолжить рейс после соглашения. Но для историка выкуп создаёт отдельный ряд: судно физически возвращалось в торговлю и потому могло не попасть в список осуждённых призов, хотя собственник уже понёс военную потерю. Повторный выкуп одного и того же корпуса дополнительно мешает считать записи числом уникальных судов.

Даже совместное чтение данных Кале и Дюнкерка даёт лишь грубую рамку. Бромли получил 466 британских и 473 нидерландских приза, а также 597 британских и 582 нидерландских выкупа. Близость чисел не означает равенства стоимости: состав судов и грузов различался, а часть дел могла пройти через иные порты или формы урегулирования. Средний зарегистрированный нидерландский выкуп — около 2190 гульденов, или приблизительно 219 фунтов, — был почти вдвое выше британского среднего в 111 фунтов, но надёжно сравнить стоимость самих призов по этим материалам автор не считал возможным.

Портовые оценки показывают ещё большую неоднородность. Потери Амстердама за 1702–1713 годы Бромли оценивал менее чем в восемьдесят рейсов. Для Зирикзе источники дают сорок судов, приведённых как призы, и ещё тридцать–сорок выкупленных, главным образом в рыболовстве. Из Маасслёйса в Дюнкерк было уведено пятьдесят гружёных рыболовных судов, тогда как из соседнего Влардингена — девять. Консервативная оценка ущерба рыболовству на Маасе составляла 1,25 миллиона гульденов. Ни один из этих рядов не является итогом для всей Республики: это разные порты, отрасли и единицы счёта.

Разрыв между Маасслёйсом и Влардингеном особенно хорошо показывает предел национальной суммы. Соседние сообщества могли иметь разные промысловые районы, расписание выходов, доступ к предупреждениям и охранению, поэтому война распределяла ущерб неравномерно даже на одном побережье. Для рыбацкой семьи потеря гружёного судна означала не только стоимость корпуса, но и утрату снастей, улова и заработка экипажа. Судебный перечень призов фиксирует часть этой цепочки, а не весь социальный ущерб.

Особенно осторожно следует читать дела нейтралов. В протоколах зеландского адмиралтейства за 1703–1705 годы Бромли проследил немногим более пятидесяти задержаний, связанных с нейтральным судоходством. Некоторые споры тянулись долго, другие завершались внесудебным соглашением; задержание не всегда заканчивалось осуждением. Для масштаба автор сопоставляет их с Дувром и портами Пяти портов, где за те же годы были задержаны 37 датских, 36 норвежских, 75 шведских и 18 шлезвиг-гольштейнских судов. Это сравнение портовых протоколов, а не полный баланс нейтральных потерь двух государств.

Разрыв между захватом и осуждением имел практические последствия. Капер мог привести судно в порт, но владелец груза предъявлял бумаги, добивался освобождения или заключал соглашение. В статистике перехват, арест, призовое решение, реституция и выкуп поэтому должны оставаться отдельными событиями. Если считать всякое задержание потерей, нейтральный ущерб будет завышен; если учитывать только окончательно осуждённые корпуса, исчезнут расходы на простой, адвокатов, обеспечение и испорченный груз.

Нидерландский материал уточняет и смысл государственного контроля. Генеральные штаты не просто выдавали комиссии, а меняли премии, районы первоначального крейсерства и требования к обращению с нейтралами. Адмиралтейства разбирали доказательства, но решения могли зависеть от документов, портовой практики и дипломатического давления. Частный капитал оставался движущей силой конкретного вооружения, однако право на доход возникало внутри государственного механизма: сначала комиссия, затем захват и доказательства, после них — судебное или согласованное разрешение спора.

Важна и граница самого доказательства. Здесь использована опубликованная реконструкция Бромли, основанная на нидерландских адмиралтейских фондах и французских призовых решениях; рукописные дела этих серий для статьи независимо не просматривались. Поэтому конкретные архивные подсчёты атрибутированы исследователю, а не представлены как новая выборка автора статьи. Корпус достаточно самостоятелен для сравнения Республики с британским, французским и испанским контурами, но не исчерпывает деятельность пяти адмиралтейств, всех провинций и всех нидерландских портов.

От захвата до законного приза

Захваченное судно требовалось привести в дружественный порт. Закон 1708 года предписывал передать его и груз морскому должностному лицу без предварительной разгрузки и сохранять под надзором до судебного решения или промежуточного распоряжения. Эта норма защищала не только интересы короны и владельцев капера, но и предполагаемого собственника груза: исчезнувший до суда товар невозможно было вернуть после оправдания.

Далее следовало подготовительное исследование. Суд получал показания людей с захваченного судна и бумаги, найденные на борту. Потенциальному собственнику давали срок заявить требование и предоставить обеспечение. Если требования не поступало, суд мог быстрее признать судно законным призом; если спор возникал и свидетелей требовалось опрашивать вдали от суда, процедура удлинялась. Закон устанавливал сроки отдельных действий и штраф за задержку со стороны судьи или чиновника.

После осуждения приз передавали захватчикам или их агентам, продавали, а выручку делили согласно закону, королевским распоряжениям и частному договору. Если суд освобождал судно, захватчики не приобретали на него законного права. Сторона, не согласная с решением колониального адмиралтейского суда, могла обратиться к королеве в Тайном совете; закон требовал подать апелляцию в течение четырнадцати дней и внести обеспечение. Само обращение не должно было автоматически приостанавливать исполнение.

Таким образом, в статистике необходимо различать как минимум захват, доставку в порт, осуждение, выкуп в море, возвращение прежнему владельцу и уничтожение. Морли отмечает, что в его базе для десяти случаев судно было сожжено, потоплено или выкуплено в море; они не могли иметь обычного места осуждения. Сведение всех этих исходов в одну колонку «призы» скрывает правовые и экономические различия.

Французская процедура ещё нагляднее показывает, сколько действий отделяло захват от собственности. Капитан обязан был сохранить бумаги, ключи и опечатанные помещения, привести приз и пленных, представить рапорт и передать документы должностным лицам. Тайная разгрузка, продажа в море или затопление захваченного судна до разбирательства запрещались. Затем составляли опись, накладывали печати, допрашивали людей с приза и решали вопрос о хранении либо продаже скоропортящихся товаров.

После признания приза из выручки вычитались расходы на разгрузку и хранение, затем взималась десятая доля адмирала. Если договор не устанавливал иного, оставшееся французское право распределяло на две трети в пользу снарядивших предприятие и на одну треть между офицерами, матросами и солдатами. Это правило не описывает фактический доход каждого участника: договоры, авансы, ремонт, агентские расходы и убытки от других рейсов могли радикально изменить итоговый баланс.

Судебная стадия была также способом ограничить насилие над нейтральной и союзной торговлей. Она создавала пространство для требований прежнего владельца и проверки происхождения груза. Наличие комиссии не делало любой совершённый её держателем захват законным; оно, напротив, подчиняло его правилам, отчётности и возможному возмещению. В этом смысле комиссия отделяла корсара от пирата не освобождением от закона, а более плотной связью с ним.

Моряки: свобода найма и государственная потребность

Каперство увеличивало спрос на опытных моряков. Перспектива доли, денежного аванса и более короткого рейса могла быть привлекательнее службы на королевском корабле, где жалованье задерживалось, дисциплина была жёсткой, а болезни в тропиках уносили больше людей, чем сражения. Но переход людей к каперам имел цену: торговые суда не набирали команду, фрахт и заработок росли, а корабли охранения не могли выйти в море.

America Act пытался урегулировать конфликт между частной войной и флотом. Он запрещал принудительно забирать моряков с каперских и торговых судов или с берега в американских владениях, если речь не шла о дезертирах. За нарушение предусматривалось взыскание в пользу владельца или капитана. Одновременно капитан торгового судна или капера должен был выяснять, не дезертировал ли нанимаемый человек с королевского корабля, и перед выходом подавать список команды с именами, возрастом и описанием людей.

Закон также обязывал некоторые торговые и пакетботные суда перевозить в Америку моряков, уже принятых на королевскую службу, — сверх обычной команды и за счёт короны. Это показывает, что стимул к каперству не означал отказа государства от регулярной силы. Наоборот, законодатель пытался одновременно защищать колониальную торговлю от произвольной вербовки и доставлять людей эскадрам.

В Сен-Мало потребность корсарских вооружений в людях достигала в 1703–1705 годах примерно шести—семи тысяч человек. В 1704 году государственный набор для королевского флота задержал крупные частные экспедиции до августа. Между мартом и серединой июля порт успел отправить двадцать пять небольших корсаров, набирая иностранцев, инвалидов, новичков и часть младших командиров. Эти данные относятся к конкретному порту и сезону; они показывают напряжение рынка труда, а не численность всего французского каперского флота.

Малые охотники за призами могли иметь исключительно плотные команды. В одном сен-малоском массиве 1704 года двадцать два корсара водоизмещением от 40 до 90 тонн несли 1210 человек на совокупные 1300 тонн — около 0,93 человека на тонну. Это не среднее для всех вооружений: большие суда, крейсеры и смешанные предприятия имели иные пропорции. Плотность объяснялась потребностью вести наблюдение, быстро маневрировать, идти на абордаж и отделять команды на захваченные суда.

Конкуренция выражалась в авансах. Пик крупных выплат пришёлся на 1703–1705 годы; в 1705 году подтверждённым морякам Marquis de Guémadeuc предлагали от 66 до 90 ливров. После 1706 года общий уровень снизился, но в 1709 году обычный матрос всё ещё мог получить 60–75 ливров, а солдат — 45–60. Это стартовая выплата, а не полный заработок и не доля в призе, поэтому её нельзя складывать с поздней выручкой как одинаковые статьи дохода.

Высокий аванс не устранял дисциплинарного кризиса. На Bretagne в 1711 году до выхода исчезли три четверти набранных людей, а Chancelier в 1712 году потерял 190 человек из 216. Эти два случая нельзя превращать в среднюю норму дезертирства, но они показывают, насколько ненадёжной могла быть команда после получения денег и насколько дорогими становились задержки для владельцев.

Региональные различия и пределы подсчёта

Британское колониальное каперство было особенно заметно в Карибском море. Там проходили более дорогие товарные потоки, а Ямайка служила крупным центром вооружённых рейсов и призового производства. В базе Морли с Ямайкой связаны 125 записей о захватах по колонии происхождения; Массачусетс и Нью-Йорк имеют по 31, Род-Айленд — 28. Но для 148 из 427 записей колония не установлена, а статус 105 захватчиков в этой неизвестной группе остаётся неопределённым. Поэтому эти числа описывают структуру базы, а не окончательный рейтинг портов.

Отдельная таблица места осуждения даёт иную картину: 194 из 427 записей не привязаны к колонии осуждения; среди определённых мест заметны Ямайка и Ньюфаундленд. Разница между колонией, связанной с капером, и портом, где суд осудил приз, принципиальна. Корабль мог выйти из одного порта, захватить цель в другом районе и привести её в третий.

Датировка столь же неполна. В базе 116 захватов нельзя уверенно отнести к конкретному году. Из 301 упоминания призовых действий лишь 76 дают точную дату завершения. Морли осторожно предполагает, что успех чаще приходился на июнь—октябрь, особенно июль—сентябрь, но прямо предупреждает: дата письма или судебного осуждения не обязательно совпадает с датой захвата. Для статьи это не «сезонный закон», а гипотеза, ограниченная сохранностью документов.

Сен-Мало: подъём, перестройка и потери

Сен-малоский цикл не был равномерным. В 1703–1705 годах порт ежегодно отправлял приблизительно шестьдесят вооружений совокупным тоннажем свыше десяти тысяч тонн. После 1706 года число собственно местных частных выходов уменьшалось. Одновременно росли крупные предприятия, организованные с участием Сен-Мало в Бресте и Пор-Луи; если считать совокупный тоннаж таких смешанных вооружений, вершина приходится уже на 1711 год. Падение числа рейсов и рост тоннажа поэтому могут описывать один и тот же процесс укрупнения.

Подсчёт добычи сложнее подсчёта выходов. Приз, взятый сен-малоским кораблём, могли привести в другой порт, продать по выкупу или отразить в центральном решении, но не в местном адмиралтейском реестре. Леспаньоль сопоставляет 683 приза Сен-Мало за войну по своду Мартена-Дейдье и 509 по поступлениям адмиральской десятины, использованным Джоном Бромли. Это не две оценки одного идеально одинакового множества, и их нельзя усреднять: различие прежде всего указывает на несовпадающие архивные следы.

Поздняя фаза была особенно рискованной. Для 1707–1712 годов исследование сопоставляет 129 призов с 255 частными и смешанными вооружениями. Среди 205 частных корсарских судов 96 были потеряны — почти одно из двух. Здесь знаменатели не совпадают намеренно: первый показатель связывает призы с рейсами, второй — утраченные корпуса с судами. Ни тот ни другой не равен доле моряков, погибших или попавших в плен.

Причина спада не сводилась к одному фактору. Усилились неприятельское крейсерство и охрана торговых маршрутов; повторные потери сокращали число подходящих кораблей и осторожность вкладчиков. Одновременно ведущие сен-малоские дома с 1703–1705 годов переносили часть капитала в межконтинентальную торговлю, в том числе в предприятия, обходившие монопольные ограничения. Каперство становилось менее привлекательным не только потому, что море стало опаснее, но и потому, что появились иные способы вложения денег.

Портовая экономика поэтому не делится на «мирную торговлю» и «военное каперство» как на изолированные отрасли. Одни и те же купеческие дома распределяли суда, кредит, связи и людей между несколькими предприятиями. Военный риск мог закрыть привычный маршрут и подтолкнуть к корсарскому вооружению, а прибыльная дальняя торговля — оттянуть капитал от охоты за призами. Выбор зависел от ожидаемой доходности, доступности королевских ресурсов и возможности разделить риск.

Издержки торговли

Прямой ущерб измерялся потерянными корпусами и грузами. Косвенный был шире. Угроза нападения увеличивала страховую премию, требовала конвоев, поднимала фрахт и плату морякам, заставляла ждать охранения и могла приводить к порче товара или пропуску рынка. В отдельных направлениях Морли фиксирует резкий рост ставок в военные годы, но эти примеры нельзя переносить на всю Атлантику без проверки первоначальных счётов.

Не всякая задержка и не всякий рост цены были следствием каперства. На снабжение влияли штормы, эпидемии, нехватка кораблей, решения эскадренных командиров, состояние портов и общая военная конъюнктура. Каперы неприятеля были одной из причин, а собственные каперы иногда сами усиливали дефицит, переманивая людей и припасы у торгового флота.

Прибыль: редкие выигрыши и общий риск

Удачные поздние рейсы не отменяют ухудшения совокупных результатов. В 1709 году вооружения Брийяка и Арди получили шесть призов с валовой оценкой около 320 тысяч ливров; при предполагаемых расходах примерно по 70 тысяч ливров на предприятие исследование оценивает чистую доходность примерно в 45 процентов. Это реконструкция конкретных счетов, а не ставка дохода для всего порта.

Крайние выигрыши были ещё ярче. Захваченная Marguerite в 1709 году Perle de Londres оценивалась примерно в 250 тысяч ливров; после расчётов с экипажем инвесторам приписывается около 280 тысяч ливров прибыли на 50 тысяч расходов, то есть около 460 процентов. В 1711 году Intrépide взял три приза стоимостью свыше 100 тысяч ливров каждый; при валовой выручке около 500 тысяч и расходах не более 75 тысяч прибыль могла превысить 300 процентов. Эти примеры объясняют, почему капитал продолжал идти в крайне опасные рейсы, но не характеризуют медианный исход.

За всю войну в Сен-Мало реализовали восемнадцать призов стоимостью свыше 100 тысяч ливров, причём одиннадцать пришлись на 1708–1712 годы. Поздние богатые захваты сосуществовали с тем, что в 1707–1712 годах число призов было значительно меньше числа вооружений, а потери частных корпусов приблизились к половине учтённого массива. Экономический смысл каперства раскрывается именно в этой дисперсии: большинство вкладчиков принимало вероятность нуля или разорения ради редкого результата, многократно перекрывавшего расходы.

Поэтому корректный вопрос — не «было ли каперство прибыльно вообще», а для кого, в какой период и при каком способе подсчёта. Государство могло получить военный эффект от рейса, невыгодного частникам; команда могла получить аванс и потерять долю; один инвестор мог участвовать сразу в нескольких вооружениях и перекрыть ряд убытков одним крупным призом. Валовая цена добычи, прибыль предприятия и доход отдельного моряка — три разных величины.

Два контура частной войны

Британский колониальный и сен-малоский материалы сходятся в главном: частный вооружённый рейс не выпадал из государственного права. Ему требовались комиссия, обеспечение, правила обращения с захваченным имуществом и решение компетентного суда. Однако институциональная среда различалась. Британский закон 1708 года был направлен в том числе на колониальные адмиралтейские суды и защиту американского набора от произвольной вербовки; французское устройство теснее связывало частный капитал с ресурсами и задачами королевского флота.

Эта разница влияла на то, что считать отдельным предприятием. В британской колониальной базе Морли единицей наблюдения часто служит упоминание захвата, связанное с конкретной колонией или местом осуждения. У Леспаньоля вооружение, корабль, приз и доля в предприятии образуют разные ряды. Королевский корпус мог совершать рейс на частные деньги, а один купеческий дом — распределять участие между несколькими судами. Без сведения к общей единице сравнение количества «каперских операций» двух стран будет мнимо точным.

Различалась и цена государственного вмешательства. Запрет насильственного набора в британских владениях защищал определённые команды, но сопровождался проверкой дезертиров и обязанностью подавать списки. Во Франции корона могла дать предприятию людей и материальную часть, а затем отозвать ресурс или поставить задачу, не обещавшую богатого приза. В обоих случаях частник получал от государства юридическую и военную возможность, но вместе с ней — ограничения, способные изменить сроки и доходность рейса.

Наконец, оба корпуса предостерегают от оценки эффективности одной суммой захваченных судов. Для торговли имели значение не только утраченные корабли, но и ожидание конвоя, страховая премия, заработок команды, задержка товара и изменение маршрута. Для государства важны были ещё разведка, отвлечение неприятельских сил и поддержка или срыв конкретной операции. Для инвестора решающим оставался остаток после расходов и распределения. Один удачный захват мог одновременно быть полезным короне, прибыльным владельцу и тяжёлым для неприятельской торговли, но эти три результата не были автоматическими.

Значение

Частная призовая война заставляла противника вооружать торговые суда, менять маршруты и нести дополнительные расходы. Она давала портовым инвесторам и морякам возможность участвовать в войне ради прибыли, а государству — расширять давление на коммуникации. В отдельных районах, прежде всего в Карибском море и у Ньюфаундленда, каперы были постоянной частью морской обстановки.

Однако каперство не заменяло регулярный флот. Каперы стремились к выгодной добыче и обычно избегали сильного противника; они не обязаны были выполнять длительную блокаду, охранять каждый конвой или вступать в бой ради стратегической задачи. Их присутствие могло даже ослаблять государственные корабли, если более выгодные условия уводили моряков и снабжение. По итоговому выводу Морли, британская колониальная частная война нанесла французской и испанской торговле ощутимый ущерб, но французские корсары не остановили развитие британской морской экономики. Французский материал, в свою очередь, показывает серьёзную способность портов мобилизовать капитал и людей, но также высокие потери, зависимость от королевских ресурсов и переход части купечества к другим предприятиям. Исход Войны за испанское наследство определили не призы сами по себе, а сочетание флотов, армий, кредита, союзной политики и переговоров.

Методические замечания

Морли свёл 427 упоминаний британско-колониальных захватов. Это не 427 бесспорно установленных каперских призов: в части записей неясен статус захватчика, год, тип судна или место осуждения. Кроме того, опубликованные оценки французских захватов считают разные предметы — приведённые в порт призы, выкупленные суда, сообщения Адмиралтейства или решения призовых органов. Их нельзя складывать или усреднять без приведения к общему корпусу.

Сен-малоские цифры требуют той же дисциплины. Число вооружений не равно числу кораблей: один корпус мог совершить несколько рейсов. Совокупный тоннаж не показывает число людей, а число призов — стоимость выручки. Реестр местного адмиралтейства, центральные решения и поступления адмиральской десятины имеют разный охват. В статье поэтому сохранены исходные знаменатели и не выводится «средняя» между 683 и 509 призами.

Испанская практика реконструируется для нормативной рамки 1702 года и кантабрийского корпуса Сабалы; эти выводы не переносятся автоматически на Кадис, Средиземноморье и Америку. Нидерландский контур ограничен зеландскими и французскими судебно-портовыми рядами, разобранными Бромли, и не заменяет исследования всех адмиралтейств Республики. Британский колониальный, французский, испанский и нидерландский материалы дают сравнение разных систем, но не универсальную модель всей морской войны.