Дело Петра Чаадаева

Дело Петра Чаадаева

Пётр Чаадаев. «Русские портреты XVIII и XIX столетий», том V, 1909, № 237. Автор оригинала не установлен.

Преследование автора, издателя и цензора первого «Философического письма»; объявление Чаадаева умалишённым и медико-полицейский надзор.

Тип

Цензурное дело

Начало

Октябрь 1836 года

Окончание

Ноябрь 1837 года

Место

Москва и Санкт-Петербург, Российская империя

Итог

Закрытие «Телескопа», ссылка Надеждина, увольнение Болдырева; прекращение медицинского надзора над Чаадаевым под обязательство ничего не писать.

Даты документов приведены по старому стилю.

Дело Петра Чаадаева — цензурное и медико-полицейское дело 1836–1837 годов, возникшее после публикации первого «Философического письма» русского мыслителя Петра Яковлевича Чаадаева в московском журнале «Телескоп». По распоряжению Николая I журнал закрыли, издателя Николая Ивановича Надеждина и цензора Алексея Васильевича Болдырева вызвали в Петербург для объяснений. Чаадаева объявили умалишённым, назначили ему ежедневные врачебные посещения и надзор полиции. В ноябре 1837 года медицинский надзор прекратили при условии, что он ничего не будет писать.

В центре дела оказался вопрос о месте России во всемирной истории. Чаадаев утверждал, что русское общество лишено преемственного исторического воспитания, которое связывает народы Западной Европы. Чиновники прочли эту философскую критику как нападение на веру, государство и национальную честь. Последовавшая переписка сохранила необычайно подробный след: распоряжения о враче и холодном воздухе, опечатывание рукописей, вопросы о двадцати пяти оттисках статьи, месячные рапорты о здоровье и обещание автора впредь ничего не писать. Благодаря этому дело занимает особое место в истории психического здоровья исторических деятелей: здесь можно проследить, как политическая оценка сочинения превратилась в установленный властью медицинский статус.

От частного письма к журнальной статье

Первое «Философическое письмо» имело форму обращения к женщине, переживавшей религиозные сомнения. Его адресатом была Екатерина Дмитриевна Панова. Разговор начинался с её душевного смятения, но переходил к общественным условиям, в которых живёт человек: привычкам, представлениям о долге и справедливости, связи настоящего с прошлым. Чаадаев связывал личное беспокойство адресата с положением страны, которой, по его мысли, недоставало устойчивой культурной традиции. Именно этот переход от частного духовного наставления к философии русской истории сделал письмо предметом публичного конфликта.

Сопоставление с Европой строилось вокруг исторической роли христианства. Общая религиозная история, считал Чаадаев, создала у западных народов родство идей, нравственные привычки и преемственность воспитания. Россию он помещал вне этого движения. В его изложении чужие идеи приходили в русскую жизнь в готовом виде и сменяли друг друга, не создавая внутреннего развития. Резкость приговора распространялась на целые эпохи: прошлого, способного воспитывать общество и поддерживать его самостоятельную мысль, философ в русской истории почти не находил. Это была аргументация о происхождении общественного сознания; правительственные читатели увидели в ней оскорбление страны.

Написанный по-французски текст появился в русском переводе в № 15 «Телескопа» за 1836 год, на страницах 275–310, без подписи автора. Под ним стояло: «Некрополис. 1829, декабря 17». Цензурное разрешение номера датировано 29 сентября 1836 года. Дата под письмом относилась к опубликованной версии произведения: редакторы академического собрания сочинений сопоставили её с другими письмами Чаадаева и поставили вопрос о более ранней первоначальной редакции. Указание «1829» и появление текста в печати осенью 1836 года обозначают разные этапы его истории.

Личность переводчика в справочной литературе связывают с Николаем Христофоровичем Кетчером, однако это атрибуция, а не подпись под публикацией. Сами следственные бумаги передают разные версии того, кто участвовал в переводе и подготовке статьи. Для властей существеннее был другой вопрос: каким образом сочинение прошло через редактора и цензора и оказалось у читателей. Автор жил в Москве, журнал выходил там же, а окончательные решения принимались в Петербурге. Возникшая переписка соединила министерство народного просвещения, жандармское начальство, московского генерал-губернатора и городскую полицию.

Два объяснения одного сочинения

Министр народного просвещения Сергей Семёнович Уваров в наброске письма Николаю I от 20 октября 1836 года рассматривал публикацию как преступление против народной, религиозной, политической и нравственной чести. Он защищал строгость своего управления печатью и настаивал на соблюдении форм разбирательства. В том же тексте Уваров противопоставлял версию безумия сознательной враждебности автора: за статьёй он видел «систематическую ненависть». Публикаторы академического собрания различают этот набросок и другой вариант письма, действительно отправленный императору и получивший его резолюцию.

Шеф жандармов Александр Христофорович Бенкендорф в письме московскому военному генерал-губернатору князю Дмитрию Владимировичу Голицыну от 23 октября предложил уже оформленное объяснение через расстройство рассудка. В начале письма он описывал статью как выражение непонятного презрения к русскому народу, его вере и истории. Затем ссылался на московских жителей, которые якобы сразу поняли: соотечественник, сохранивший рассудок, такого сочинения написать не мог. Из этого следовало распоряжение об оказании Чаадаеву медицинской помощи.

Сообщение о всеобщем московском сострадании входило в обоснование решения. Бенкендорф не приводил имён опрошенных жителей, результатов медицинского осмотра или описания приступа. Логика письма опиралась на содержание напечатанного произведения: презрительный взгляд на страну объяснялся расстройством автора. Именно после такого объяснения шеф жандармов передавал высочайшую волю о лечении. Документ позволяет восстановить порядок действий: объявленное властями состояние Чаадаева стало основанием для назначения врача.

Уваровский набросок и письмо Бенкендорфа сохраняют две различные правительственные оценки. В одном случае автору приписывалась сознательная оскорбительная мысль, в другом — потеря рассудка, требующая попечения. Практическое значение различия проявилось в последующих решениях: издатель был отправлен в ссылку, цензор потерял службу, а автор оставался под медико-полицейским надзором.

Врач каждое утро и запрет холодного воздуха

Распоряжение от 23 октября 1836 года было весьма конкретным в отношении режима. Голицын должен был поручить Чаадаева искусному медику, обязать его посещать поднадзорного непременно каждое утро и принять меры против воздействия сырого и холодного воздуха. Сведения о положении Чаадаева следовало ежемесячно направлять императору. Николай I тем самым становился адресатом регулярных донесений о здоровье человека, чья статья только что вызвала его недовольство. Между ежедневным визитом врача и месячным докладом государю располагалась вся московская административная цепочка.

Голицын передал исполнение московскому обер-полицмейстеру Льву Михайловичу Цынскому. В опубликованном черновике его предписания № 59, датированном 28 октября, частный штаб-лекарь должен был приходить каждое утро и даже два раза в сутки. При необходимости особой помощи допускалось приглашение доктора Саблера, известного успехами в лечении душевнобольных. Это было условное поручение: документ предусматривает возможность его участия, но сам по себе не удостоверяет состоявшуюся консультацию. Постоянные посещения были возложены на врача, состоявшего при городской части.

В рапорте Цынского от 2 ноября уже назван исполнитель — штаб-лекарь Тверской части Гульковский. Он получил обязанность посещать Чаадаева и сообщать об изменениях в его положении. Полицейское начальство собиралось получать от врача сведения еженедельно, чтобы ежемесячно представлять их генерал-губернатору. Так письмо Бенкендорфа превратилось в местную процедуру: наблюдение врача, сообщение полиции, сводка губернатору, донесение монарху. В этой последовательности медицинский надзор был включён в исполнение высочайшего распоряжения.

В документах об исполнении сохранилось небольшое хронологическое расхождение. Черновик предписания № 59 опубликован с датой 28 октября; рапорт от 2 ноября ссылается на предписание с тем же номером от 25 октября. Для общей последовательности дела это несколько дней, но при восстановлении первого посещения они существенны. Надёжно установлено, что к 2 ноября Цынский уже сообщал о назначении Гульковского и устройстве отчётности. Точного дня его первого прихода сопоставление этих двух бумаг не даёт.

Изъятие рукописей и закрытие «Телескопа»

Одновременно с назначением лечения разворачивалось обычное полицейское расследование. В другом письме от 23 октября, № 3332, Бенкендорф сообщил Голицыну о закрытии «Телескопа» и вызове Надеждина и Болдырева в Петербург. На следующий день Голицын распорядился объявить издателю о немедленном отъезде и явке к шефу жандармов. Закрытие журнала прекращало саму возможность продолжать публикацию; вызов редактора и цензора переносил разбирательство из московской литературной среды в столичные ведомства.

27 октября Бенкендорф потребовал взять у Чаадаева все бумаги без исключения. Голицын в тот момент находился в Петербурге, и для немедленного исполнения шеф жандармов обратился к начальнику II округа корпуса жандармов генералу Перфильеву. Поручение касалось всего рукописного собрания автора, включая тексты, которые не появлялись в журнале. Вопрос о напечатанном письме расширился до проверки его литературных занятий и содержания домашнего архива.

Рапорт Цынского от 29 октября описывает изъятие. Со стороны жандармов участвовал подполковник Бегичев, со стороны полиции — полицмейстер полковник Брянчанинов. Им было поручено принять предосторожности против сокрытия рукописей. Найденные бумаги опечатали и передали Перфильеву для отправки начальству. Здесь сохранилось описание совершённого действия, с исполнителями и результатом; оно значительно определённее общих утверждений о здоровье автора, сопровождавших назначение надзора.

30 октября Цынский донёс, что обязал Надеждина подпиской о немедленном выезде в Петербург и что тот отправлялся в путь в этот день. В разговоре с обер-полицмейстером издатель объяснял свой замысел желанием возразить людям, считавшим русское просвещение равным европейскому. Напечатанной статьёй он хотел показать, что такое равенство ещё не достигнуто. Надеждин также утверждал, что получил уже переведённый текст от Чаадаева, желавшего поместить его в журнале. Это объяснение, переданное Цынским после запрета «Телескопа», расходилось с последующими словами автора о нежелании печататься.

Как в дело попал Белинский

Изъятие бумаг распространилось на сотрудников журнала. 31 октября Бенкендорф распорядился обыскать квартиру Виссариона Григорьевича Белинского и отобрать находившиеся там рукописи. Владельцев бумаг требовалось предупредить об ответственности за сокрытие. При этом Белинского в Москве не было. В рапорте от 6 ноября Цынский сообщал, что тот ещё в конце августа уехал к помещику Бакунину.

На квартире жил студент Воложанин. С него взяли подписку, что все находившиеся там бумаги выданы и ничего не скрыто. Он также сообщил, что Белинский увёз с собой лишь небольшую часть рукописей, относящихся к его занятиям. На случай возвращения сотрудника «Телескопа» распорядились доставить его прямо от городской заставы к обер-полицмейстеру, чтобы получить оставшиеся бумаги. Отсутствие человека не остановило ни обыск, ни подготовку его опроса.

Этот эпизод показывает масштаб проверки журнальной среды. Под надзор врача был поставлен Чаадаев, но в руки следствия поступали рукописи нескольких людей; объяснения требовали от автора, издателя, цензора и тех, у кого хранились бумаги. В декабрьском распоряжении отдельно появился и содержатель типографии Селивановский: ему предстояло объяснить, почему номер был выпущен и разослан до получения билета цензурного комитета. Разбирательство охватывало всю цепь появления статьи в печати — от сочинения до распространения отпечатанного номера.

Объяснения Чаадаева и спор с издателем

Позицию Чаадаева после объявления надзора подробно изложил Цынский в рапорте от 2 ноября. По словам полицейского начальника, философ не спорил с объявленным ему решением, объяснял написанное болезненным состоянием шестилетней давности и говорил, что его нынешние мысли изменились. Он будто бы собирался сам возразить прежним положениям, а публикации не ожидал и рассчитывал, что цензура её остановит. Полицейский докладывал начальству о разговоре, состоявшемся после высочайшего распоряжения.

Тот же рапорт передавал и другую сторону объяснений автора. Чаадаев говорил, что до публикации его письма читали и хвалили знакомые. Он просил разрешить встречу с попечителем Московского учебного округа графом Сергеем Григорьевичем Строгановым, и Цынский такое разрешение дал. Объясняя давность сочинения и прежние одобрительные отзывы, автор одновременно добивался разговора с влиятельным представителем власти.

Однако показания Надеждина расходились с этим изложением. В письме от 9 ноября Бенкендорф потребовал письменного объяснения противоречий. Согласно приложенной записке, Надеждин отрицал, что Чаадаев просил не печатать письмо. Напротив, издатель приписывал ему уверенность в цензурных послаблениях и надежду на людей, способных заступиться в Петербурге. Бенкендорф отдельно спросил, на чьё покровительство рассчитывал автор и кому он раздал двадцать пять экземпляров отдельно отпечатанной статьи. Следствие искало предполагаемые связи и возможную осведомлённость начальства.

Ответ Чаадаева датирован 17 ноября; Голицын направил его Бенкендорфу 26 ноября. Автор подтверждал, что не намеревался печатать статью и узнал о публикации, когда цензор уже её одобрил и она находилась в корректуре. При этом он признавал, что, вероятно, ещё мог остановить печатание настойчивым требованием, но этого не сделал. В таком изложении различались первоначальное желание автора и его последующее согласие с уже начатой подготовкой. Письменный ответ был осторожнее простого утверждения, будто текст вышел совершенно без его ведома.

О предполагаемом покровительстве он отвечал столь же подробно. Князь Елим Петрович Мещерский действительно взял у него французский оригинал; Чаадаев разрешил ему распорядиться текстом по своему усмотрению. Однако автор отрицал просьбу показывать письмо министру просвещения или предупреждать его о публикации. Александр Иванович Тургенев был упомянут как человек, состоявший в переписке с петербургскими знакомыми и способный узнать об откликах. Осведомлённость Бенкендорфа о письмах Чаадаев также отрицал. В ответе он не ссылался на разрешение, полученное от этих сановников.

Двадцать пять оттисков

Чаадаев приложил список распространённых экземпляров. Один он отдал Ивану Ивановичу Дмитриеву, четыре попали в семейство Левашовых, пять взял князь Иван Сергеевич Гагарин — для себя и для передачи нескольким адресатам, включая Александра Сергеевича Пушкина. Среди остальных получателей были Михаил Фёдорович Орлов, Авдотья Петровна Елагина, Евгений Абрамович Баратынский, Александр Иванович Тургенев и Екатерина Александровна Свербеева. Так в деле сохранилась небольшая карта распространения текста в образованном московском обществе и за его пределами.

Часть экземпляров Чаадаев помнил приблизительно. Он указал два или три оттиска среди своих бумаг, четыре или пять исправленных экземпляров, которые изорвал, и ещё несколько, взятых со стола посетителями, имён которых он не вспомнил. Следствие получало сведения о круге читателей, но не полный реестр с точным движением каждой книжки. В конце Чаадаев подтверждал справедливость показанного и принимал на себя законную ответственность, если впоследствии обнаружится противное.

Сопоставление этого ответа с ноябрьской запиской Бенкендорфа устанавливает предмет допроса. Чиновников интересовали не только взгляды автора, но и разговоры о цензурной политике, предполагаемая поддержка влиятельных лиц, знакомство сочинения с министерством и распространение оттисков. Расхождение между Надеждиным и Чаадаевым касалось согласия на печать и оценки её риска. Сами вопросы построены как проверка обстоятельств публикации; симптомов предполагаемого психического расстройства они не перечисляют.

Комиссия: что считалось главным проступком

5 ноября 1836 года для рассмотрения дела создали комиссию. В неё вошли Бенкендорф, Уваров, обер-прокурор Святейшего синода граф Николай Александрович Протасов и начальник канцелярии III отделения Александр Николаевич Мордвинов. Состав соединял надзор за печатью, политический сыск и представительство церковного управления. Комиссия получила письменные ответы и устные объяснения вызванных в Петербург издателя и цензора. Её заключение было представлено Николаю I.

В заключительной части доклада от 28 ноября комиссия разделила два обстоятельства. Первое — содержание сочинения, которое она связывала с «умственным развратом» Европы и восприимчивостью к нему части русских образованных людей. Второе — обнародование текста. Именно публикацию комиссия называла несравненно более важным фактом, поскольку правительство в это время стремилось возвышать отечественное и оживлять национальный дух. Частное заблуждение одного человека становилось, в этой логике, государственным делом вследствие его распространения в разрешённом журнале.

Особое обвинение относилось к православию. Комиссия представляла письмо как почти открытое выступление против Греко-Российской церкви, жизнь которой тесно связана с государством. В тексте доклада возникло сравнение с европейскими религиозно-политическими движениями, прежде всего с французским католическим мыслителем Фелисите де Ламенне и соединением религиозной проповеди с революционными идеями. Эта связь была выводом комиссии о направлении статьи. Доклад не предъявлял доказательств участия Чаадаева в организации перечисленных европейских движений.

О самом авторе комиссия говорила как о жертве ложного иностранного просвещения, пренебрегавшей учением православной церкви. Назначенную ему меру она прямо назвала наказанием, затронувшим его самолюбие. По её оценке, Чаадаев должен был искать исцеления от своего образа мыслей или по крайней мере молчать о нём. В этой формулировке сходились религиозное обвинение, требование молчания и язык лечения. Заключительная часть доклада характеризовала убеждения и их общественное действие; развёрнутого врачебного описания состояния Чаадаева в ней нет.

Три участника — три решения

Окончательные распоряжения были сообщены Голицыну письмом Бенкендорфа от 7 декабря 1836 года, № 3834. Чаадаева велено было продолжать считать умалишённым и иметь за ним медико-полицейский надзор. Надеждина — выслать на жительство в Усть-Сысольск под присмотр полиции. Болдырева — уволить со службы за нерадение. На Строганова возлагалась строгая ответственность за выбор надёжного цензора. Таким образом, принятое ещё в октябре решение об авторе сохранили, а разбирательство над издателем и цензором завершили служебной карой и ссылкой.

Отдельное поручение касалось типографии Селивановского. Голицын должен был потребовать объяснение выпуска номера до получения цензурного билета; при отсутствии достаточного оправдания следовало применить названные в письме статьи Устава благочиния. Различие между разрешением статьи цензором и разрешённым выпуском отпечатанного номера имело практическое значение для ответственности типографа. Полиция проверяла не только мысль, вызвавшую недовольство, но и соблюдение установленной процедуры распространения печати.

Надеждину разрешили ненадолго остаться в Москве для устройства дел перед отъездом в ссылку. Фактический выезд состоялся 3 февраля 1837 года в четыре часа пополудни; Цынский сообщил об этом рапортом от 5 февраля. Затем московские власти уведомили вологодское начальство о назначении полицейского надзора. В ответе от 22 февраля вологодский вице-губернатор подтвердил, что Надеждин уже прибыл в Вологду и распоряжение о присмотре в Усть-Сысольске сделано. Между декабрьским решением и его исполнением прошли почти два месяца.

Для Чаадаева местом исполнения распоряжения оставалось его московское жилище. В опубликованной переписке речь идёт о приходящем враче, ограничении выходов и полицейской отчётности. Переход от первоначального объявления к декабрьскому решению не сопровождался назначением ему ссылки или переводом в больницу. Власти продолжали уже установленный режим. Именно его длительность и устройство, а также отсутствие уголовного приговора автору стали впоследствии предметом исторического сравнения с другими практиками николаевского времени.

Надзор в повседневной жизни

Ежедневные врачебные посещения были соединены с ограничением обычного распорядка. Формула о защите от сырого и холодного воздуха позволяла контролировать выходы из дома. При этом Чаадаев мог обращаться к полицейскому начальнику и просить о личных встречах. Уже в ноябре Цынский разрешил ему увидеться со Строгановым; в январе следующего года философ вновь получил разрешение явиться к обер-полицмейстеру по другому делу. Сохранившиеся бумаги фиксируют режим домашнего наблюдения, внутри которого отдельные действия согласовывались с полицией.

Мемуарист Михаил Иванович Жихарев позднее рассказывал о первом враче, который будто бы являлся пьяным и которого сменил Гульковский. Вступительная статья В. Сапова к публикации документов сопоставляет эту историю с рапортом от 2 ноября: Гульковский назван уже в самом начале дела. Сапов допускает, что его непосредственные посещения могли начаться позднее назначения. Документальная дата ставит вопрос к мемуарной последовательности; личность первого посетителя и обстоятельства предполагаемой замены требуют самостоятельного подтверждения.

Постоянная медицинская помощь в рапортах описывалась общими словами. Полицейские начальники сообщали, что врач подаёт необходимые пособия и что здоровье находится в прежнем положении. Подробности назначений, записи бесед, результаты последовательных осмотров или перечень устойчивых симптомов в этих кратких сводках не приводились. Их задача была административной: удостоверить исполнение приказа и передать начальству состояние дела. Сведения о ежедневном присутствии врача в этой переписке гораздо определённее сведений о том, от чего именно он лечил.

Панова и опасение нового подозрения

В январе 1837 года в переписке появилась адресат «Философических писем» Панова. Чаадаев узнал, что при освидетельствовании она называла себя республиканкой и говорила, что во время войны 1831 года молилась за поляков. Он опасался, что её высказывания свяжут с его влиянием: прежнее знакомство и адресованные ей письма делали такую связь возможной в глазах начальства. Философ попросил разрешения объясниться с обер-полицмейстером, а затем подал письменное объяснение.

Цынский навёл справки через московского гражданского губернатора. В рапорте от 18 января он сообщил, что Панова по просьбе мужа действительно была освидетельствована губернским правлением, признана умалишённой и отправлена в лечебное заведение Саблера. Вместе с собственным донесением он представил записку и письмо Чаадаева, а также копию акта освидетельствования Пановой. В отличие от домашнего режима философа, в отношении адресата письма полицейская переписка прямо указывала на помещение в заведение.

23 января Голицын подготовил пересылку этих материалов Бенкендорфу. В своём черновике он истолковал инициативу Чаадаева как страх быть заподозренным в одинаковом с Пановой образе мыслей. Это было объяснение чиновника, наблюдавшего за поднадзорным. Бумаги позволяют установить обращение Чаадаева и причину, которую он изложил полиции; они также показывают, как ещё один частный разговор и ещё одно освидетельствование вошли в уже открытое политическое дело. Само содержание акта Пановой требует отдельного рассмотрения для медицинской истории её состояния.

Рапорты о здоровье и донесения об «исправлении»

В 1837 году надзор приобрёл характер повторяющейся переписки. 9 января Цынский сообщал о врачебной помощи в декабре и прежнем состоянии здоровья. В апрельском, майском и июльском рапортах вновь встречалась формула об отсутствии перемен; в июне её передавал полковник Миллер. Такая устойчивость канцелярского сообщения не раскрывает течение предполагаемой болезни по дням. Зато она даёт основу для сравнения с донесениями, которые подготавливал генерал-губернатор для императора.

В черновике от 6 апреля Голицын описывал ежедневные визиты врача и меры против холодного воздуха, но особое внимание уделил нравственной перемене. Чаадаев, по его характеристике, почувствовал ошибочность прежних понятий и недовольство государя. В тексте видны правки: формулировки о физической пользе лечения вычёркивались, тогда как оценка образа мыслей становилась существенной частью сообщения. Слова о признании ошибки здесь принадлежат губернатору, составлявшему донесение, и характеризуют его представление о результате надзора.

Ещё нагляднее черновик от 8 мая. Публикаторы воспроизвели вычеркнутые и оставленные варианты фраз об улучшении здоровья и раскаянии. Итоговая формулировка вновь сосредоточивалась на осознании заблуждения. Полицейская сводка и губернаторское донесение отвечали на разные вопросы: первая удостоверяла состояние здоровья и исполнение посещений, второе сообщало монарху об изменении убеждений автора. Сопоставление сохранившихся текстов показывает, как административный язык лечения сближался с языком нравственного исправления.

Даже регулярность отчётности оказалась неполной. 5 апреля полковник Баранников напомнил Голицыну о требовании ежемесячно доносить государю. Последний полученный от обер-полицмейстера рапорт, указывал он, относился к декабрю и был представлен в январе; после этого сведений не поступало. Баранников спрашивал, следует ли продолжать доклады. В ответном черновике московского обер-полицмейстера вновь просили доставлять сведения для точного исполнения высочайшей воли. Отсутствие рапортов вызвало административное напоминание, а не зафиксированную отмену наблюдения.

От июльского предложения к ноябрьской подписке

Летом донесения об «исправлении» дали основание поставить вопрос о прекращении лечения. В письме от 26 июля 1837 года, № 2215, Бенкендорф сообщил Голицыну реакцию императора на его донесение от 9 июля. Из губернаторского отчёта Николай I заключил, что здоровье Чаадаева восстановилось и он признаёт ложность прежних понятий. Государь велел Голицыну по прибытии императора в Москву представить предложение о прекращении лечения. Это было поручение подготовить следующий шаг; сам надзор тогда ещё не отменили.

О последовавшем решении Бенкендорф известил 5 ноября, № 3169. Письмо ссылалось на представление Голицына от 29 октября: император разрешил освободить Чаадаева от медицинского надзора, но поставил условие, чтобы тот ничего не писал. В результате 29 октября обозначает дату губернаторского обращения, а 5 ноября — дату сообщения высочайшей воли. Исполнение решения подтверждается отдельными ноябрьскими документами, позволяющими восстановить окончание надзора без смешения этих дат.

7 ноября Голицын предписал Цынскому объявить Чаадаеву решение и обязать его соответствующей подпиской. 11 ноября отставной гвардии ротмистр Пётр Яковлевич Чаадаев дал подписку полицмейстеру полковнику Верещагину. В ней он удостоверил, что распоряжение об освобождении от медицинского надзора ему объявлено, и обещал: «я на будущее время писать ничего не буду». Формула не ограничивалась отдельной статьёй или печатанием в журнале. В тексте обязательства стоял общий запрет на писание.

16 ноября Цынский направил подписку Голицыну и сообщил, что Чаадаев от медицинского надзора освобождён. Этим рапортом подтверждено исполнение, а не только подготовка или передача решения. Переписка, начавшаяся распоряжением о ежедневном враче и ежемесячных докладах, завершилась документом о прекращении медицинской меры под литературное обязательство. Между объявлением состояния автора и снятием надзора ключевым для власти оставалось его отношение к написанному и к возможности писать далее.

Пушкин и ответ самого Чаадаева

Письмо Пушкина Чаадаеву от 19 октября 1836 года сохранило иной способ обсуждать философическое сочинение. Поэт благодарил за присланный текст, но решительно спорил с общей оценкой русской истории. Он перечислял события и царствования, имевшие, по его мнению, самостоятельное историческое значение, особенно выделял Петра I. Одновременно Пушкин соглашался с частью критики общественного равнодушия и неуважения к мысли. Несогласие с философской схемой сочеталось у него с признанием серьёзности поставленного вопроса.

Это письмо осталось неотправленным. Поэтому оно характеризует сохранившуюся позицию Пушкина, но не состоявшийся обмен доводами после публикации. В его тексте уже присутствует тревога за последствия историко-религиозных взглядов друга. Судьба рукописи письма и судьба журнальной статьи разошлись: одна вошла в личный архив, другая стала предметом правительственного расследования. Для истории откликов это существенное различие между написанным суждением и публичным выступлением.

Чаадаев ответил на пережитое в «Апологии сумасшедшего», созданной после катастрофы 1836 года. Объявленный властью статус автора вошёл в название его собственного сочинения. В начале текста он разбирал враждебную реакцию общества, сопоставлял любовь к отечеству с любовью к истине и описывал своё положение как человека, объявленного безумным высшей юрисдикцией страны. «Апология» была авторским объяснением конфликта и характера собственной критики.

В «Апологии» сохранялась резкая оценка исторической несамостоятельности России. Чаадаев обращался к преобразованиям Петра I и к окончанию Смуты, отвергал приписанное ему намерение вычеркнуть все национальные воспоминания. Он продолжал защищать критическое суждение об отечестве и объяснял его патриотическим чувством. Губернаторские донесения передавали его взгляды формулой о признании ложности прежних мыслей. Эти тексты сохранили разные позиции: автор обосновывал свою критику, а чиновник сообщал об «исправлении» поднадзорного.

Как исследователи объясняют решение властей

Публикация Л. Саповой и В. Сапова в «Вопросах литературы» в 1995 году сделала доступной последовательность московских распоряжений и рапортов. Во вступительной статье В. Сапов сопоставлял архивные бумаги с воспоминаниями и прежними изданиями. Помимо рассказа о враче, он пересматривал датировку одного из писем Бенкендорфа Уварову: принятое в академическом собрании указание «19 или 20 октября» считал слишком ранним и предлагал дату не ранее 26 октября. Такие расхождения касаются порядка принятия и исполнения решений; они сохраняются как предмет источниковедческой проверки.

Историк Михаил Брониславович Велижев исследовал дело в сравнении с правом и практиками обращения с «безумием» в николаевской России. В статье «Мишель Фуко, Петр Чаадаев и история безумия в России» 2019 года он прямо пересмотрел собственную оценку 2014 года, когда считал решение формально-процессуально неправосудным. Изучение законодательства и дел Преображенской больницы привело его к выводу, что определяющее решение государственной власти, предшествующее медицинской процедуре, соответствовало практике эпохи. Историк подчеркнул роль личных императорских распоряжений.

Велижев также предложил видеть в инициативе Бенкендорфа сочетание публичного унижения автора и возможности вывести его из-под уголовного преследования. Он сопоставил этот ход с позицией Уварова, ориентированной на ответственность за политически опасную публикацию. Версия о смягчении последствий объясняет различие судеб Чаадаева и Надеждина; личное защитительное намерение Бенкендорфа остаётся интерпретацией исследователя. В самом докладе комиссии назначенная автору мера названа наказанием, а ноябрьское освобождение 1837 года сопровождалось запретом писать.

Что установлено документами

В деле надёжно прослеживаются решения и их исполнение. 23 октября 1836 года Бенкендорф передал волю императора о лечении Чаадаева; в конце октября полиция изъяла его бумаги; к началу ноября было организовано наблюдение Гульковского. Комиссия разбирала публикацию и направление убеждений автора. В декабре подтвердили медико-полицейский надзор, одновременно назначив ссылку издателю и увольнение цензору. В ноябре 1837 года надзор прекратили, получили подписку Чаадаева и отчитались об исполнении.

Степень медицинской определённости у этой переписки иная. В ней есть назначенный властью статус, имя посещавшего врача и повторяющиеся сообщения о здоровье. В этих административных сводках отсутствует клиническое описание, которое позволило бы восстановить современный диагноз. Утверждения об исправлении образа мыслей зафиксированы главным образом в губернаторских донесениях, включая их черновые правки. Документы подробно показывают устройство надзора и значительно слабее освещают внутреннее состояние самого Чаадаева.

Предметом исследовательских разногласий остаются мотивы Бенкендорфа, правовая природа решения, последовательность первых врачебных посещений и соотношение публичных, частных и следственных объяснений автора. Здесь сопоставляются разные свидетельства: сохранившиеся распоряжения, позднейшие воспоминания, письменные ответы Чаадаева и его философские сочинения. Наиболее твёрдый общий вывод касается механизма дела: оценка опубликованной мысли была оформлена через медицинское попечение, исполнялась полицией и завершилась условием литературного молчания. Это вывод о действиях государства, подкреплённый последовательностью документов 1836–1837 годов.

Источники и литература

• Дело о запрещении журнала «Телескоп» за напечатание «Философических писем» Чаадаева и о вызове в С.-Петербург издателя Надеждина и цензора Болдырева / Вступительная статья В. Сапова; публикация Л. Саповой, В. Сапова // Вопросы литературы. 1995. № 1. С. 113–153; № 2. Вступительная статья: С. 56–75; документы: С. 76–110. Первая часть; вторая часть в электронной копии номера. Официальные документы 1836–1837 годов составляют основную источниковую базу статьи. Все даты документов приведены по старому стилю.
• Чаадаев П. Я. Полное собрание сочинений и избранные письма: В 2 т. М.: Наука, 1991. «Философические письма»; документы «Вокруг Чаадаева и его „дела“».
• Доклад следственной комиссии от 28 ноября 1836 года. Заключительная часть // Чаадаев: pro et contra. СПб.: РХГИ, 1998. Электронный текст. Первая публикация: Лемке М. К. Чаадаев и Надеждин // Мир Божий. 1905. № 11. С. 159–160; затем: Лемке М. К. Николаевские жандармы и литература. СПб., 1909. С. 445–446.
• Пушкин А. С. Письма последних лет, 1834–1837. Л.: Наука, 1969. С. 153–156. Письмо Чаадаеву от 19 октября 1836 года.
• Чаадаев П. Я. Апология сумасшедшего.
• Велижев М. Б. Мишель Фуко, Петр Чаадаев и история безумия в России // Новое литературное обозрение. 2019. № 1 (155). Оценка, высказанная Велижевым в 2014 году в статье «„Безумие“ и „закон“ в николаевское царствование: Петр Чаадаев и Альфонс Жобар», рассмотрена по его собственному цитированию и пересмотру в публикации 2019 года.

См. также

• Психическое здоровье исторических деятелей
• Николай I
• Меланхолия