Психическое здоровье исторических деятелей

Психическое здоровье исторических деятелей

Альбрехт Дюрер. «Меланхолия I», 1514. Аллегория меланхолии в искусстве Ренессанса.

Душевные страдания, медицинские интерпретации и их последствия для власти, творчества и повседневной жизни.

Регион

Россия и Европа

Область

История медицины, политическая история, биографические исследования

Период

XV — первая половина XX века; средневековые предпосылки

Психическое здоровье исторических деятелей — предмет исследований на пересечении истории медицины, политической истории и биографии. Сохранившиеся письма, дневники, врачебные записи и воспоминания позволяют проследить, как тяжёлые душевные состояния меняли повседневную жизнь, отношения и способность человека работать. Для монархов болезнь могла становиться государственным вопросом: придворные спорили о доступе к правителю, министры — о пределах его полномочий, родственники — о регентстве и наследовании. У писателей, учёных и художников она затрагивала труд, заработок, семейную жизнь и судьбу произведений.

Документы дают неодинаковые возможности для понимания болезни. Иногда известны длительная утрата работоспособности, пребывание в лечебнице и последовательные наблюдения врачей. В других случаях сохранились лишь рассказ о необычном поступке или обвинение политического противника. Между этими ситуациями лежит область ретроспективных диагнозов: современные исследователи предлагают медицинское объяснение поведения человека, которого никто из них не обследовал. История таких объяснений сама стала предметом научной критики.

Особенно заметны эти различия в материалах XV–XVIII веков. Врачебные понятия «меланхолия», «мания» и «френезия» принадлежали медицинскому языку своего времени и не совпадали с сегодняшними классификациями. В XIX — первой половине XX века становились подробнее клинические наблюдения, но одновременно распространялась патография — жизнеописание, объясняющее характер и творчество через болезнь. Российские примеры — от страхов и приступов Петра I до игровой зависимости Достоевского и кризиса Рахманинова — показывают и возможности такого исследования, и трудности, возникающие при переводе старых свидетельств на современный медицинский язык.

Болезнь в документах и в исторической памяти

Что сохраняет биография

Собственное письмо больного и чужое воспоминание отвечают на разные вопросы. Письмо может передавать переживание страха, бессонницы или подавленности, почти незаметное окружающим. Наблюдатель, напротив, способен описать поступок, о котором сам человек не рассказывал: отказ от обычных занятий, бессвязный разговор, опасное возбуждение, потребность в постоянном уходе. Но наблюдатель сообщает и свои представления о должном поведении. В придворной хронике, семейной переписке и сатирическом памфлете один эпизод получает неодинаковое значение.

Письма Дарвина и бумаги о болезни Георга III дают два разных ряда наблюдений. Дарвин сам перечислял жалобы и связывал приступы с повседневными обстоятельствами; в королевском архиве сохранились отчёты врачей и сообщения семьи. Подробность этих рядов меняется от года к году. По ним исследователи восстанавливают повторяемость состояний, длительность ограничений и возвращение к обычным занятиям.

Различается и время записи. Рассказ, внесённый в дневник со слов другого лица, может быть близок к событию, но не становится от этого свидетельством непосредственного очевидца. Воспоминание, опубликованное через десятилетия, нередко соединяет виденное с позднейшим объяснением. Подробная проверка происхождения текста иногда меняет медицинскую интерпретацию сильнее, чем новое название диагноза. Это произошло при изучении записок о последних днях Гоголя: часть рассказа, написанного от первого лица, оказалась основанной на чужих сообщениях.

Страх, навязчивость и утрата связи с действительностью

Слово «безумие» объединяло в исторических рассказах очень разные состояния. Под ним могли подразумевать возбуждение, тяжёлое угнетение, бессвязность, необычные убеждения, провалы памяти или просто поведение, которое считали неприличным. Современное описание стремится разделить эти явления, прежде чем искать для них общее объяснение. Так, рассказ о паническом бегстве сообщает о страхе и поступке; для вывода о панической атаке необходимы дополнительные сведения о самом приступе. А наличие судорог ставит вопрос уже о другом круге возможных причин.

Религиозные сомнения особенно трудно отделить от культурной нормы. Раннее Новое время придавало огромное значение исповеди, покаянию и заботе о спасении. Практика, которую позднейший наблюдатель принимает за бессмысленное повторение, могла быть предписанной частью духовной жизни. Одновременно человек мог мучительно страдать от повторяемости собственных мыслей. Пол Чефалу, исследуя религиозную скрупулёзность, показывает, почему близость исторического описания к признакам обсессивно-компульсивного расстройства ещё не снимает вопроса о культурном контексте.

Похожие ограничения возникают со словом «меланхолия». Оно имело долгую историю до появления современной категории депрессии. Менялись объяснение причин болезни, набор относимых к ней состояний и представление о том, что именно должен наблюдать врач. Оса Янссон прослеживает превращение меланхолии в медицинскую категорию расстроенного настроения в психиатрии XIX века. Поэтому одинаковое слово в документах разных столетий не гарантирует одинакового заболевания.

Почему диагноз становился политическим вопросом

В наследственной монархии способность конкретного человека управлять была связана с порядком власти, который не предусматривал простой замены правителя после болезни. Существование государя и возможность получить от него осмысленное решение могли расходиться на месяцы и годы. Родственники, советники и представители сословий оказывались перед вопросом, кто имеет право говорить от его имени. В этих условиях сведения о состоянии короля приобретали непосредственную политическую ценность.

Для Хуаны Кастильской особенно важной была королевская подпись. Бетани Арам исследовала, как приписанное королеве письмо использовалось для объяснения её предполагаемой неспособности править. Проверка документа и сопоставление с другими свидетельствами политической деятельности Хуаны дали основания пересмотреть привычный рассказ. Здесь медицинская репутация связана с историей полномочий: значение имело не только то, что чувствовала королева, но и то, кто мог воспользоваться её именем.

В исследовании о Павле I Хью Рэгсдейл рассматривает сведения о том, что участники заговора заранее готовили дискредитацию императора как оправдание его устранения. Вопрос о происхождении отдельных рассказов стал частью спора о состоянии Павла: воспоминания причастных к перевороту сопоставлялись с сообщениями других современников.

Насколько «современны» тревога и неврозы

Старые описания и новые границы болезней

Марк-Антуан Крок в истории тревоги прослеживает описания страха и телесного недомогания от античности до классификаций XX века. Медицинские категории, объединявшие эти проявления, менялись: меланхолия, нервные болезни, ипохондрия и неврастения имели собственные наборы признаков и объяснения причин. Описания знакомых переживаний поэтому встречаются в источниках значительно раньше современных диагностических названий.

В «Анатомии меланхолии», впервые вышедшей в 1621 году, Роберт Бёртон собрал множество сообщений о страхах. Его персонажи боялись внезапно умереть, лишиться сознания вдали от дома, оказаться запертыми в помещении или не суметь выбраться из толпы. Рядом находились подозрения в преследовании и убеждение, будто тело сделано из стекла. Для нынешнего читателя это могут быть признаки разных расстройств; в книге они входят в широкую картину меланхолии.

«Анатомия меланхолии» объединяет медицинские сочинения, античные примеры, литературные истории и собственные рассуждения Бёртона. Книга сохраняет обширный словарь страхов и способов их объяснения, доступный образованному читателю XVII века. Одни примеры относятся к названным людям, другие переданы как типичные случаи или заимствованы из более ранних авторов.

Врачебное наблюдение у Бёртона сосуществует с религиозным объяснением. Питание, одиночество, воображение, страсти и действие духов входят в одно рассуждение о причинах и лечении меланхолии. В этом устройстве книги отразилась учёная культура XVII века, связывавшая состояние тела с движениями души и нравственной жизнью.

Как менялось значение «невроза»

Уильям Каллен ввёл слово «неврозы» в классификацию 1769 года. Как показывает Хосе Мария Лопес Пиньеро, первоначально оно служило широким обозначением нервных болезней. В последующей медицинской литературе содержание категории неоднократно менялось; тревожные расстройства и последствия психологического конфликта заняли в ней иное место, чем в первоначальной классификации.

В старых классификациях рядом оказывались судороги, обмороки, необычные движения и страх. В материалах о Петре I этим проявлениям соответствуют разные свидетельства: рассказы о бегстве и слезах, описания непроизвольных движений и сообщения о вспыльчивости. Медицинские реконструкции зависят от того, какой ряд свидетельств исследователь считает главным.

Неврастения и российский язык «нервного века»

В 1869 году Джордж Бирд опубликовал статью «Неврастения, или нервное истощение». Предложенное им обозначение быстро получило широкое распространение. В книге «Американская нервность» 1881 года болезнь связывалась с нагрузками современной цивилизации. Так возник влиятельный способ говорить о здоровье: утомление, телесные жалобы и душевное напряжение объяснялись истощением нервных сил, а сама болезнь могла восприниматься как цена напряжённой образованной жизни.

Русская энциклопедическая статья конца XIX века позволяет увидеть, насколько широким было содержание неврастении. Среди жалоб перечислялись бессонница, быстрая утомляемость, дрожание, нарушения пищеварения, сердцебиение, головокружение и страх. Отдельно описывались ночные приступы сильного сердцебиения с тоской. Текст различал сравнительно лёгкие состояния, при которых человек продолжал жить и работать, и тяжёлые, существенно нарушавшие его занятия.

Автор энциклопедической статьи связывал многие случаи неврастении с беспокойной работой мысли, профессиональными заботами и длительным напряжением. При обсуждении лечения он ставил на первое место устранение неблагоприятных физических и нравственных обстоятельств, одновременно признавая, что это часто невозможно. Водолечение, электричество, массаж и пребывание в специальных заведениях перечислялись среди средств, применявшихся в конце XIX века.

Лора Гёринг исследовала место неврастении в рассуждениях о русской национальной идентичности. Сьюзен Моррисси рассмотрела «экономику нервов» в позднеимперской России: медицинские услуги, патентованные средства, приборы, популярные руководства и реклама обещали вернуть силы и научить человека управлять собой. В этих исследованиях неврастения выступает также языком общественного самоописания и предметом растущего рынка медицинской помощи.

Паническая атака и паническое расстройство

Современная медицина различает отдельную паническую атаку и паническое расстройство. По определению Национального института психического здоровья США, атака представляет собой эпизод интенсивного страха с физическими и эмоциональными проявлениями; изолированный приступ ещё не составляет отдельного психического расстройства. При паническом расстройстве существенны повторные неожиданные атаки и последующая тревога либо изменение поведения из-за опасения новых приступов.

В исторических реконструкциях панического расстройства существенны повторяемость приступов и ограничения, возникавшие между ними. Барлун и Нойес использовали именно такой ряд в биографии Дарвина: описания телесного недомогания, страх и сокращение поездок и общественных занятий. В документах о ночном бегстве Петра I подробной последовательности сходных приступов нет.

Пётр I: ночное бегство и спор о природе приступов

Август 1689 года

Пётр I. Портрет Годфри Кнеллера, 1698 год. Королевское собрание, Великобритания.

Ночью с 7 на 8 августа 1689 года семнадцатилетний Пётр получил известие о сборе вооружённых стрельцов в Москве. Он вскочил с постели, не успев полностью одеться, добрался до конюшни и уехал из Преображенского. Одежду ему принесли в ближайшую рощу; оттуда царь отправился в Троице-Сергиев монастырь. Даты здесь приводятся по старому стилю. В Биохронике Петра Великого этот эпизод рассматривается по дневнику Патрика Гордона, указам о награждении сопровождавших царя людей и другим документам.

Пол Бушкович помещает бегство Петра в последовательность вооружённого придворного конфликта: сбор стрельцов, задержание Плещеева, предупреждение царя и переход к нему сторонников. Известие заставило Петра покинуть Преображенское и искать защиты в монастыре. Восстановленная политическая обстановка объясняет, почему опасность в ту ночь воспринималась им как непосредственная.

У Гордона имеется и более интимный рассказ: прибывший в монастырь царь был изнурён, плакал и просил архимандрита о защите. Однако составитель Биохроники специально отмечает вторичность сведений. Гордон в тот день занимался собственным полком и не наблюдал сцену лично; рассказ оказался записан позднее с чужих слов, источник которых неизвестен. Сведения о поступке и сведения о пережитом состоянии обладают здесь разной надёжностью.

Биохроника приводит также монастырскую легенду о том, что Пётр в ужасе забрался под церковный престол. Составитель отделяет её от дневниковых и актовых свидетельств. Так в истории одного события сосуществуют документально прослеживаемое бегство и поздний рассказ, усиливающий сцену испуга.

Как возникло объяснение панической атакой

Источники об августе 1689 года описывают предупреждение об опасности, бегство, изнурение и плач. Сведений о частоте сходных приступов, сердцебиении, дыхании и других телесных ощущениях Петра в ту ночь в этих рассказах нет.

Борис Акунин в популярном сочинении «Азиатская европеизация» связывает предположение о панических атаках с резким различием между случаями личной отваги Петра и его отступлениями. Версия построена на истолковании поступков и характера. В использованном изложении нет клинического описания повторных неожиданных приступов, на котором можно было бы обосновать диагноз панического расстройства.

Прут, 1711 год: рассказ об отчаянии

Юст Юль встретился с Петром под Могилёвом на Днестре уже после заключения мира. Пётр объяснил ему, что из-за малочисленности русской конницы не решился дать сражение превосходившему его противнику. Рассказ о поведении царя в окружённом лагере Юль ввёл словами «Как рассказывали мне очевидцы». По их словам, Пётр бегал по лагерю, бил себя в грудь и не мог выговорить ни слова. Многие из окружавших его подумали, что с ним случился «удар».

Из османского лагеря Ла Мотрей видел, как к визирю направились русские посланцы. О поведении Петра ему рассказали шведы, попавшие в плен при Полтаве, поступившие на русскую службу и перешедшие к туркам на Пруте. По их словам, Пётр сказал, что оказался в таком же положении, как Карл XII под Полтавой, ушёл в палатку и велел никого не впускать. Шведы допускали судорожный приступ или его имитацию. Позднее Ла Мотрей услышал от русских, что Пётр сам председательствовал на военном совете в своей палатке.

По рассказу шведов в английском издании 1723 года, одна Екатерина могла подойти к царю. Она передала Петру предложение Шафирова просить у визиря перемирия. Русские офицеры, сопровождавшие заложников в Константинополь, утверждали, что были рядом с царём и что именно он созвал военный совет. В обоих рассказах письмо визирю поручили написать фельдмаршалу Борису Шереметеву.

У Ла Мотрея рассказ шведов следует за описанием утренней артиллерийской перестрелки. Точное время ухода Петра в палатку в рассказе не указано. Яков Водарский отнёс эпизод к вечеру 9 июля. По его версии, Пётр на короткое время потерял самообладание и, придя в себя, ушёл в палатку обдумывать дальнейшие действия.

Владимир Артамонов в монографии 2019 года отнёс срыв к утру 10 июля и связал его с эпилепсией. По его реконструкции, Пётр на два-три часа перестал руководить армией. Письмо Апраксину и рассказ Юля, на которые сослался историк, длительности эпизода не называют.

В собственноручном черновике инструкции Шафирову Пётр предлагал вернуть все завоёванные у османов города и разрушить города, построенные русскими на османских землях. Издатели «Писем и бумаг Петра Великого» датировали черновик 9 июля.

В записи за 9 июля Алларт описал два ночных совещания Петра с генералами. Они решили атаковать османские позиции, и войска получили распоряжения. Пётр затем отменил атаку. Эту запись Юст Юль привёл в выписке из дневника генерала.

В переводе рапорта Алларта от 9 декабря 1723 года Водарский нашёл упоминание о тайном совете Петра с генералами и министрами. На этом совете решили отправить Шафирова. В рапорте сообщение о совете стоит после записи о решении послать к визирю трубача. Водарский отнёс совещание с министрами к вечеру 9 июля, сопоставив состав участников советов с датировкой черновика инструкции Шафирову.

Утреннее совещание 10 июля описал участник похода Моро де Бразе. Около девяти утра, по его словам, Пётр вызвал генералов. После разговора с Янусом Эберштедтом, бароном Остеном и фельдмаршалом Шереметевым Пётр вместе с ними подошёл к карете раненого Алларта. Там решили отправить визирю письмо Шереметева с просьбой о перемирии. Алларт записал и запасной план. Если визирь откажет, предполагалось сжечь лишние повозки, а из остальных устроить укрепление для валахов и казаков. Главные силы должны были атаковать османские войска. В выписке Алларта Пётр решает отправить Шафирова после согласия визиря на перемирие. Полномочная грамота Шафирову датирована 10 июля.

В донесении Людовику XIV от 11 сентября французский дипломат де Балюз передал другой рассказ. По этому известию, совет в лагере прошёл без Януса Эберштедта. Пётр затем спросил его совета наедине, и Янус предложил просить мира у визиря. Де Балюз предварил рассказ словами «Уверяют, государь».

Письмо Сенату о возможном пленении

Яков Штелин в 1785 году напечатал письмо, в котором Пётр будто бы просил сенаторов не выполнять его распоряжений, если он попадёт в плен, а в случае его гибели выбрать преемника из своей среды. Штелин ссылался на князя Михаила Щербатова и утверждал, что подлинник находился в Кабинете Петра. Издатели «Полного собрания законов» поместили текст в примечании, сообщив, что подлинник среди бумаг царя не найден. В «Письмах и бумагах императора Петра Великого» текст датирован 10 июля 1711 года и напечатан по изданию Штелина с пометой «Письмо, приписываемое Петру I».

Николай Устрялов отвергал подлинность письма. В частности, рассказ Штелина о доставке послания сенаторам в Петербург расходится с тем, что Сенат тогда находился в Москве. Елена Подъяпольская, сопоставив текст с обстановкой на Пруте, в 1962 году сочла письмо подлинным. В переписке с Антонием Флоровским она объясняла свой вывод более подробным изучением событий и текста. Флоровскому её версия показалась убедительной.

Николай Павленко предположил, что письмо сочинил Штелин. Яков Водарский считал вероятным автором Щербатова и приводил его позднейшую оговорку. В 1790 году Щербатов написал, что опубликованное письмо выглядит правдоподобным, но сам он его подлинности не утверждает.

После заключения мира Пётр писал Фёдору Апраксину 15 июля 1711 года: «никогда, как и почал служить, в такой десперации не были». В письме Сенату от того же дня он также назвал положение отчаянным и пояснил, что армии недоставало конницы и провианта. Биохроника Петра Великого сопоставляет рассказы Юля и Ла Мотрея с документами о военных советах и переговорах.

Московский триумф: что видел Юст Юль

Во время торжественного въезда победителей Полтавской битвы в Москву 21 декабря 1709 года Юль сам наблюдал резкую перемену в поведении царя. В дневнике событие датировано 1 января 1710 года по новому стилю. Сначала Пётр приветливо принял у посланника вино. Позднее, когда Юль ехал в карете канцлера Головкина, царь проскакал мимо с бледным лицом и резкими движениями головы и конечностей. Выйдя из кареты, дипломат увидел, как Пётр ударял мечом солдата, нёсшего шведское знамя. После остановки лошади подёргивания продолжались; сановники боялись приблизиться, и первым заговорил с царём его повар Иоганн фон Фельтен.

Юль добавил, что подобные движения повторялись при гневе, дурных известиях или глубокой задумчивости, иногда — за едой: рука с ножом и вилкой двигалась к лицу. По его словам, врачи называли их конвульсиями. Объяснение ядом он передавал как слух, а сам предполагал «болезнь и остроту крови». Связь вспышки на торжестве с опасными родами Екатерины ему сообщили позднее. В одной записи соединены увиденные им движения, сведения о повторяемости и разные объяснения их причины.

Париж, 1717 год: наблюдение Сен-Симона

15 июня 1717 года (4 июня по старому стилю) герцог де Сен-Симон наблюдал за Петром в парижском доме герцога д’Антена. Хозяин показывал царю планы и редкости, а Пётр задавал вопросы. В кабинете Сен-Симон заметил движение, которое назвал словом tic. По его описанию, оно на мгновение меняло выражение глаз и лица. Маршал де Тессе сказал ему, что такие движения случались несколько раз в день, особенно когда Пётр не старался их сдерживать.

Судороги и неврологическая версия

В письме брату Ами от 4 февраля 1698 года Яков Лефорт сообщил, что во время Великого посольства целовал руку Петру. Он описал движения глаз, рук и всего тела, а также подёргивание ноги. Лефорт предположил, что эти движения связаны с воспитанием царя.

Линдси Хьюз сопоставляет письмо с другими сообщениями о дрожании головы и беспокойных движениях. Среди ранних рассказов она разбирает и свидетельство де ла Невилля. По её оценке, у него были осведомлённые знакомые, а его присутствие рядом с царём остаётся под вопросом.

Джон Хьюз в статье 2007 года предложил объяснять описанные движения фокальными эпилептическими приступами. Его аргументация опирается на предполагаемое распространение подёргиваний с одной части тела на другую и сообщения о нарушении сознания. В качестве возможной причины он рассматривает тяжёлую лихорадочную болезнь молодого Петра, которую ретроспективно истолковывает как энцефалит. Медицинские термины в этой реконструкции обозначают гипотезу автора: лабораторных данных, инструментального обследования и современного клинического описания у исследователя не было.

В той же работе Хьюз обсуждает психогенные приступы после насилия 1682 года и судороги, связанные с прекращением употребления алкоголя. Он признаёт эти причины возможными, но находит подтверждающие сведения недостаточными и предпочитает фокальное эпилептическое объяснение. Его реконструкция тем самым включает несколько конкурирующих механизмов описанных движений.

Виктор Наумов в книге «Повседневная жизнь Петра Великого и его сподвижников» 2010 года также связывал судороги и непроизвольные движения с эпилепсией. При этом он считал сообщения о помрачении сознания необоснованными. В реконструкции Хьюза, напротив, распространение движений и последующее нарушение сознания занимают центральное место.

Роберт Мэсси также связывал возможные приступы с фокальным неврологическим нарушением, подчёркивая ограниченность бытовых описаний. Он разбирал несколько объяснений, среди которых пережитое насилие, ночная тревога, пьянство и отравление. Сам Мэсси предположил, что лихорадка, которую он относил к периоду с ноября 1693 по январь 1694 года, могла повредить мозг и вызвать позднейшие приступы.

В дневнике Патрика Гордона тяжёлое недомогание Петра описано предыдущей зимой. 22 ноября 1692 года Пётр был нездоров, на следующий день слёг, а 12 декабря потерял сознание. 14 декабря ему стало немного лучше, но 15-го он ещё был слаб. Дмитрий Федосов, редактор издания дневника, назвал болезнь дизентерией в комментарии к ноябрьским записям.

Об опасениях при дворе писали иностранные дипломаты. По сообщению шведского резидента Кристофера Кохена, Франц Лефорт, князь Борис Голицын, Фёдор Апраксин и другие приближённые приготовили лошадей на случай бегства из Москвы. Они опасались, что после смерти Петра к власти вернётся царевна Софья. Михаил Богословский допускал, что в рассказе о приготовлениях есть преувеличение. Нидерландский резидент Йохан Виллем ван Келлер 23 декабря сообщил Генеральным штатам, что царь тяжело болел несколько недель и теперь поправляется. Ван Келлер объяснял радость иностранцев тем, что Пётр благоволил к ним и считался с интересами Республики и короля Вильгельма.

За следующий декабрь Гордон, в частности, записал обед с Петром у князя Фёдора Ромодановского 27-го и ещё одну встречу 28-го.

Рассказ Нартова о ночных судорогах

Рассказ о ночных судорогах есть уже в черновике Андрея Андреевича Нартова 1785–1786 годов. В рассказе № 45 Нартов приписывает Петру слова о том, что воспоминания о стрелецких бунтах мешают ему спать. По словам рассказчика, во время ночных судорог Пётр засыпал, держась за плечо денщика Мурзина, а днём нередко вскидывал голову. Начало этих движений Нартов относил ко времени бунтов.

В поздней редакции (№ 27 в издании Леонида Майкова) начало судорог отнесено к покушению в Троицком монастыре. Стрелец будто бы приставил нож к горлу Петра перед алтарём. В обеих редакциях рассказчик уверяет, что видел сцену с Мурзиным. В примечании Майков сослался на Николая Устрялова, отвергавшего рассказ о покушении.

Майков предположил, что сборник составил Андрей Андреевич Нартов, сын царского токаря. Найденный Павлом Кротовым автограф подтвердил авторство сына. Кротов проследил заимствования из Штелина и считал ссылку на отцовские записки литературным приёмом. Сергей Мезин рассматривал сборник как памятник литературы и историографии последней трети XVIII века. Происхождение рассказа о ночных судорогах остаётся неясным.

Судебно-медицинский эксперт Юрий Молин в книге 2022 года привёл эпизод с Мурзиным как воспоминание царского токаря. Он связал начало судорог с пережитым Петром насилием во время московского восстания в мае 1682 года. В ранней редакции речь шла о стрелецких бунтах без точной даты, а в поздней появилось покушение у монастырского алтаря. Молин предположил эпилептическую природу приступов и писал о потере сознания в тяжёлых случаях. В приведённой им записи Юста Юля о московском триумфе Пётр проехал мимо посланника верхом, а затем нанёс солдату удары мечом. Подёргивания продолжались и после того, как царь остановил лошадь.

Болезнь и способность действовать

Пётр оставил собственные сообщения о физическом неблагополучии, которые не сводятся к позднейшему наблюдению его лица и движений. В письмах 1708 года он описывал болезнь и ограничения, налагаемые лечением. Биохроника фиксирует, что 8 мая царь занимался правкой присланных книг, отправлял распоряжения и одновременно сообщал Меншикову о начале курса лекарств и предписанном врачом пребывании в доме. Болезнь и государственная работа могли продолжаться одновременно, с изменением режима и участием помощников.

Пётр Шафиров: меланхолия и страх опалы

Пётр Павлович Шафиров, первый российский вице-канцлер, в 1711 году заключил Прутский мир, а в 1713 году — Адрианопольский договор с Османской империей. К концу десятилетия он оставался одним из руководителей российской дипломатии. В переписке французского консула Анри Лави сохранились два последовательных сообщения о его душевном состоянии и участии в государственных делах.

Письма с Прута

12 июля 1711 года, в день заключения Прутского мира, Шафиров попросил Петра позаботиться о его семье. Через четыре дня он собственноручно написал Меншикову из османского обоза и просил покровительства для себя и «оставшихся по мне моих сирых». В ответе Петру, который приводит Сергей Соловьёв, Шафиров писал, что они с Михаилом Шереметевым остались у османов заложниками исполнения договора.

Две депеши Лави

22 декабря 1719 года Лави писал аббату Дюбуа, что Шафиров мучается днём и ночью, переживает приступы, названные в донесении «апоплексией или меланхолией», а затем плачет и открывается близким друзьям. По переданным консулом словам, вице-канцлер сознавал своё благополучие, но постоянно тревожился и видел перед собой близкую опасность. Плач продолжался, пока другое занятие не отвлекало его от печальных мыслей. Сам Лави объяснял эти страхи неудачей политических расчётов: Шафиров поддерживал замыслы Петра и теперь, как предполагал дипломат, боялся царских упрёков.

Этот рассказ завершает депешу о войне со Швецией. Лави обсуждал известия о готовящемся зимнем вторжении через замёрзший Ботнический залив и обвинял приближённых Петра в том, что они поощряют непрочные планы монарха. Шафиров назван среди таких советников.

В следующем донесении, от 1 января 1720 года, Лави писал, что Шафиров мало занимается делами и тяжело переживает ослабление царской милости. Его состояние он обозначил как разновидность ипохондрии, смешанной с меланхолией. Сходные проявления консул приписывал генералу Адаму Вейде, Андрею Остерману и другим придворным; Вейде, по его сообщению, уехал лечиться на Олонецкие воды. Далее Лави переходил к последствиям для управления: Пётр сам исполняет обязанности первого министра, доступ к нему затруднён, а отправление дел замедляется. Лави не приводит врачебного заключения и не указывает, как долго продолжались приступы.

Объяснение Наумова и дальнейшая судьба

Виктор Наумов в книге 2010 года включил эти донесения в рассказ о депрессии среди сподвижников Петра. Он связывал описанное состояние с нервным перенапряжением и опасением за собственную судьбу. Основанием для такой трактовки служат те же два письма Лави. Сам консул называл меланхолию и ипохондрию и связывал страх Шафирова с придворным положением; современное слово «депрессия» принадлежит интерпретации Наумова.

Татьяна Базарова в исследовании 2011 года проследила дальнейшие конфликты вице-канцлера по донесениям и дневникам дипломатов. В 1722 году обострилась его вражда с Гавриилом Головкиным и Александром Меншиковым. В начале 1723 года суд обвинил Шафирова в казнокрадстве и буйном поведении в Сенате и приговорил к смерти. В последний момент казнь заменили ссылкой; местом пребывания стал Новгород. В 1725 году Екатерина I возвратила ему баронский титул и часть имущества и назначила президентом Коммерц-коллегии.

Михаил Шереметев: слух о безумии и письма из плена

Михаил Борисович Шереметев, сын петровского фельдмаршала, после Прутского похода 1711 года вместе с Шафировым остался в Османской империи заложником исполнения мирного договора.

Что сообщал Вейсброд

В донесении из Москвы от 15 (26) ноября 1711 года британский дипломат Л. Вейсброд пересказывал недавно полученное письмо Шереметева к жене. Тот надеялся, что Карл XII вскоре покинет Турцию, затруднения разрешатся и он вернётся домой ещё до конца зимы. Через пять недель в переписке Вейсброда появился совсем иной рассказ.

20 (31) декабря дипломат сообщал: «Рассказывают также, будто молодой Шереметев помешался. Он, впрочем, ещё и до отъезда из дому имел склонность к помешательству: с ним случались припадки бешенства». В английском оригинале сообщение также начинается указанием на чужие слова: It is also reported. Вейсброд находился в Москве; имени очевидца этих приступов он не назвал. В той же депеше обсуждались передача Азова и Таганрога туркам, опасность возобновления войны и тревожные известия, привезённые из Бендер.

Объяснение Наумова и хронология Базаровой

Виктор Наумов в книге 2010 года описал состояние Шереметева как тяжёлую психическую болезнь, развившуюся в конце 1711 года. Он связывал её с пережитым страхом, тоской по родине, вынужденным бездействием и тяжёлыми условиями турецкой тюрьмы; дальнейшую судьбу представил как болезнь без выздоровления, завершившуюся смертью в 1714 году. Основанием сообщения о «помешательстве» служит приведённое донесение Вейсброда.

Татьяна Базарова в биографическом исследовании того же года восстановила последовательность событий по переписке. Заключение русских дипломатов в Семибашенный замок последовало осенью 1712 года; освобождение состоялось 22 марта 1713-го, а через два дня послы отправились в Адрианополь. Московское известие о «помешательстве» предшествует этому тюремному заключению примерно на год.

24 марта британский посол Роберт Саттон сообщил из Константинополя, что Шафиров и Шереметев собираются выехать в Адрианополь в тот же день. С ними должны были отправиться османский чиновник и около двадцати человек свиты. В депеше от 28 марта Саттон подтвердил дату отъезда.

«Не оставь меня напрасно безвестною смертию умереть», — писал Шереметев отцу 7 февраля 1713 года из Семибашенного замка. Он просил отца ходатайствовать перед Петром и канцлером Головкиным об отправке грамоты султану. Шереметев рассчитывал, что грамота поможет прекратить войну и освободить послов. В письме фельдмаршалу из Адрианополя Шафиров сообщал, что живёт почти в одной избе с Михаилом и что тот пребывает «в добром здравии».

13 июня 1713 года в Адрианополе русским послам передали угрозу казни, если они отвергнут предложенные Портой условия. В тот же день послы согласились подписать договор в предложенной редакции. Шафиров писал Екатерине, что согласовал условия мира без новых указаний из России. Он просил её заступиться за него перед Петром и ускорить отправку грамоты, подтверждавшей договор. Шафиров напоминал о пяти месяцах тюрьмы и опасался, что его убьют, если мир снова сорвётся.

В январе 1714 года Шереметев и Шафиров вместе докладывали фельдмаршалу, что Карл XII не хочет уезжать, а при османском дворе уже не желают о нём слышать. Донесение цитирует Николай Павленко.

23 мая 1714 года Михаил Шереметев писал отцу, что его соловая лошадь снова захромала. Он жалел её и писал, что её не бросит. В том же письме он передал список людей, которым задерживали жалованье, и просил выдать деньги. Майора Крюковского, как сообщал Шереметев, он кормил за свой счёт.

В «Русском биографическом словаре» 1911 года И. Н. Артамонова связала смерть Шереметева с перенесёнными ранами, трудами и лишениями и указала, что он умер в Киеве. В донесении Головкину от 27 сентября 1714 года Шафиров сообщал, что Шереметев умер в ночь с 23 на 24 сентября по дороге из Измаила в Бендеры. По его словам, Шереметев заболел 14 сентября, уже на обратном пути. Болезнь продолжалась десять дней и казалась вице-канцлеру не очень тяжёлой. Шафиров предположил, что больному повредили холодная некипячёная вода и ветер. Базарова ссылается на сообщение Шафирова о том, что в Едикуле послы не болели, и оспаривает связь последней болезни с заключением.

Письма отца: ожидание и известие о смерти

Борис Шереметев. Иван Аргунов, 1753 год, по оригиналу Карла Шурманна 1710 года. Кусково.

22 сентября 1714 года Борис Петрович Шереметев ещё готовил встречу возвращавшихся из Турции послов. Накануне он получил письмо Шафирова об отъезде из Константинополя и отвечал из Киева, что к приготовленному конвою в пятьсот человек добавлены ещё сто. Отряд должен был выступить к Рашкову 26 сентября; для послов готовили лошадей, телеги и провиант.

7 октября фельдмаршал получил другое письмо Шафирова, отправленное из Бендер 27 сентября, и в тот же день ответил. Известие о смерти сына нанесло ему, по его словам, «несносною и претяжкую скорбь и болезнь». Он писал о своей старости и о том, что не может вынести утраты: «в ыстинную память прити не могу». Смерть Михаила связывал с волей Создателя. В том же письме Шереметев благодарил Шафирова за то, что тот оставался при сыне во время болезни и в смертный час, и просил передать тело подполковнику Борзову для доставки в Васильков. Письмо заканчивается словами: «Многоскорбна и тяжкопечальны слуга твой».

В тот же день фельдмаршал написал из Киева адмиралу Фёдору Апраксину. Михаил, сообщал он, умер 23 сентября на пути из Измаила в Бендеры. «Едва дыхание во мне содержится», — писал Шереметев о себе. Он жаловался на слабость и боялся внезапно умереть.

Михаила похоронили в Киево-Печерской лавре. В завещании от 28 марта 1718 года Борис Шереметев просил Петра похоронить его в том же монастыре, если он умрёт в России, и оставлял окончательное решение царю. По распоряжению Петра фельдмаршала похоронили в Александро-Невском монастыре в Петербурге.

Иван IV и Павел I: диагноз в споре о власти

Иван Грозный: от объяснения характера к объяснению опричнины

Иван IV. Посмертная парсуна неизвестного художника, XVIII век. Государственный исторический музей.

Иван IV стал одним из самых известных русских правителей, чьи поступки пытались объяснить психическим заболеванием. Однако сама постановка вопроса менялась. Современники писали о дурном воспитании, ярости и влиянии приближённых; историки XIX века искали разгадку противоречивого характера; позднее психиатры предлагали названия болезней. Сергей Богатырев проследил эту преемственность и расхождения в статье о психологическом образе Грозного. Его обзор показывает, что медицинские объяснения вырастали из уже сложившегося исторического рассказа, а не из независимо составленной истории болезни.

В карамзинском изложении важное место занимал переход от первых успехов царствования к насилию последующих лет. Большое значение получали отношения с первой женой Анастасией и священником Сильвестром, а затем утрата их влияния. В такой композиции личная жизнь объясняла смену политического поведения. Психиатрическое прочтение конца XIX — начала XX века получало из исторической литературы готовую последовательность переломов и искало заболевание, способное их связать. Богатырев рассматривает, в частности, разные попытки истолковать подозрительность царя; согласия между авторами не было.

Спор выходил далеко за пределы биографии. Если опричнину понимать прежде всего как следствие болезни, её политические учреждения и последовательность решений начинают выглядеть второстепенными проявлениями состояния одного человека. Чарльз Гальперин возражает против такого сокращения объяснения. В его книге «Иван Грозный: свободен жаловать и свободен казнить» психиатрическая интерпретация сопоставлена с политической и религиозной. Историк обращает внимание на рациональные действия царя, которые не исчезают из истории даже при предположении о его болезни.

В статье «Агностический подход к Ивану Грозному» Гальперин формулирует более строгую позицию. Сохранившиеся публичные тексты, политическая риторика и сообщения противников не позволяют надёжно восстановить частный психический опыт царя. Поэтому исследователь считает недоказуемым как уверенный диагноз, так и уверенное утверждение об отсутствии болезни. Его скепсис относится не к факту жестокости и не к необходимости объяснить насилие, а к возможности превратить неполные политические свидетельства в клиническое заключение.

Дополнительное объяснение даёт сопоставление с другими монархами XVI века. Богатырев сравнил Ивана IV с испанским Филиппом II, уделив внимание интенсивной религиозности обоих правителей и значению загородных резиденций — Александровской слободы и Эскориала. То, что при рассмотрении одной биографии выглядит непонятной личной особенностью, в сравнительной истории может обнаружить связь с представлениями о благочестивой монархии. Такое сопоставление не решает медицинского вопроса, но расширяет исторический контекст поведения.

Ковалевский, Скрынников и психиатрическое объяснение террора

Психиатр Павел Иванович Ковалевский посвятил царю книгу «Иоанн Грозный и его душевное состояние», неоднократно переиздававшуюся в 1890-е годы. Он описывал Ивана как человека с паранойей и манией преследования и связывал это состояние с учреждением опричнины. В его объяснение входили и поступки молодого царя после венчания: публичные выступления, поездки, стремление чаще показываться народу. Ковалевский рассматривал их как проявления болезненного склада личности.

Руслан Скрынников в «Царстве террора» подверг эту реконструкцию критике. Он указал на отсутствие истории болезни и на общий характер рассуждений, которыми Ковалевский подкреплял диагноз. В собственной работе Скрынников обсуждал изменения поведения Ивана рядом с политической борьбой, устройством опричнины и поздними телесными болезнями царя. Его возражение касалось именно доказательств предложенного психиатрического объяснения.

Сергей Богатырев исследовал дальнейшую жизнь психологического портрета Ивана в историографии. Чарльз Гальперин сформулировал позицию, которую назвал агностической: имеющиеся политические тексты и внешние свидетельства оставляют частный психический опыт царя плохо доступным. Таким образом, в современной исторической литературе сохраняется несколько объяснительных подходов, а версия Ковалевского входит в историю спора наряду с её критикой.

Павел I: непредсказуемость и репутация после убийства

Павел I. Степан Щукин, 1797 год. Русский музей, Ж-4699.

Павел I правил с 1796 по 1801 год и был убит в результате дворцового заговора. Повествование о его царствовании рано соединилось с образом раздражительного, непредсказуемого и опасного государя. При этом значительная часть свидетельств происходила из придворной среды, непосредственно затронутой его распоряжениями. Вопрос о душевном состоянии императора оказался связан с вопросом о правомерности его устранения.

Ковалевский и Чиж: противоположные заключения

Психиатр Павел Иванович Ковалевский в очерке «Император Павел I» объяснял поведение государя наследственным «вырождением». По его версии, слабости Петра III были смягчены физическими и умственными качествами Екатерины II. В заключении он относил Павла к «дегенератам второй степени» со склонностью к переходу в душевную болезнь в форме бреда преследования. Эта формулировка различала предполагаемый болезненный склад и возможность развития психоза.

Среди свидетельств, собранных Ковалевским, были рассказы о детских страхах, впечатлительности и приступах гнева. Уже в начале очерка он приводил противоположные дипломатические отзывы 1773 года: французский представитель Дюран давал крайне неблагоприятную оценку наследнику, а прусский посланник Сольмс находил его живым, любезным и доброжелательным. Расхождение Ковалевский связывал с личными отношениями наблюдателей с великим князем; свою медицинскую реконструкцию он строил на объединении мемуарных сообщений и наследственной схемы.

Психиатр Владимир Фёдорович Чиж в «Психологическом анализе» Павла I, опубликованном в 1907 году, прямо отвергал душевную болезнь. Он использовал мемуары, документы и труд Николая Шильдера; часть недоступных ему источников была известна по выпискам Шильдера. Наследственную схему Ковалевского Чиж оспаривал, в частности, с помощью собственной версии происхождения Павла: он сомневался в биологическом отцовстве Петра III. Особенности темперамента Чиж связывал с предполагаемым преобладанием разрушительных процессов обмена веществ. Основанием служили худоба, раннее выпадение волос и признаки старения на портретах; измерений обмена веществ в его аргументации нет. О форме черепа он также судил по портретам и бюстам, признавая невозможность точного измерения из-за причёски.

Рэгсдейл, Рансел, Макгрю и Хьюз: характер и политика

В сборнике 1979 года «Павел I: переоценка его жизни и царствования» Хью Рэгсдейл посвятил отдельную главу психическому состоянию императора. Он обсуждал влияние воспоминаний причастных к убийству на посмертную репутацию Павла. Необычное поведение государя, по его наблюдению, описывали также современники, не принадлежавшие к заговорщикам.

Дэвид Рансел в том же сборнике исследовал противоречивые идеи и образцы, которым воспитатели учили наследника следовать. Родерик Макгрю рассматривал отношения Павла с Мальтийским орденом через его убеждения: государь оценивал мир с помощью нравственных абсолютов, а вспыльчивость придавала привычным монархическим принципам крайние формы. В этом объяснении убеждённость Павла в нравственной правоте решения влияла на то, как он оценивал политические обстоятельства.

Историк Линдси Хьюз в энциклопедической биографии Павла описывала пересмотр образа «безумного царя». Она отмечала работы, в которых стремление к порядку, чувство долга и устойчивые нравственные принципы объясняли ряд его решений. Само политическое положение оставалось опасным: заговорщики получили согласие наследника на переворот, а попытка отстранения Павла завершилась его убийством.

В монографии 1988 года Рэгсдейл сопоставил поведение Павла с другими случаями монаршего безумия и с представлениями о психической болезни в его эпоху. Разбор охватывает темперамент, убеждения и придворный конфликт. Вопрос о возможном заболевании автор ставит внутри этой биографии, вместе с вопросами о целях распоряжений государя и происхождении его посмертной репутации.

Что осталось недоказанным

Историк Юрий Сорокин в исследовании 2014 года связывал повышенный интерес к дееспособности Павла с политическими спорами после революции 1905 года. Сопоставив противоположные заключения Ковалевского и Чижа, он констатировал, что вопрос остался открытым, а тезис о душевной болезни императора доказан не был.

Анна Ягужинская: меланхолия, развод и монастырское заключение

В 1722 году генерал-прокурор Павел Иванович Ягужинский при поддержке Петра I обратился в Синод за разводом с первой женой, Анной Фёдоровной, урождённой Хитрово. В прошении и показаниях свидетелей говорилось о её буйном поведении и сумасшествии. В августе 1723 года Синод разрешил развод. Осенью Ягужинский женился на Анне Гавриловне Головкиной, дочери канцлера. Эти обстоятельства восстановлены в комментарии Биохроники Петра Великого.

Дневник Берхгольца за 1722 год

Голштинский камер-юнкер Фридрих Вильгельм Берхгольц впервые увидел Анну 22 февраля на ассамблее в доме Ягужинского. Он записал, что она почти не выезжала, часто болела и впала в «совершенную меланхолию». 14 апреля Берхгольц назвал её среди гостей на обеде у графа Кинского. 17 апреля, на второй день свадьбы молодого князя Трубецкого, Анна предложила взять на себя роль сестры невесты, а когда подошла её очередь, отказалась от церемониального танца с мужем. Её заменила княгиня Черкасская.

15 мая Берхгольц записал услышанное известие о заключении Анны в монастырь по распоряжению Петра после ссоры с мужем. По этому сообщению, 11 мая она выехала из Москвы в одно из своих имений, но отказалась ехать дальше. Её вернули в Москву и отвезли в монастырь. Название обители в дневнике не приведено.

Как меланхолия вошла в судебное решение

Историк Екатерина Махотина в статье «Меланхолия приходит в Россию» (2019) исследовала это дело по синодальным материалам. Согласно её разбору, Анну обвиняли, в частности, в повреждении икон и обращении с крестами, расценённом как богохульство. Сама она объясняла случившееся меланхолией, которой страдала с 1721 года после переезда в Петербург: ссылалась на одиночество и разлуку с мужем и детьми.

В архивном «Описании документов и дел» (1878), подготовленном под редакцией Николая Барсова, приведена аргументация синодального определения от 21 августа 1723 года. В решении прямо оговорено, что домашние свидетели подчинены обоим супругам. Синод счёл такие показания допустимыми: происходившее внутри дома, по этой аргументации, трудно было засвидетельствовать посторонним. В решении также сопоставлены ответы Анны на июльских допросах. Сначала она объясняла вменённые поступки меланхолией и беспамятством, затем — скукой и одиночеством; Синод расценил смену объяснений как недостоверность её показаний.

17 сентября 1723 года Синоду передали устное распоряжение Екатерины Алексеевны поместить Анну в Успенский монастырь в Александровской слободе. На следующий день Синод определил условия её содержания. 23 сентября Екатерина распорядилась выбрать для Анны другой монастырь со строгим уставом.

Определение 24 сентября 1723 года, воспроизведённое в «Описании», учитывало объяснение меланхолией и беспамятством при освобождении от полагавшегося наказания. Одновременно оно предписывало пожизненно содержать Анну в Фёдоровском монастыре в Переславле-Залесском под особым присмотром. Медицинского обследования в этом фрагменте дела не описано. Махотина считала это самым ранним из известных ей дел, в которых объяснение меланхолией позволило заменить телесное наказание монастырским заключением. По её оценке, такой исход ограждал фамильную честь Ягужинского.

Барсов и Гоздаво-Голомбиевский: оценки ранних исследователей

В заключении статьи 1877 года Николай Барсов прямо спорил с князем Михаилом Щербатовым, который видел в разводе Ягужинского подражание Петру I. Барсов считал, что у генерал-прокурора были веские законные основания расторгнуть брак. Неодобрение Щербатова он объяснял родством историка с княгиней Щербатовой, неблагоприятно упомянутой в материалах дела.

Александр Гоздаво-Голомбиевский в статье «Первая жена графа П. И. Ягужинского» (1903) также рассматривал Анну как душевнобольную. Он сопоставлял сообщение Берхгольца о меланхолии, объяснения самой Анны и свидетельства дворовых. Исследователь предполагал, что Ягужинский торопился с разводом, поскольку вопрос о новом браке уже был решён. В синодальных постановлениях он видел противоречие: в одних формулировках беспамятство освобождало женщину от наказания, в других ей вменяли сознательную ответственность за поступки. Рассказы монастырской сторожихи Татьяны Филипповны он считал приукрашенными ради преувеличения тяжести её службы.

Зависимые свидетели и письма к Меншиковым

Александр Свирелин усомнился в показаниях домашних служителей. Дмитрий Серов в исследовании 2012 года развил вопрос о происхождении обвинительных свидетельств. Он подчёркивал зависимость свидетелей от Ягужинского: среди них были его крепостные и духовенство домовой церкви.

Дмитрий Полонский в исследовании эпистолярного этикета (2011) подробно процитировал недатированное письмо Анны самому Александру Меншикову. Он предположительно отнёс его к промежутку между мартом 1717 и январём 1718 года. Анна жаловалась, что приставленный мужем слуга держит её без денег, одежды и прислуги; о детях она не знала даже, живы ли они. Она допускала, что мужу неизвестны действия слуги, но просила не сообщать ему об обращении к князю. Помощь она надеялась получить через ходатайство Меншикова перед Екатериной.

Серов рассмотрел также письма Анны Фёдоровны к Дарье Меншиковой начала 1720-х годов и её обращение к Александру Меншикову. В них она просила заступничества, жаловалась на разлучение с детьми, лишение возможности распоряжаться имуществом и бытовые лишения. В содержании и стиле этих писем Серов не находил признаков приписываемой ей психической неполноценности.

Ссылка Серова на обращение к князю ведёт в дело 1073. Электронная опись относит находящееся там письмо Анны с просьбой о ходатайстве перед Екатериной I к 1725–1727 годам. Примечания Полонского отсылают к листу с тем же номером в деле 54. В описи это копии исходящих писем и указов Меншикова за апрель 1716 года.

В деле 1073 за листом, на который ссылается Серов, следуют письма Павла Ягужинского к Меншикову. Первое из трёх писем, опубликованных Полонским в 2012 году, находится на л. 19–20 и датировано самим Павлом 4 января 1718 года.

2 февраля 1718 года Меншиков известил Павла Ягужинского, что Анна собирается выехать из Петербурга к нему в Москву. На следующий день князь сообщил, что она уже отправилась в путь. Оба письма цитирует Полонский. Датировка письма Анны с просьбой о заступничестве остаётся спорной.

К спору о показаниях относится эпизод 20 декабря 1723 года. По Серову, генерал-рекетмейстер В. К. Павлов пытался передать Сенату челобитную об истязании управляющего Богдана Тыркова, а Ягужинский вырывал документ из его рук. Историк объяснял истязания попыткой получить ложное свидетельство об интимной связи Тыркова с Анной. Комментарий Биохроники передаёт это объяснение Серова как неочевидное. Разногласие касается цели истязаний и достоверности собранных обвинений.

Хитрово или Аш: спор о происхождении

Даже фамилия первой жены Ягужинского стала предметом печатного спора. В редакционном введении к статье Барсова она была названа Хитрово. Поправка в следующем томе «Русской старины» объявила это указание ошибочным и назвала её дочерью барона Фридриха Аша. Гоздаво-Голомбиевский вернулся к имущественным документам: в записи 1712 года Анна, жена Павла Ягужинского, названа дочерью Фёдора Хитрово. Этим актовым свидетельством он подкреплял происхождение из рода Хитрово.

Монастырские указы и следы их исполнения

Свирелин в работе «Надгробная надпись на могиле А. Ягужинской» (1901) использовал документы Фёдоровского монастыря. Он воспроизвёл октябрьские указы 1723 года о пожизненном заключении Анны. На бывшего мужа возлагались её содержание и организация особого присмотра, чтобы не обременять монахинь. В публикации указано отправление Анны из Москвы 24 октября; доношение монастыря о её принятии датировано 11 ноября.

25 мая 1724 года Ягужинский представил в Синод переписку, которую считал доказательством любовной связи бывшей жены. Анна говорила, что её заключили без вины, за одну лишь болезнь. 1 июня Синод велел объявить монастырскому собранию, что её осудили за доказанные проступки, и огласить подозрение в прелюбодеянии. Письма велели прочесть вслух при Анне, монахинях и служителях, а затем вернуть в Синод. Тем, кто поддержал бы жалобы Анны, пригрозили наказанием. Людей, пытавшихся передать ей подозрительные письма, велели задерживать и передавать духовному суду.

По сообщению Свирелина, присутствовавшие на собрании расписались, что слышали чтение писем. Анна не пришла в церковь, хотя за ней посылали дважды. Женское письмо приписали ей по сходству почерка с её подписями. Свирелин сомневался в таком определении авторства и указывал, что почерк сличали в Москве, пока Анна находилась в монастыре.

7 апреля 1725 года Ягужинский сообщил Синоду о двух побегах Анны и просил перевести её в дальний монастырь. Синод решил, что в Переславле у неё есть помощники, и в тот же день определил перевести её в женский монастырь «в Горах» на Шексне и содержать там под строгим надзором. Ягужинский по-прежнему должен был оплачивать её содержание и назначать прислугу. Указ отправили 9 апреля. Сообщения о прибытии Анны в новую обитель в опубликованном описании нет. Монастырь «в Горах» в Белозерском уезде известен как Воскресенский Горицкий женский монастырь близ Кириллова.

Свирелин предполагал, что перевод не состоялся, исходя из погребения Анны в Фёдоровском монастыре в 1733 году. Гоздаво-Голомбиевский также считал перевод неосуществлённым и привёл дополнительное свидетельство: выписку из указа Вотчинной коллегии от 26 октября 1730 года. В ней Анна названа находящейся в переславском Фёдоровском монастыре, «где и доныне». Эту выписку исследователь привёл в связи с передачей материнских вотчин в приданое дочери Ягужинской Екатерине, вышедшей замуж в 1730 году. Полный текст указа в статье не напечатан. Биохроника сообщает о северном переводе как о состоявшемся событии. Приказ 1725 года и сведения о переславской обители в 1730 году оставляют открытым вопрос о перемещениях Анны между этими датами.

Надгробная надпись, опубликованная Свирелиным, называет умершую Агафьей Фёдоровной, дочерью Хитрово и женой Павла Ягужинского; в ней указаны смерть 30 июля и погребение 3 августа 1733 года. Эти сведения удостоверяют место погребения и имя, под которым её помнили в обители. Документа об отмене северной ссылки Свирелин в своём рассуждении не приводит.

Что устанавливают материалы дела

Берхгольц назвал состояние Анны меланхолией ещё в феврале 1722 года. В мае он записал известие о её помещении в монастырь. Синодальные материалы фиксируют развод и то, как объяснение меланхолией повлияло на решение о наказании. Барсов защищал законность развода; Гоздаво-Голомбиевский признавал болезнь и одновременно критиковал обращение с Анной. Свирелин и Серов исследовали происхождение обвинительных свидетельств; Махотина — значение болезни для наказания и семейной чести. Судебные определения удостоверяют принятые решения и ограничения переписки. Выписка 1730 года называет местом пребывания Анны Фёдоровский монастырь; эпитафия указывает её погребение там в 1733 году. Достоверность отдельных обвинений и маршрут между распоряжением 1725 года и сведениями 1730 года остаются спорными. Врачебного заключения, обосновывающего современный клинический диагноз, эти публикации не содержат.

Пётр Чаадаев: административное «сумасшествие»

Случай Петра Чаадаева относится к теме психического здоровья по другой причине: он показывает, как обвинение в болезни могло стать способом пресечь публичный спор. В 1836 году журнал «Телескоп» напечатал первое «Философическое письмо». Последовали закрытие журнала, наказание издателя Николая Надеждина и официальное объявление автора сумасшедшим. Чаадаеву запретили печататься.

В деле Чаадаева 1836–1837 годов сохранилась последовательность назначения и прекращения надзора. 23 октября 1836 года Александр Бенкендорф передал волю Николая I о ежедневных посещениях врача и ежемесячных докладах императору. К 2 ноября исполнителем был назначен штаб-лекарь Гульковский. Полицейские рапорты 1837 года повторяли, что здоровье находится в прежнем положении; в черновиках донесений губернатора Дмитрия Голицына появлялись утверждения о признании автором ошибочности прежних мыслей. 11 ноября 1837 года Чаадаев подписал обязательство: «я на будущее время писать ничего не буду». 16 ноября полиция сообщила об освобождении его от медицинского надзора.

В «Апологии сумасшедшего» Чаадаев использовал навязанное ему обозначение в полемике с обвинителями. Он возвращался к вопросу о России, её прошлом и отношении к Западу, объясняя смысл своих рассуждений. Заглавие стало частью ответа на административное преследование; содержание сочинения продолжало философский спор, начатый опубликованным письмом.

Константин Батюшков: творческая жизнь и десятилетия ухода

Биография Константина Батюшкова охватывает десятилетия тяжёлого заболевания и постоянного ухода. Поэт, прозаик и сотрудник Императорской публичной библиотеки в 1818 году уехал на дипломатическую службу в Италию. В начале 1820-х годов состояние его резко ухудшилось; в 1824–1828 годах он находился в саксонской лечебнице. Затем последовали возвращение в Россию и многие годы жизни, зависевшей от постоянной заботы окружающих.

Сохранилась записка врача Антона Дитриха о болезни Батюшкова. Она особенно ценна тем, что описывает не только общее впечатление, но и изменение состояния во время путешествия из Зонненштейна в Москву летом 1828 года. Врач наблюдал пациента более года и специально объяснял, почему необходимо учитывать влияние окружения и вмешательств в привычную жизнь. Записка датирована Москвой, февралём 1829 года.

В дороге Батюшков переживал периоды крайнего возбуждения, говорил о своём особом священном положении, обращался к невидимым собеседникам и сопротивлялся сопровождавшим. В другие моменты он успокаивался, ел и мог продолжать поездку. Дитрих описал применение смирительной рубашки, истощение после приступа и реакцию больного на принуждение.

Дитрих помнил прежнюю образованность и литературный талант Батюшкова и пытался найти доступное ему занятие. Он обсуждал рисование, музыку и возможность обратить внимание пациента к знакомым образам. Записка сохраняет как эти замыслы, так и результаты отдельных попыток, позволяя восстановить повседневную работу врача.

Наблюдения Дитриха: узнавание, враждебность и сохранные занятия

В записке Дитриха поездка из лечебницы представлена как череда резко различавшихся встреч с одним и тем же человеком. Батюшков мог обращаться к врачу ласково, обнимать его, разделять с ним трапезу и подчиняться просьбам. В другие часы он бил сопровождавшего, плевал ему в лицо и называл спутников дьяволами. Дитрих описал и короткую сцену примирения: после удара он спокойно спросил поэта о причине, затем протянул руку; Батюшков перекрестился и подал свою.

Врач записывал не только возбуждение. В пути Батюшков подолгу смотрел на пейзаж, приносил цветы с обочины, говорил по-итальянски о Данте, Ариосто и Тассо. Одну такую речь Дитрих описал как бессвязную по построению, но исполненную тоски по Италии. Среди тяжёлых состояний сохранялись узнаваемые литературные воспоминания, интерес к природе и отдельные минуты взаимного понимания. Врач отмечал их непосредственно во время общего путешествия.

Своё объяснение болезни Дитрих строил на господстве воображения над остальными «силами души». По его наблюдениям, образы сна переходили для Батюшкова в действительные события; утром воспоминания о них могли вызывать особенно сильное возбуждение. Поэт считал, что царь, слуги, брат и сёстры вступили в союз для его мучения. Принуждение со стороны сопровождавших он помнил долго, тогда как некоторые воображаемые обиды быстро забывал. Эти различия Дитрих включил в описание течения болезни.

В немецком оригинале Дитрих определил болезнь как Wahnsinn mit wechselnden Ideen (помешательство с переменчивыми идеями) или, короче, Verrücktheit. Частые маниакальные приступы и временами присоединявшиеся меланхолические настроения он считал симптомами основного недуга. Так врач в 1829 году различал длительную болезнь и смену её проявлений; современная литература обсуждает случай Батюшкова уже в другой системе медицинских понятий. Записка удостоверяет тяжесть состояния, его колебания и зависимость поэта от постоянного ухода.

В московском описании Дитрих подробно передал повседневные занятия Батюшкова. Поэт мог спокойно обсуждать насущные нужды, заботился о чистоте тела и белья, в ясные дни любил долго ходить по двору. Вечерами он иногда лепил восковые фигурки, преимущественно религиозные: переделывал их, затем уничтожал и использовал материал снова. Врач связывал образы с текущим настроением больного. Эти наблюдения дополнили рассказ о приступах сведениями о том, чем заполнялись промежутки между ними.

Как Дитрих менял условия ухода

В записке 1829 года Дитрих подробно объяснил свой отказ от преимущественно лекарственного лечения. Принимать средства Батюшков не хотел; принуждение, по наблюдениям врача, вызывало такое возбуждение, что могло ухудшить состояние. Поэтому главным вмешательством стало устройство повседневной среды. Врач стремился уменьшить число неожиданных встреч, разговоров и перемен, которые больной воспринимал враждебно. Это решение вытекало из опыта совместной дороги и московской жизни.

Для Батюшкова сняли квартиру в тихой окраинной местности; жившую в том же доме семью попросили съехать. К нему допускали главным образом привычных людей. Во дворе он мог гулять тогда, когда хотел; наблюдение старались сделать незаметным. Дитрих связывал этот режим с улучшением сна и уменьшением жалоб на головную боль и неприятный запах. Он писал, что иногда целыми неделями не слышал прежних громких разговоров больного с воображаемыми собеседниками.

Одновременно врач искал занятие, способное удержать внимание поэта. В Зонненштейне Батюшков некоторое время увлечённо рисовал, однако, по рассказу Дитриха, делал это с чрезмерным усердием и почти перестал двигаться; занятие пришлось прекратить. В Москве предложения вернуться к рисованию долго оставались без результата. Дитрих обсуждал возможность показывать специально выбранные гравюры, чтобы направить воображение к определённым образам, но описывал этот план отдельно от уже проведённых опытов.

Две попытки были связаны с музыкой. Игра врача на фортепиано в отдалённой комнате вызвала неодобрение Батюшкова, хотя резкой вспышки гнева не последовало. Затем хор из девяти человек исполнил знакомые церковные песнопения. Дитрих выбрал короткие повторяющиеся слова, рассчитывая на сохранившийся интерес поэта к религиозным образам. Батюшков спокойно лежал, повернув лицо к звуку, и после ничего не сказал о пении. Врач счёл эту реакцию удачной и хотел повторить опыт; это его оценка наблюдавшейся сцены.

Прогноз Дитриха оставался крайне неблагоприятным. Врач почти не допускал выздоровления, хотя считал возможным некоторое улучшение. Описав результаты московского ухода, он специально оговорил, что основная болезнь сохраняла прежнюю силу. Эпилепсию Дитрих упомянул как возможное дальнейшее осложнение, которого опасался. В разделе о прогнозе это предположение о будущем состоянии пациента; о наступивших эпилептических приступах врач здесь не сообщал.

Как исследователи определяли болезнь

Николай Ларинский в очерке «Сердце наше кладезь мрачный», опубликованном в 2015 году, первым предположением назвал монополярный аффективный психоз — психотическую депрессию. Он сопоставлял подавленность, потерю аппетита, нарушения сна, двигательную заторможенность и суицидальные действия. Краткие улучшения Ларинский понимал как возвращение к относительно обычному состоянию; признаков маниакального подъёма в них он не находил. Вместе с тем автор отмечал и другую версию — шизофрению с нарастающими изменениями состояния.

Психиатры Олег Ерышев и Анатолий Спринц предлагали более определённое заключение о шизофрении. Их аргументом служило непрерывное течение болезни свыше тридцати лет без перехода в слабоумие; позднейшие уединение и апатию они рассматривали как проявления шизофренического дефекта. В изложении авторов ранний перелом особенно заметен в письме Гнедичу от 26 августа 1821 года: Батюшков принял публикацию чужих стихов без подписи автора за направленную против него злонамеренную выходку. Так в реконструкции соединялись эпизод подозрительности, последующее тяжёлое расстройство и многолетний исход.

У этого медицинского пересказа есть проверяемая неточность: Антон Дитрих назван врачом вологодского периода. Его собственная записка датирована Москвой, февралём 1829 года, и описывает предшествующее путешествие из Саксонии. Поэтому записи Дитриха удостоверяют состояние Батюшкова на определённом этапе болезни; приписанная ему роль в позднейшем вологодском уходе требует другого источника.

Владимир Котельников в статье 2023 года приводит предположение Ларинского именно как гипотетический диагноз, составленный по мемуарным сведениям, косвенным данным и клиническим аналогиям. Различие между психотической депрессией и шизофренией в этих работах связано с оценкой течения болезни: Ларинский выделяет глубину подавленности и характер кратких улучшений, Ерышев и Спринц — длительность расстройства и позднейшие изменения поведения. Оба объяснения относятся к современным прочтениям сохранившихся свидетельств. Дитрих описывал болезнь в иной системе понятий, отделяя основной недуг от сменявших друг друга маниакальных и меланхолических состояний.

Записка врача и утраченные бумаги

Состав медицинских свидетельств уточнил Вячеслав Кошелев, подготовивший в 2005 году к печати исследование Николая Новикова «К. Н. Батюшков под гнетом душевной болезни». Новиков написал его в 1884 году по просьбе младшего брата поэта, Помпея Батюшкова, и работал с четырьмя рукописями Дитриха. По данным Кошелева, сохранились две: медицинская записка и «Дневник болезни». Немецкий текст записки был напечатан в приложении III к первому тому собрания сочинений Батюшкова 1887 года, на страницах 334–353. Редакционное примечание сообщает, что записку предоставила вдова Дитриха. Дневник сохранился в РНБ в подлиннике и переводе.

Другие бумаги — сведения о русских писателях и личные московские воспоминания врача — Кошелев считал утраченными. Фрагменты последних, которые перевёл и включил в своё исследование Новиков, сохранили сообщения из недоступной теперь рукописи. Поэтому у сведений о Батюшкове различается путь передачи: часть дошла в самостоятельных врачебных документах, часть — только в извлечениях исследователя XIX века. Прямое наблюдение Дитриха подтверждает тяжесть и продолжительность расстройства уже к 1828–1829 годам; выбор между позднейшими диагностическими объяснениями зависит также от восстановления последующих десятилетий болезни.

Гоголь: кризис последних лет и ненадёжная определённость диагнозов

Февраль 1852 года

Последние недели Николая Гоголя стали одним из самых обсуждаемых эпизодов русской литературной биографии. В ночь с 11 на 12 февраля 1852 года по старому стилю писатель сжёг рукопись, связываемую со вторым томом «Мёртвых душ». Затем его состояние ухудшалось; он ограничивал общение, отказывался от пищи и лечения. 21 февраля Гоголь умер в московском доме графа Александра Петровича Толстого на Никитском бульваре. Эти события зафиксированы в биографической хронологии музея «Дом Гоголя».

Для современников смерть была потрясением не только из-за возраста писателя. Уничтожение рукописи, отказ от привычной жизни и беспомощность врачей образовывали сцену, требовавшую объяснения. В последующей литературе её связывали с тяжёлой депрессией, религиозными переживаниями, физическим истощением, ошибочным лечением и сочетанием нескольких причин. Различные версии опирались во многом на один и тот же небольшой круг свидетельств.

Последние посещения и лечение

Врач Алексей Тарасенков оставил резкое сопоставление двух встреч. Незадолго до болезни он видел Гоголя за обедом: писатель обсуждал слова, театр, исполнение собственных пьес и «Записки сумасшедшего». Во время первого посещения больного перед врачом был уже крайне ослабевший человек, который с трудом удерживал голову прямо. В записках подробно описаны исхудание, слабый голос и тяжёлое изнеможение. Обе встречи входят в последовательность наблюдений, по которой врач описал быстрое ухудшение.

Тарасенков пытался убедить Гоголя принимать питательное питьё и говорил ему о возможности выздоровления. В записках врач описал свои затруднения при вмешательстве в лечение, которое вели другие медики. Он также сохранил отдельные обращения больного: Гоголь узнавал его, просил о помощи и возражал против мучительных процедур. Эти сцены относятся к тем же последним дням, что и сообщения о быстром истощении и отказе от пищи.

Тарасенков резко критиковал дальнейшее лечение: консилиум, принудительные процедуры и решения коллег. О последних ночных назначениях и моменте смерти он узнал от других людей — утром 21 февраля приехал уже после смерти Гоголя. В записках соединены собственные наблюдения, полученные сообщения и врачебное объяснение неудачи лечения, которое автор противопоставлял решениям участников консилиума.

Как менялся главный источник

Владимир Воропаев сопоставил печатные записки с рукописью и уточнил расписание непосредственных наблюдений Тарасенкова: во время последней болезни тот видел Гоголя 16, 19 и 20 февраля. Часть сведений поступила от графа Александра Толстого, а при переработке оказалась изложена от первого лица. Издания 1856–1857 и 1902 годов различались составом подробностей и имён. Воропаев восстановил эти изменения, позволив соотнести отдельные эпизоды с их рассказчиками.

Баженов и Чиж: два психиатра спорят об одной биографии

Николай Баженов опубликовал «Болезнь и смерть Гоголя» в 1902 году. Его главная модель была временно́й: по письмам и биографическим сведениям он восстанавливал волны подавленности, сменявшиеся большей активностью, жизнерадостностью и приливом сил. Снижение литературной продуктивности в последнее десятилетие Баженов связывал с повторявшимися приступами. Для этого диагноза он использовал название «периодическая меланхолия» — melancholia periodica.

Среди опорных документов Баженова были письма Василию Жуковскому от 3 апреля и 14 декабря 1849 года. В одном Гоголь жаловался на неподвижность литературных занятий и медленное продвижение задуманного. В другом описывал, как почти не отходит от стола и бумаги, а строки всё равно «лепятся вяло». Баженов сопоставил эти письма с более ранними провалами работоспособности, включая сведения о 1833 годе. В его реконструкции повторяемость становилась доводом в пользу периодического заболевания.

Владимир Чиж в книге 1904 года прямо объяснил, что публикация Баженова заставила его задержать собственный труд и заново проверить выводы. Он соглашался с наличием у Гоголя тяжёлого расстройства, но находил больше патологических проявлений, чем укладывалось в схему периодической меланхолии. В числе обсуждаемых обозначений Чиж называл круговое, наследственное и дегенеративное помешательство. При этом он отдельно писал, что точный диагноз по неполным посмертным сведениям едва ли возможен и зависит от психиатрической школы исследователя.

Разногласие касалось и чтения отдельных жалоб. Баженов связывал зябкость Гоголя в Риме осенью 1845 года с малярией и малокровием. Чиж сопоставил эту версию с письмами: зябкость упоминалась раньше, мучила писателя весной и летом того же года, тогда как после приезда в Рим он сообщал об улучшении. В письме Аксакову от 25 октября Гоголь рассказывал, что вынужден постоянно ходить по комнате, чтобы согреться, и почти лишён времени для письма. Сопоставление дат давало Чижу основания возражать против предложенного Баженовым объяснения.

Их спор затрагивал границы литературного и медицинского суждения. Чиж связывал переход от мягкого юмора к грозной сатире с ранним развитием болезненных особенностей и обсуждал отношения писателя с Белинским и Аксаковыми. Во вступлении он прямо ставил задачу объяснить те поступки и произведения Гоголя, которые вызывали у современников нравственное осуждение. Таким образом, его патография одновременно предлагала медицинский портрет и участвовала в споре о поздней позиции писателя.

Окончательное объяснение смерти оба автора строили спустя полвека после события. В заключении Чиж возражал против уверенности, с которой неудачу лечения объясняли ошибками врачей, и перечислял пробелы в описании последних дней. Он обсуждал предложение Баженова усилить питание и вводить солевой раствор, но оставлял вопрос о причине смерти неразрешённым. Согласие двух психиатров о тяжести душевного состояния сочеталось с расхождениями в диагнозе, течении болезни и оценке лечения.

Консилиум: менингит или болезнь истощённого организма

В записках Тарасенкова сохранился конкретный спор врачей у постели Гоголя. Овер предполагал менингит: в пользу него он истолковал напряжённую умственную работу, носовое кровотечение, ускоренный пульс и отказ от еды и лечения. На консилиуме решили проводить процедуры вопреки сопротивлению больного. Прибывший позднее Варвинский предложил другое объяснение — gastro-enteritis ex inantione, желудочно-кишечное заболевание вследствие истощения, — и выразил сомнение, что пациент перенесёт назначенные меры.

По рассказу Тарасенкова, Овер поручил Клименкову поставить две пиявки к носу и провести холодное обливание головы в тёплой ванне. Вернувшись через три часа после ухода, автор увидел уже восемь пиявок у ноздрей и примочку на голове; сама ванна к тому времени закончилась. Часть рассказа о ней он передал со слов присутствовавших, тогда как пиявок и удерживаемую руку наблюдал лично. Записки сохраняют просьбы больного снять пиявки и прекратить беспокойство.

В этих свидетельствах различимы три прижизненных объяснения состояния: мнение Овера о воспалении мозговых оболочек, мнение Варвинского о последствиях истощения и наблюдения Тарасенкова за слабостью пациента. Позднейшие психиатры добавили к ним реконструкции многолетнего душевного заболевания. Врачебные разногласия 1852 года и патографии 1902–1904 годов относятся к разным вопросам и опираются на разный объём наблюдений.

Аффективная гипотеза и литературная биография

Медицинские патографии XX–XXI веков часто обращались к более длительному отрезку жизни Гоголя. Элиэзер Вицтум, Владимир Лернер и Моше Калиан исследовали его биографию в связи с аффективным расстройством. В последующей публикации авторы сопоставили изменения творческой продуктивности с описаниями настроения, письмами и воспоминаниями современников. Они предложили ретроспективную версию биполярного расстройства II типа и обсуждали особенности личности писателя.

Достоевский: игра, обещания и семейная жизнь

Рулетка как выход из денежных затруднений

У Фёдора Достоевского игра в рулетку оставила необычайно подробный след в собственных письмах и воспоминаниях его жены. Это не только позднее медицинское прочтение характера: известны повторные проигрыши, попытки остановиться, поиски денег и объяснения, которые писатель давал близким. В письмах к Анне Григорьевне он описывал свою «систему» игры, потерю хладнокровия после выигрыша и невозможность удержаться от дальнейшего риска.

Представление о системе было для него существенным. Неудача объяснялась тем, что он отходил от правильного расчёта, начинал торопиться и поддаваться возбуждению. Возможность следующей попытки сохраняла надежду исправить последствия предыдущей. В таком рассказе деньги, обещанные семье, и деньги, доступные для нового риска, оказывались одними и теми же средствами. Переписка показывает, как желание быстро выйти из нужды приводило к её повторному усилению.

Анна Достоевская вспоминала, что муж возвращался из игорного зала бледным, измождённым, просил очередную сумму и снова уходил. Поскольку деньги он передавал ей, каждый такой эпизод требовал нового разговора между супругами. Это превращало игру в семейное событие: жена видела не только итоговый проигрыш, но и последовательность возвращений, просьб и ухудшения состояния.

Её объяснение при этом не полностью совпадало с современным представлением о случайной игре. Анна допускала, что расчёт мужа мог бы принести успех более хладнокровному игроку. Это важная особенность свидетельства: близкий человек подробно видел разрушительные последствия и всё же разделял часть надежд, поддерживавших игру. Воспоминания показывают не только страдание семьи, но и язык, на котором супруги тогда объясняли происходившее.

Пять недель в Баден-Бадене

В воспоминаниях Анны сохранилось объяснение, с которым Достоевский собирался в Баден-Баден в 1867 году. Прежние поездки он считал неудачными из-за спешки и недостатка денег: двух-трёх дней, по его мнению, не хватало для применения спокойного метода. Теперь он предлагал прожить в игорном городе две-три недели, имея запас средств. Анна согласилась, рассчитывая, что её присутствие будет сдерживать мужа. Первоначально намеченные две недели превратились в пять.

В начале поездки супруги рассчитывали не только на новый выигрыш, но и на возможность покрыть прежние потери. В последующем рассказе Анна сохраняет изменение своей оценки. Сначала она удивлялась тому, что человек, переживший каторгу, смерть близких и другие потрясения, не может остановиться на определённой сумме. Позднее она стала описывать игру как поглощающую страсть, против которой одной твёрдости характера недостаточно. Это объяснение принадлежит самой мемуаристке и возникло из наблюдения повторявшихся проигрышей.

Средства на новые попытки зависели от поступлений из России. Без денег Достоевский, по словам Анны, приходил в отчаяние, плакал, просил прощения и нуждался в долгом успокоении. В промежутках между переводами супруги много гуляли по лесным дорогам вокруг Бадена, заходили в читальню, часами разговаривали. Она вспоминала возвращавшееся хорошее настроение мужа и одновременно боялась следующего денежного поступления, после которого всё начиналось снова.

Мемуаристка подробно называет материальную цену этого круга. Закладывались её вещи; приходилось объясняться с хозяйкой и мелкими кредиторами. После получения очередных средств от редакции «Русского вестника» значительная часть денег ушла на долги и заклады. Свадебный подарок мужа — брошь и серьги с бриллиантами и рубинами — выкупить не удалось. Сохранение этой подробности превращает общий рассказ о проигрышах в историю конкретных семейных утрат.

Безденежье меняло и дальнейший маршрут. Сначала супруги мечтали отправиться из Бадена в Париж или Италию; пересчитав оставшиеся деньги, решили временно поселиться в Женеве. Отъезд из игорного города зависел от возможности расплатиться и продолжить дорогу. В воспоминаниях этот переход завершает особенно бурный период заграничной жизни и связывает азартную игру с выбором места жительства, повседневными расходами и планами работы.

Анна писала, что не упрекала мужа за проигрыши, и подчёркивала, как он ценил её терпение. Одновременно она сама выдавала очередные суммы, понимая риск потерять невыкупленные вещи. Её рассказ сохраняет это трудное положение участницы событий: желание облегчить отчаяние близкого человека соседствовало с действиями, после которых игра продолжалась. Такая последовательность известна из её собственного позднего объяснения семейных решений.

«Игрок» и работа под угрозой потери прав

Литературный замысел об игроке существовал у Достоевского уже в 1863 году, а завершён был осенью 1866-го. Срочность работы определялась тяжёлыми условиями договора с издателем Фёдором Стелловским. Писателю необходимо было в установленный срок представить новый роман; неисполнение обязательства грозило потерей важных издательских прав. Для ускорения работы он воспользовался помощью стенографистки Анны Сниткиной — будущей жены.

Роман был закончен в срок. В его создании соединились денежные обязательства, тяжёлые условия договора и организация ежедневного труда. Диктовка Сниткиной позволила Достоевскому подготовить рукопись в установленное время. История «Игрока» сохранила таким образом и угрозу, которую создавали долги, и конкретный способ её преодоления — совместную работу писателя и стенографистки.

Разные объяснения зависимости

Игровая зависимость Достоевского получила и психоаналитическое объяснение. Но связь чрезмерной игры с её предполагаемой глубинной причиной — отдельный вопрос. Ситсе Кингма, сопоставляя Достоевского и Фрейда, подчёркивает расхождение между пониманием рулетки как способа получить деньги и объяснением её как самодостаточной патологической страсти. Его исследование помещает игру в социальные условия и спорит с тем, как психоаналитический рассказ перестраивает мотивы самого писателя.

Д. Теньи и соавторы в 2016 году предложили нейробиологическую гипотезу, связывающую азартную игру Достоевского с механизмами его эпилептических приступов. В центре модели находится возможная роль островковой коры в обоих состояниях. Авторы обозначили объяснение как предположительное: исторические описания поведения и припадков сопоставлены здесь с современными сведениями о функциях мозга.

Анна Достоевская описывала способы помощи, выработанные в повседневной жизни: прогулки, перемену занятий, поддержку работы. Она распоряжалась семейными средствами, участвовала в издательских делах и записала разговоры об игре. В её воспоминаниях преодоление денежных и организационных затруднений предстаёт частью общей жизни супругов.

Прекращение игры в 1871 году обычно связывают с возвращением семьи в Россию. Санджу Джордж оставляет его точную причину открытой. Возвращение изменило доступ к европейским игорным курортам, семейные обстоятельства и положение писателя; источники позволяют проследить эти перемены, но не выделяют один решающий фактор.

Фрейд: припадки и игра как самонаказание

Зигмунд Фрейд в работе «Достоевский и отцеубийство», впервые опубликованной в 1928 году, предложил общее психоаналитическое объяснение припадков, чувства вины и игры писателя. Судорожные приступы он считал вероятным проявлением тяжёлой истерии, пользуясь термином «истероэпилепсия». Основанием служили сведения о ранних состояниях страха и оцепенения, рассказы об отношениях с отцом и их прочтение через эдипов конфликт.

Фрейд связывал предполагаемое желание смерти строгого отца с последующим чувством вины. Он предполагал, что приступ мог становиться бессознательным самонаказанием и отождествлением с умершим. В первоначальном тексте он обсуждал неполноту биографических сведений, противоречия в датировке первых припадков и сообщения о болезни в Сибири. Некоторые из этих сообщений расходились с удобной для его версии последовательностью; Фрейд отмечал расхождение в примечании и продолжал объяснять его в рамках своей теории невроза.

Игровое поведение получило в той же работе сходное объяснение. Фрейд выделял повторявшуюся последовательность: обещание остановиться, возвращение к рулетке, полный проигрыш, унижение перед женой и временное облегчение. Денежные обязательства он рассматривал как зримое воплощение чувства вины, а проигрыш — как способ наказать себя. Он также связывал утрату последних средств с ослаблением творческой заторможенности. Этим объяснялась роль игры внутри его психологического портрета писателя.

В заключительной части Фрейд развивал свою трактовку через анализ новеллы Стефана Цвейга «Двадцать четыре часа из жизни женщины». Повторные обещания, неодолимое влечение и чувство вины он сопоставлял с более ранними сексуальными конфликтами. Таким образом, медицинское название припадков, объяснение рулетки и чтение художественных произведений были частями одной психоаналитической модели. Современное исследование Ситсе Кингмы посвящено именно тому, как эта модель перестраивала денежные и социальные мотивы, о которых писал сам Достоевский.

Неврологическое возражение: Гасто и Килох

Невролог Анри Гасто пересматривал сведения о припадках Достоевского с точки зрения эпилептологии. В статье 1984 года он оставил открытым выбор между первично генерализованной и височной эпилепсией и предложил сочетанное объяснение: небольшое височное поражение вместе с конституциональной предрасположенностью к быстрой генерализации приступов. Это уже иной диагностический спор, сосредоточенный на типе эпилептического заболевания.

Психиатр Л. Г. Килох в обзоре 1986 года поддержал версию лимбической эпилепсии. Он сопоставил независимые биографические описания повторных судорожных приступов, сообщения об ауре и состоянии после припадка, а также жалобы на память. На этом основании он отверг фрейдовское объяснение припадков как истерического выражения скрытой ненависти к отцу. Его работа представляет предметное клиническое возражение психоаналитической версии.

В итоге в литературе о Достоевском существуют два пересекающихся спора. Один относится к припадкам: психогенная трактовка Фрейда против неврологических реконструкций, внутри которых обсуждается форма эпилепсии. Другой относится к рулетке: поведение, подробно описанное в письмах и воспоминаниях, объясняют через психоанализ, социальные обстоятельства и предполагаемые нейробиологические механизмы. Источники об игре значительно подробнее свидетельствуют о проигрышах, обещаниях и денежных последствиях, чем о конкретном мозговом механизме зависимости.

Лев Толстой: отчаяние и религиозный поворот

Лев Толстой. Портрет Ильи Репина, 1887 год. Третьяковская галерея.

Лев Толстой оставил необычайно сильное описание кризиса в «Исповеди». Уже признанный писатель, имевший семью, собственность и литературный успех, он рассказывал об утрате понятного основания для жизни. Его формула «Жизнь моя остановилась» обозначает не физическое бездействие, а исчезновение целей, которые прежде казались достаточными. Слава, воспитание детей и хозяйственные заботы переставали отвечать на вопрос о конечном смысле усилий.

В «Исповеди» Толстой относит крайнее обострение вопроса о смысле жизни примерно к пятидесятилетнему возрасту. Он показывает его через привычные занятия помещика и писателя: мысль о будущем имении в шесть тысяч десятин и трёхстах лошадях обрывалась вопросом о том, что будет дальше; воображаемая слава выше Пушкина и Шекспира уже не давала удовлетворительного ответа. Хозяйственные и литературные цели сохранялись, но переставали оправдывать усилия в глазах самого автора.

«Исповедь» построена как история поиска ответа. Толстой последовательно обращается к знаниям, философии, опыту окружающих людей и вере, передавая прежнее отчаяние из более поздней точки своего духовного пути. В автобиографическом рассуждении он сам связывает пережитый кризис с последующим изменением убеждений.

Энни Анаргирос-Клингер связывает кризис Толстого с депрессией и исследует его отношение к утрате, смерти и религиозному обращению. В её психоаналитическом прочтении центральное место занимает переход от переживания бессмысленности к поиску веры. Это одна из исследовательских версий кризиса, построенная на интерпретации биографических и автобиографических текстов.

Отчаяние и сохранение обычных способностей

В четвёртой главе «Исповеди» Толстой описывает особенно резкое расхождение между внешним положением и внутренним состоянием. Он перечисляет семью, достаток, растущую известность и уважение окружающих — обстоятельства, которые прежде составляли для него признаки счастливой жизни. Теперь эти же достижения перестали отвечать на вопрос, ради чего продолжать. Автор передаёт одновременно страх смерти и стремление уйти от жизни, а также надежду ещё найти объяснение, которое позволит остаться.

Толстой рассказывает, что стал избегать предметов и занятий, усиливавших опасение за собственную безопасность, и откладывал окончательное решение ради дальнейшего поиска. При этом он особо отмечает сохранение физической силы и способности к длительной умственной работе: мог косить вместе с крестьянами и много часов заниматься. В его собственном описании тяжесть кризиса связана прежде всего с утратой смысла и невыносимостью переживания, при сохранявшихся телесных и интеллектуальных возможностях.

Дальнейшие главы построены как последовательная проверка прежних ответов. Научное знание представлялось автору подробным объяснением отдельных явлений, которое оставляет без ответа личный вопрос о конечной цели. Философские рассуждения он сопоставлял с жизнью людей, для которых труд и вера сохраняли значение перед лицом смерти. Этот ход мысли стал частью изложенного в «Исповеди» религиозного поворота и объясняет, почему рассказ о душевном кризисе занимает центральное место в истории позднего толстовства.

Ночная тревога в Арзамасе: письмо 1869 года

Более ранний эпизод сильного страха Толстой описал жене в письме из Саранска от 4 сентября 1869 года. Он ехал по хозяйственным делам и несколькими днями ранее ночевал в Арзамасе. По его словам, около двух часов ночи он был очень утомлён и хотел спать, физической боли не чувствовал. Затем внезапно пришли «тоска, страх, ужас» необычайной силы. В письме он подчеркнул, что прежде ничего подобного не испытывал.

Толстой вскочил и распорядился готовить лошадей. Пока собирались в дорогу, он уснул; проснувшись, чувствовал себя здоровым. На следующий день похожее переживание вернулось во время езды в более слабой форме. В письме от 4 сентября он сообщал уже о хорошем самочувствии и весёлом настроении, одновременно признавая, что разлука с женой и детьми переносится тяжело, особенно при отсутствии постоянной работы.

В этом же письме рядом с рассказом о страхе находятся расчёты обратного пути, расстояния, опасения осенней грязи и бытовые покупки. Академический комментарий связывает ночное переживание с позднейшими «Записками сумасшедшего». Письмо сохраняет сообщение, сделанное вскоре после события; художественный текст относится к его последующей литературной переработке. Полного клинического описания приступа в переписке нет.

Гаршин: болезнь и опыт, сохранённый в рассказе

Всеволод Гаршин. Портрет Ильи Репина, 1884 год. Метрополитен-музей.

У Всеволода Гаршина тяжёлые психические состояния отмечались до участия в Русско-турецкой войне. Короленко писал о приступе, перенесённом ещё в гимназические годы, и о помещении в лечебницу. Такая хронология существенна для понимания его биографии: военный опыт имел большое значение для писателя, но не может сам по себе объяснить начало всех последующих нарушений.

В 1877 году Гаршин добровольно отправился на войну и был ранен. В «Четырёх днях» человек, убивший другого, оказывается тяжело ранен рядом с телом погибшего. Короленко сопоставляет обстоятельства службы писателя с этим рассказом и исследует, как военный опыт стал материалом для изображения боли и нравственной ответственности.

Один из тяжёлых кризисов был связан с потрясением из-за политического насилия. Гаршин посещал Лорис-Меликова, пытаясь добиться отказа от смертной казни покушавшегося на него человека. В воспоминаниях сохранились описания крайнего возбуждения, плача, поездки к Толстому и последующего помещения в харьковскую лечебницу. Короленко приводит рассказ наблюдателей, в котором идеалы милосердия и болезненное состояние присутствуют одновременно, без полного сведения одного к другому.

В очерке Короленко кризис 1880 года восстановлен через рассказы нескольких людей. Ночью Гаршин добился приёма у Лорис-Меликова и просил о помиловании Млодецкого. Утром художник Малышев услышал от него горячие похвалы собеседнику и надежды на будущие перемены. Глеб Успенский в тот же день увидел охрипшего человека с налитыми кровью глазами: Гаршин прерывал рассказ, плакал, выбегал пить воду и смачивать голову. В пересказе Короленко эти свидетельства сохраняют разные стороны одного тяжёлого возбуждения.

После отъезда из Петербурга Гаршин оказался в Тульской губернии, странствовал пешком и верхом и побывал у Толстого. Родные разыскали его; последовало лечение на Сабуровой даче в Харькове. Короленко пишет затем примерно о двух годах спокойной жизни на Бугском лимане, потребовавшихся для возвращения к относительному равновесию. Политическое потрясение, путешествие, больница и длительное восстановление образуют в этой биографии прослеживаемую последовательность.

Виктор Фаусек, посетивший больного Гаршина в саду Сабуровой дачи, вспоминал, что тот приветливо узнал гостей и много разговаривал. Однако разговор о важных предприятиях был туманным; за стеной больницы, по словам Гаршина, находился принц или князь, с которым ему предстояла дуэль. Короленко сопоставил эту сцену с замыслом «Красного цветка» — борьбой героя с воплощённым за стеной сада мировым злом. Связь принадлежит литературному анализу Короленко, а само посещение известно по воспоминанию Фаусека.

В «Красном цветке» герой, находящийся в психиатрической больнице, пытается уничтожить воплощённое в цветке мировое зло. Рассказ получил отклик и у психиатров: обсуждались точность наблюдений, нравственный смысл поступка и способность больного к самоотверженности. Эта реакция вошла в последующую историю медицинского чтения русской литературы.

Впоследствии Ирина Сироткина показала, что реакции психиатров на Гаршина были частью более широкого разговора о человеческой личности. Иван Сикорский ценил рассказ за то, что даже болезнь не уничтожает в герое способность к самоотверженности. При такой интерпретации медицинский случай переставал быть только перечнем нарушений: обсуждались достоинство человека, его нравственные качества и возможность сочувствия.

Короленко описывает болезнь Гаршина как чередование тяжёлых состояний и периодов литературной работы. Его биографический очерк связывает лечение с конкретными разрывами в жизни: прекращением занятий, переездами, возвращением к близким и попытками вновь писать. Воспоминания сохранили и страх самого Гаршина перед новым приступом, и участие окружающих в его повседневной жизни.

В очерке Короленко за больницей следует попытка устроить более устойчивую жизнь. В 1883 году Гаршин женился на Надежде Золотиловой, учившейся на медицинских курсах. Секретарская служба при съезде представителей железных дорог давала заработок, менее зависевший от малой литературной продуктивности. Одновременно сохранялись новые замыслы: материалы о времени Петра Великого и план романа, связанного с наукой и спиритизмом. Короленко помещает рядом эти занятия и усиливавшийся страх повторения болезни.

В марте 1888 года, во время сборов в поездку, Гаршин предпринял попытку самоубийства; через пять дней он умер в больнице. Короленко завершает этим событием историю повторных тяжёлых состояний, лечения и периодов восстановления. Его очерк связывает биографическую хронологию с переживаниями поколения 1870–1880-х годов и с собственным чтением рассказов Гаршина. Медицинское название болезни в этом литературном портрете остаётся менее определённым, чем сами кризисы и их последствия.

Михаил Врубель: болезнь, клиника и работа художника

В истории Михаила Врубеля психическое расстройство документировано значительно лучше, чем в биографиях монархов XVI–XVII веков: известны госпитализации, имена врачей, переписка близких и произведения, созданные в лечебницах. Однако и здесь точная современная квалификация заболевания остаётся предметом ретроспективного обсуждения. Владимир Лернер и Элиэзер Вицтум предложили рассматривать его как расстройство настроения, осложнённое сифилисом. Это авторская медицинская интерпретация, опубликованная в 2003 году, а не диагноз, полученный современным обследованием.

«Демон поверженный» и хронология кризиса

Михаил Врубель. «Демон поверженный», 1902 год. Третьяковская галерея.

В 1902 году Врубель продолжал переделывать «Демона поверженного» уже в выставочном зале «Мира искусства» в Петербурге. В том же году последовала длительная госпитализация. Рождение сына Саввы в сентябре 1901 года, напряжённая работа над картиной и лечение принадлежат последовательным этапам этой биографии; смерть ребёнка произошла позднее, в мае 1903 года, после начала болезни художника.

После смерти Саввы состояние Врубеля вновь тяжело ухудшилось. Менялись лечебницы и врачи, периоды возбуждения и угнетения; лечение стало существенной частью последних лет его жизни. Но больничная биография не была сплошным прекращением творчества. Сохранились портреты врачей, сотрудников и пациентов, виды помещений и натюрморты. Эти вещи позволяют сопоставлять свидетельства о состоянии художника с результатами его работы, не подменяя одно другим.

На рисунках 1903–1904 годов изображены стакан, графин, кресло, цветы, постельные принадлежности — предметы ближайшего окружения Врубеля. Музейные каталоги рассматривают их как самостоятельное исследование формы и возможностей карандаша. Описания Юлии Солонович и Владимира Круглова устанавливают названия, даты и музейные номера этих произведений.

Что болезнь изменила в творческой жизни

В лечебницах Врубель рисовал тех, кого видел ежедневно: врачей, сотрудников и пациентов. Комната и её обстановка давали материал для натюрмортов; крупные выставочные замыслы уступали место работе, которую можно было продолжать в условиях лечения. В музейных каталогах эта графика входит в самостоятельную часть его наследия.

Ирина Шуманова связывает поздние рисунки с длительными художественными поисками Врубеля. Демоническая тема, сложная трактовка формы и цвета появились в его искусстве задолго до госпитализаций 1902 года. Больничная графика продолжила эту работу в другом материале и при резко сузившемся круге доступных предметов.

Уход за Врубелем обеспечивали жена Надежда Забела-Врубель, сестра Анна, врачи и другие близкие. Перемены места лечения и состояния художника отражались на его общении и на доступных занятиях. Музейные исследования и медицинские публикации включают эту переписку и свидетельства окружения в историю поздних произведений Врубеля.

Рахманинов: кризис работоспособности и возвращение к музыке

После Первой симфонии

Премьера Первой симфонии Сергея Рахманинова в Петербурге в 1897 году стала одним из самых известных неуспехов в биографии композитора. Исполнение под управлением Александра Глазунова вызвало резкую критику. В музейном описании авторской рукописи Второго концерта приведено свидетельство критика Александра Оссовского о недостаточно подготовленном исполнении. Последовавший кризис надолго осложнил работу Рахманинова над крупными сочинениями.

Рассказ о трёх годах полного бездействия после провала симфонии упрощает биографию. Брент Ву, исследуя письма, показывает меняющиеся настроение и работоспособность Рахманинова; неудача исполнения была одним из нескольких обстоятельств кризиса.

Письма сохраняют жалобы на мрачное настроение, скуку и утрату способности сочинять. В обращении к Модесту Чайковскому в июне 1900 года Рахманинов писал, что за два года почти ничего не создал и думает прежде всего о возвращении к работе. При этом буквальное утверждение о полном отсутствии написанной музыки не совпадает со всей известной деятельностью композитора. Музей музыки также отмечает преувеличение в позднейшем рассказе Рахманинова о собственном бездействии.

Николай Даль и Второй концерт

В начале 1900 года по совету родственников Рахманинов начал посещать врача Николая Даля. В воспоминаниях лечение описано как повторяющиеся беседы и внушение уверенности в том, что композитор сможет снова успешно работать. За образом чудесного гипноза стоит длительное взаимодействие врача и пациента, в котором ближайшая творческая задача была сформулирована вполне предметно: вернуться к сочинению и завершить концерт.

Курс встреч продолжался в первые месяцы 1900 года. Последующее восстановление отражено в письмах и рукописях. Рахманинов начал работать над музыкой, из которой впоследствии сложились новые произведения; затем вернулся к большому фортепианному концерту. Посвящение Далю сохранилось на авторской рукописи Второго концерта и является прямым материальным свидетельством благодарности композитора.

Перед исполнением нового сочинения Рахманинов продолжал бояться неудачи. Однако письма показывают возвращение к предметной работе: он обсуждал темы и переходы, готовность частей и исправления. Сообщения об этой работе позволяют сопоставить жалобы с изменением повседневной деятельности.

Синтия Пэн рассматривает повторяющийся у Рахманинова мотив Dies irae рядом с биографическими сведениями о тревоге и депрессивных состояниях. Она связывает музыкальную тему со страхом смерти. Аргументация здесь соединяет свидетельства о жизни композитора с интерпретацией произведений; использование самого мотива известно из партитур, а его психологическое объяснение принадлежит исследователю.

Посвящение Второго концерта Николаю Далю сохранило публичное выражение благодарности Рахманинова врачу. Биографические сведения связывают возвращение к сочинению с курсом лечения, поддержкой близких и возобновлением работы; отдельный вклад каждого из этих обстоятельств остаётся неустановленным.

Карл VI и Генрих VI: когда болезнь меняла управление королевством

Истории французского короля Карла VI и английского короля Генриха VI особенно наглядно показывают политическое значение тяжёлого расстройства. В обоих случаях речь идёт о продолжительных периодах, когда монарх не мог выполнять обычные обязанности. Здесь вопрос о болезни связан с конкретной государственной задачей: кто вправе принимать решения, пока законный государь не способен это делать, и что происходит с полученными полномочиями после его улучшения.

Карл VI: приступы и борьба за доступ к королю

Болезнь Карла VI стала открытым политическим обстоятельством после приступа 1392 года. В последующие десятилетия тяжёлые состояния чередовались с улучшениями. Монарх продолжал жить, оставался носителем королевского достоинства и временами мог участвовать в делах. Поэтому при дворе боролись не только за формальное замещение короля, но и за влияние на него в периоды, когда его участие в управлении вновь становилось возможным.

Фруассар описывает начало приступа во время похода 1392 года через сцену внезапного испуга. Один из пажей задремал и уронил копьё на шлем другого; король принял лязг за нападение, обнажил меч и стал наносить удары окружающим. Его удержали, забрав оружие, а затем отвезли обратно в Ле-Ман. В рассказе хрониста последствие было немедленным: поход прекратили, воинов распустили. Подробности восстанавливаются по позднейшей записи Фруассара, а не по медицинскому протоколу, но сама связь приступа и остановки военного предприятия здесь названа прямо.

Средневековые сообщения о Карле VI включают нарушения узнавания и поведения, страхи и необычные убеждения. Но Франсуаза Отран и Бернар Гене, посвятившие этому царствованию специальные исследования, подчёркивали невозможность уверенно выбрать между предлагаемыми современными диагнозами. Разные врачи находили признаки то шизофрении, то маниакально-депрессивного психоза, каждый раз добавляя, что течение было нетипичным. Это разногласие не отменяет самого факта тяжёлой болезни; оно показывает предел точности её нынешнего наименования.

Особую известность получил рассказ о том, что Карл VI считал своё тело стеклянным и боялся разбиться. Джилл Спик исследовала «стеклянную иллюзию» в европейской культуре позднего Средневековья и раннего Нового времени. Сходные представления описывались у разных людей; королевский случай вошёл в этот ряд и в последующую литературную историю стеклянного человека.

Болезнь Карла VI сделала личное участие короля в управлении прерывистым. В периоды тяжёлого состояния решения переходили к окружению, внутри которого соперничали родственники и придворные группы. Франсуаза Отран и Бернар Гене связывают историю болезни с этим перераспределением власти, разворачивавшимся на фоне гражданского конфликта и войны с Англией.

Генрих VI: король не отвечает лордам

Летом 1453 года Генрих VI оказался в состоянии длительной почти полной неотзывчивости. В сообщениях современников он не разговаривал, нуждался в помощи при кормлении и передвижении, не отвечал окружающим. В марте 1454 года прибывшие к нему лорды не смогли добиться ответа. Когда королю показывали родившегося осенью 1453 года сына Эдуарда, он также не вступил в обычное общение с семьёй.

Улучшение наступило к Рождеству 1454 года. По переданному современниками рассказу, Генрих спрашивал, как зовут сына, и говорил, что прежде не понимал, где находился и что ему говорили. Грег Уилкинсон обозначает тяжёлый эпизод с нарушением контакта и движений как кататонический ступор. Его реконструкция определяет синдром, оставляя открытым заболевание, которым он был вызван.

В отсутствие действующего короля возникло протекторство Ричарда Йоркского. После восстановления Генриха положение протектора изменилось, а борьба придворных групп продолжилась. Кэрол Роуклифф рассматривает болезнь в связи со средневековыми представлениями о правлении и кризисом королевской власти. Династическое соперничество, потери во Франции и борьба за управление составляют в её разборе политическую среду болезни.

Найджел Барк в статье «Изменила ли шизофрения ход английской истории?» предложил более определённую медицинскую реконструкцию. Он сопоставлял раннюю активность Генриха, последующие перемены поведения и тяжёлый эпизод 1453–1454 годов, а также учитывал его родство с Карлом VI. Название заболевания в этой работе служит объяснением автора, тогда как средневековые свидетельства описывают отдельные состояния и действия короля.

Генрих был внуком Карла VI по матери. Найджел Барк включил это родство в аргументацию о возможной наследственной болезни. Франсуаза Отран и Бернар Гене оставляют диагноз Карла VI открытым; в отношении Генриха обсуждаются и заболевание, и толкование тяжёлого эпизода 1453–1454 годов. Таким образом, генеалогическая связь установлена, а предполагаемое общее заболевание остаётся частью медицинской реконструкции.

От неспособности править к репутации святого

Репутация Генриха не исчерпывалась образом слабого государя. Его благочестие и покровительство образованию давали сторонникам другой язык описания. После смерти короля в 1471 году сложился культ, с которым связывали рассказы об исцелениях. Политически проигравший правитель мог восприниматься как страдающий праведник; особенности поведения, унижавшие его в одном повествовании, получали положительное религиозное значение в другом.

Хуана Кастильская: королева, наследство и легенда о гробе

Хуана Кастильская. Портрет Хуана де Фландеса, около 1500 года. Музей истории искусств, Вена.

Хуана Кастильская вошла в историю с прозвищем Безумная. Она стала королевой Кастилии после смерти Изабеллы в 1504 году, но управление оказалось предметом борьбы между её мужем Филиппом, отцом Фердинандом и затем сыном Карлом. В таком положении любое сообщение о её неспособности править имело значение далеко за пределами семейной жизни: оно помогало обосновать власть человека, действовавшего от имени законной обладательницы престола.

Самый известный сюжет связан со смертью Филиппа в 1506 году. Путешествие Хуаны с его гробом превратилось в символ болезненной ревности и любви, пережившей смерть. В популярном пересказе к этому прибавлялись сцены, призванные убедить читателя в её полном безумии. Бетани Арам специально исследовала происхождение «некрофильской легенды», сопоставляя её с погребальными практиками, религиозными связями королевы и вопросами династической легитимности.

Бетани Арам рассматривает сопровождение тела Филиппа в связи с погребальными практиками, религиозными связями Хуаны и династической легитимностью. Её работа посвящена происхождению и политической роли «некрофильской легенды». В этой интерпретации поступки королевы получают объяснение внутри придворной и религиозной культуры начала XVI века.

В статье о подписи Хуаны Арам исследовала королевский автограф как инструмент борьбы за власть. Юридическая сила подписи сохранялась даже при ограниченном личном участии королевы в делах. Арам сопоставляла происхождение документов с политической деятельностью Хуаны и с действиями людей, представлявших её волю.

С 1509 года Хуана жила в изоляции в Тордесильясе. Грег Уилкинсон сопоставляет сообщения о её поведении с этим длительным ограничением свободы. Вопрос о состоянии королевы охватывает несколько периодов с разными источниками: придворную жизнь до смерти мужа, борьбу за власть после 1506 года и десятилетия заточения.

В биографии Бетани Арам Хуана представлена участницей династической истории. Исследовательница связывает её религиозные практики, отношения с мужем и заботу о будущем детей с политическими решениями. Этот подход дал цельную альтернативу жизнеописаниям, в которых прозвище «Безумная» служило главным объяснением действий королевы.

Мартин Лютер: религиозная тревога и гипотеза навязчивостей

Мартин Лютер — один из самых известных кандидатов для ретроспективной диагностики обсессивно-компульсивного расстройства. Основанием служат рассказы о мучительном страхе греха, повторных исповедях, сомнениях в собственном спасении и приступах душевного страдания. Внешне некоторые описания действительно напоминают цикл, в котором тревожная мысль вызывает повторяющиеся действия, но облегчение оказывается непрочным. Исторический вопрос состоит в том, как такой опыт соотносился с монастырской жизнью и богословием начала XVI века.

Большую роль в распространении психологического объяснения сыграла книга Эрика Эриксона «Молодой Лютер» 1958 года. Однако существенная часть свидетельств, на которые опирался такой портрет, происходит не из собственных записей Лютера, а из рассказа Филиппа Меланхтона. Близость автора к герою делает рассказ ценным, но не снимает вопроса о жанре: жизнь реформатора могла описываться так, чтобы его мучения подготавливали читателя к последующему религиозному открытию.

Меланхтон рассказывал о страхах перед Божьим гневом, которые едва не лишали Лютера сознания, и о повторении молитвенных слов. Джоанн Эдж разбирает эти свидетельства при обсуждении исторических диагнозов ОКР: подробности происходят из биографического рассказа соратника, тогда как длительность отдельных состояний и собственное описание их Лютером освещены значительно слабее.

Пол Чефалу связывает религиозную скрупулёзность с представлениями о спасении. Страх собственного недостоинства мог считаться ступенью духовного пути: человек убеждался, что одних его усилий недостаточно. Содержание мучительных сомнений и ожидаемый выход из них в таком объяснении определялись богословием и духовной практикой.

От личной муки к учению об оправдании

В позднем автобиографическом рассказе Лютер связывал перелом со своим пониманием праведности Божией и оправдания верой. Положение, прежде воспринимавшееся как угроза осуждения, стало для него основанием надежды на дарованное спасение. Эта связь личного опыта с богословской мыслью существенна для истории Реформации. Но она известна в том числе из ретроспективного предисловия 1545 года: поздний рассказ о найденном ответе не является точной записью каждого раннего этапа поиска.

Рудольф II: как создавался образ «безумного императора»

Император Рудольф II правил в 1576–1612 годах. Его пражский двор известен покровительством искусствам и наукам; политическая биография — конфликтами с родственниками и постепенной утратой реальной власти. Соединение этих обстоятельств породило удобный образ: государь якобы оставил управление ради коллекций, алхимии и собственных страхов. В такой версии придворная культура становится симптомом, а будущая катастрофа Европы — следствием личной болезни императора.

Меган Уильямс исследует именно создание этого образа. Её источники включают дипломатические сообщения, пропаганду, популярные исторические повествования и психиатрические трактовки XX века. Вопрос оказывается шире поиска одного диагноза: кто описывал Рудольфа как безумного, какой доступ имел к императору и что хотел объяснить своему читателю? Посол, неделями не получавший аудиенции, и врач, непосредственно наблюдавший пациента, оставляют сведения разного рода.

В 1608 году Рудольф уступил брату Матиасу значительную часть владений; в 1609 году выдал чешским сословиям Грамоту величества о религиозных правах; в 1611 году утратил и чешскую корону. Эта последовательность включает действия сословий, военное давление и борьбу внутри Габсбургской династии. Политическая изоляция императора усиливалась по мере утраты земель и поддержки.

Томас ДаКоста Кауфман продолжил пересмотр репутации императора в исследовании «Рудольф II: жизнь и легенда безумного императора». Он рассматривает художественное покровительство как часть монархического представительства, а Рудольфа — как участника политической борьбы. Исследование разделяет биографию умершего в 1612 году государя и последующую историю конфликта, завершившегося началом Тридцатилетней войны в 1618 году.

Исаак Ньютон: письма после пяти бессонных ночей

Кризис Исаака Ньютона в 1693 году известен прежде всего по его собственной переписке. Это редкий случай, когда можно читать не только чужое сообщение о странном поведении знаменитого человека, но и его попытку объяснить произошедшее друзьям. Письма показывают тяжёлую бессонницу, подозрения и последующее признание несправедливости этих подозрений. В переписке сохранились обвинительное обращение, ответ Локка и дальнейшие пояснения Ньютона о собственном самочувствии.

Подозрения против Локка

16 сентября 1693 года Ньютон написал Джону Локку, что прежде считал его участником попыток скомпрометировать себя отношениями с женщинами. В том же письме он просил простить жестокую реплику, которую произнёс, услышав о слабом здоровье философа. Он также отказывался от прежних обвинений против нравственного смысла локковского учения и признавал, что имел о друге дурные мысли. Письмо соединяет следы недавнего конфликта с попыткой восстановить отношения.

В ответе от 5 октября Локк уверял Ньютона в дружбе, принимал извинение и предлагал встречу. Одновременно он просил указать места в своей книге, вызвавшие обвинение: Локк был готов исправить формулировку, если та допускала неправильное понимание. Письмо сохраняет и тревогу за друга, и предмет философского разногласия, обострившегося во время кризиса.

15 октября Ньютон дал объяснение своего состояния. Он сообщал, что перед прежним письмом в течение двух недель спал менее часа за ночь, а затем пять суток не спал вовсе. Он помнил сам факт отправки письма, но не помнил, что именно написал о книге Локка, и просил прислать соответствующий отрывок. Собственные объяснения Ньютона включали нарушившийся режим сна и летнее заболевание. Это свидетельство о пережитом состоянии, а не лабораторно установленная причина.

Позднее Ньютон и Локк продолжали обмениваться текстами и мнениями по богословским вопросам. Переписка фиксирует восстановление общения после резкого разрыва осенью 1693 года; обвинительное письмо и последующие извинения остались эпизодом внутри более длительных интеллектуальных отношений.

Ртуть, депрессия и пределы объяснения

Майло Кейнс в статье 2008 года объяснял кризис Ньютона 1692–1693 годов возможным отравлением ртутью во время алхимических опытов. Он противопоставлял эту версию клинической депрессии. В реконструкции сопоставлены занятия учёного и описанные симптомы; надёжно измеренной дозы воздействия, связанной с конкретным эпизодом, в исторических материалах нет.

В сохранившемся наследии Ньютона алхимические и богословские рукописи соседствуют с математическими и физическими работами. Редакторы Newton Project рассматривают эти занятия как значительную часть его интеллектуальной биографии. Гипотеза Кейнса относится к возможному токсическому воздействию во время опытов и к кризису 1692–1693 годов.

Отдельная легенда рассказывает, как собака Даймонд опрокинула свечу и уничтожила бумаги Ньютона, после чего учёный утратил рассудок. Редакторы Newton Project прямо обозначают этот сюжет как вымышленный. Он объясняет кризис одним зрелищным происшествием и потому хорошо запоминается. Письма дают менее эффектную, но гораздо более содержательную последовательность: нарушения сна и самочувствия, подозрения против близких знакомых, извинения и попытку разобраться в собственных словах.

Как биограф защищал великого учёного

Дэвид Брюстер, опубликовавший переписку в биографии 1855 года, защищал репутацию Ньютона. Рядом с тревожными письмами он приводил свидетельства продолжающейся научной и богословской работы и на этом основании отстаивал сохранность умственных сил учёного. В одной публикации оказались и документы о кризисе, и объяснение биографа, полемизировавшего с представлением о длительном безумии Ньютона.

Филипп V: отречение и певец, который «вылечил короля»

Филипп V в испанском придворном костюме. Гиацинт Риго, около 1700 года. Версаль, MV 8493.

В биографии Филиппа V Испанского соединяются два сюжета, особенно привлекательных для медицинской истории: отказ монарха от престола и предполагаемое исцеление меланхолии музыкой. В январе 1724 года Филипп отрёкся в пользу сына Луиса I. После смерти молодого короля в том же году он вернулся к правлению. Десятилетием позднее при дворе появился певец Карло Броски, известный как Фаринелли; его служба в Испании началась в 1737 году.

Медицинские авторы описывают у Филиппа периоды глубокого угнетения, ухода от дел и нарушенного повседневного распорядка, чередовавшиеся с большей активностью. Луис Мария Хиль-Карседо и Элиса Хиль-Карседо предлагают объяснять эту смену состояний биполярным расстройством. Их статья связывает состояние короля и отречение. Такая связь является интерпретацией источников: сам факт передачи престола хорошо датирован, но современный диагноз и единственная причина решения из него не следуют.

Отречение Филиппа передало власть определённому наследнику и изменило положение королевы и придворных групп. После смерти Луиса возник новый вопрос о преемственности, и отец вернулся на престол. Медицинская статья рассматривает эти решения вместе с религиозными переживаниями Филиппа и сообщениями о повторявшихся нарушениях настроения; политическая хронология восстанавливается независимо от предложенного диагноза.

Что известно о Фаринелли

Лючио Туфано устанавливает прибытие Фаринелли в Мадрид 7 августа 1737 года. Король и Елизавета Фарнезе оценили его голос и предложили остаться на очень выгодных условиях. Сохранившееся либретто кантаты «Тень Людовика XIV Великого», заказанной певцом к именинам Филиппа в 1738 году, показывает его участие в придворной репрезентации. На титуле указан композитор Франческо Фео, но музыкальный текст и сведения об исполнении произведения не найдены. Сведения о придворном заказе тем самым значительно полнее сведений о его музыкальном воплощении.

В популярной легенде Фаринелли становится почти врачом: достаточно было нескольких повторявшихся арий, чтобы вывести короля из тяжёлого состояния и вернуть к делам. Даниэль Мартин Саэс исследовал, как этот рассказ складывался в дипломатической и исторической литературе. Он связывает его распространение с британской политической полемикой, а дальнейшую жизнь — в том числе с испанской историографией XIX века, отрицательно оценивавшей влияние итальянских музыкантов.

Кристиан VII: врач, получивший государственную власть

История датского короля Кристиана VII показывает прямое соединение ухода за больным монархом и политического господства. С 1766 года он оставался королём Дании и Норвегии, но его состояние серьёзно ограничивало участие в делах. Врач Иоганн Фридрих Струэнзе сопровождал его в европейском путешествии 1768–1769 годов, затем стал лейб-медиком и приобрёл решающее влияние при дворе.

Микаэль Брегнсбо подчёркивает конституционную трудность: признание неспособности короля править подрывало бы устройство абсолютной монархии. Поэтому сохранялось представление, что государь лично утверждает решения. Практическую власть получали те, кто имел доступ к нему и мог представить бумаги на подпись. Такая система не останавливала управление, но делала контроль над королевским окружением решающим политическим преимуществом.

В 1770–1772 годах Струэнзе и королева Каролина Матильда проводили реформы от имени Кристиана. Изменения затронули администрацию, расходы, цензуру и судебную практику. Положение врача опиралось одновременно на близость к королю, отношения с королевой и полученные полномочия. Болезнь государя создала особые условия для возвышения Струэнзе, однако содержание реформ происходило из идей Просвещения и политических намерений реформаторов.

В ночь с 16 на 17 января 1772 года противники Струэнзе произвели переворот. Его и королеву арестовали; 28 апреля Струэнзе и Эневольда Брандта казнили. Кристиан остался на престоле, а реальное влияние перешло к другой придворной группе. При сохранении того же монарха переворот изменил состав правящей группы и содержание проводимой от его имени политики.

Записка врача в заключении

После ареста Струэнзе написал записку о состоянии Кристиана. Йохан Скиолданн опубликовал её разбор в History of Psychiatry в 2013 году. Струэнзе описывал правителя, которого прежде наблюдал как врач и придворный; теперь он был обвиняемым и объяснял собственные действия. Скиолданн исследует записку одновременно как медицинское свидетельство и документ защиты свергнутого фаворита.

Сам Струэнзе объяснял состояние короля представлениями своей эпохи о вреде мастурбации. В 1906 году Вигго Кристиансен прочёл те же сведения в рамках dementia praecox, то есть тогдашнего понятия, связанного с последующей категорией шизофрении. Скиолданн обсуждал иную возможность — порфирию. Эти трактовки опирались на разные медицинские модели — от объяснения Струэнзе до психиатрических и обменных гипотез XX–XXI веков.

Письмо королевы и борьба за достоверную информацию

26 февраля 1771 года Каролина Матильда писала брату Георгу III с просьбой заменить британского представителя в Копенгагене. Она обвиняла его в связях с противниками нового курса и стремилась представить датско-британские отношения благополучными. Публикаторы обращают внимание, что два политически насыщенных письма королевы написаны по-французски, хотя обычная переписка с братом велась по-английски; отсюда возникает предположение об участии Струэнзе в их составлении. Это именно вывод из языка и содержания, а не обнаруженная запись диктовки.

Георг III: болезнь, регентство и пересмотр порфирийной версии

Георг III в коронационном облачении. Аллан Рэмзи, около 1761–1762 годов. Королевское собрание, Великобритания.

Болезнь Георга III принадлежит к самым подробно документированным случаям в истории европейских монархий. Сохранились письма короля, врачебные сообщения, записи придворных и семейная переписка. При этом богатство документов не привело к безусловному согласию о диагнозе. История Георга показывает, что медицинская версия может десятилетиями считаться убедительной, а затем подвергнуться пересмотру при новом чтении тех же источников.

Кризис 1788–1789 годов

Во время тяжёлого эпизода 1788–1789 годов описывались возбуждение, крайне многословная и спутанная речь, нарушения поведения и необходимость постоянного надзора. Неспособность короля обычным образом участвовать в управлении вызвала кризис вокруг передачи полномочий принцу Уэльскому. Восстановление Георга в 1789 году остановило тогдашнюю попытку установить регентство: продолжительность болезни непосредственно влияла на судьбу подготовленных политических решений.

В лечении Георга участвовал Фрэнсис Уиллис, имевший опыт ухода за душевнобольными. В письме принцу Уэльскому об улучшении состояния короля он ошибочно поставил прежний год: архивная выставка датирует документ первым днём 1789 года. Письмо относится к периоду, когда прогноз выздоровления определял дальнейшие действия сторонников регентства.

Болезнь меняла и положение семьи. Королева Шарлотта и наследник расходились в вопросах, связанных с регентством; уход за мужем и будущая организация власти не были для королевы отвлечёнными проблемами. После окончательного установления регентства в 1811 году она оставалась попечительницей Георга до своей смерти в 1818 году. Поэтому семейные свидетельства содержат одновременно заботу, страх, усталость и борьбу за право определять порядок лечения.

Почему стала популярна порфирия

В 1960-е годы Ида Макалпайн и Ричард Хантер предложили объяснять приступы Георга острой порфирией — наследственным нарушением обмена, способным сопровождаться психическими симптомами. Эта версия объединяла телесные жалобы и изменения поведения и позволяла искать сходные случаи в династии. Она широко распространилась в медицинской, исторической и популярной литературе.

Тимоти Питерс и Д. Уилкинсон в 2010 году заново разобрали исторические основания порфирийной версии. Они поставили под сомнение как убедительность симптомов, выбранных в её пользу, так и способы их интерпретации. Питерс и Аллан Беверидж отдельно рассмотрели психиатрическую картину и сочли более подходящим объяснение расстройством настроения с маниакальными эпизодами. Обе работы опирались на повторную оценку исторических записей и пришли к выводам, расходящимся с порфирийной реконструкцией.

В обзоре 2011 года Питерс разобрал один из главных доводов сторонников порфирии — сообщения о необычном цвете мочи. По его подсчёту, Макалпайн нашла четыре таких записи за тридцать лет; позднее авторы упомянули ещё две, не указав их местонахождения. Питерс сопоставил запись о голубоватых частицах в январе 1811 года с шестью сообщениями об обычном цвете мочи за предшествовавшие шесть недель. Он также отметил назначение экстракта горечавки за три дня до необычного образца. Эти наблюдения стали частью его возражения против использования цвета мочи как решающего доказательства порфирии.

Основания Макалпайн и Хантера

Публикация Иды Макалпайн и Ричарда Хантера 1966 года уже в заглавии представляла болезнь короля как «классический случай порфирии». В 1968 году они вместе с биохимиком Клодом Римингтоном продолжили реконструкцию в работе о домах Стюартов, Ганноверов и Гогенцоллернов. Версия приобрела династический масштаб: приступы одного государя рассматривались внутри предполагаемой наследственной болезни нескольких поколений.

По разбору Питерса, основой реконструкции были около ста томов врачебных бумаг Бейкера, Уиллиса и Мэннерс-Саттона. Авторы выделяли мышечную слабость, слепоту, охриплость, желтуху, боль в животе и изменение цвета мочи. Питерс и его соавторы позднее оспорили как диагностический вес этих признаков, так и чтение отдельных записей. В центре спора оказалась проверка тех же архивных наблюдений.

Что добавил компьютерный анализ писем

Василики Рентуми, Тимоти Питерс, Джонатан Конлин и Питер Гаррард в 2017 году исследовали язык писем Георга. Перед анализом они проверили около пятисот писем 1750–1810 годов, сопоставляя рукописи с публикациями. Для сравнения составили десять наборов государственных писем из семи периодов; семейную переписку исключили. Основной интервал, октябрь 1788 — апрель 1789 года, сопоставляли с полугодиями до и после него.

Исследователи измеряли 29 признаков словаря и синтаксиса. Письма периода болезни отличались меньшим лексическим разнообразием, большей повторяемостью и частым соединением фраз сочинительными связями. Авторы сопоставили последний признак с напором речи и быстрой сменой тем при мании. Контрольные наборы включали Фолклендский кризис 1770–1771 годов и напряжённый период войны за независимость США; сезонные сравнения проводились отдельно.

Авторы сочли результаты согласующимися с маниакальным эпизодом. Для независимой проверки они предложили сравнить выявленные особенности с письменной речью современных пациентов с клинически установленной острой манией. В статье 2017 года такого сопоставительного клинического корпуса ещё не было.

Последние десять лет

Новый тяжёлый период начался в 1810 году; с 1811 года принц Уэльский действовал как регент. Георг сохранял королевский титул до смерти в 1820 году. Последняя болезнь сопровождалась также слепотой и ухудшением слуха, что осложняет попытку читать все поздние изменения как продолжение одного прежнего синдрома. Питерс и Беверидж посвятили взаимодействию этих нарушений отдельное исследование.

Медицинские бумаги в Georgian Papers Programme сохранились неравномерно: согласно описанию коллекции, документов о болезни 1801 года в ней нет, а 1804 год представлен копиями писем. Архивный ряд существенно полнее для других эпизодов. Эта разница определяет, какие приступы доступны для подробного сопоставления внутри собрания.

В поздней переписке принцесса Мария почти ежедневно сообщала брату о состоянии отца. Она описывала разговоры, лечение и необычное поведение Георга; архивное описание упоминает его беседы с давно умершими людьми. Эти сообщения относятся к годам регентства, когда король уже был отстранён от дел, но продолжал нуждаться в постоянном уходе.

Сэмюэл Джонсон: тики, ритуалы и общественное положение

Английский писатель и лексикограф Сэмюэл Джонсон жил в 1709–1784 годах, до появления описания синдрома Жиля де ла Туретта. Тем не менее его биография стала одним из наиболее обсуждаемых исторических примеров этого синдрома. Главный источник — «Жизнь Сэмюэла Джонсона» Джеймса Босуэлла, опубликованная в 1791 году. Босуэлл записывал разговоры, собирал рассказы знакомых и прямо сопоставлял несовпадающие объяснения поведения своего героя.

В книге описаны внезапные движения, гримасы, раскачивание, необычная манера ходить и непроизвольные звуки. Некоторые современники воспринимали их как судороги, другие — как привычку. Босуэлл приводил мнение Джошуа Рейнолдса, считавшего, что движения сопровождали погружение Джонсона в собственные мысли. Таким образом, расхождение между неврологическим и психологическим объяснением возникло ещё среди людей, видевших его лично.

Босуэлл передал со слов Рейнолдса рассказ о встрече Джонсона с Уильямом Хогартом. Художник увидел у окна незнакомца, который раскачивался и двигал головой, и принял его за слабоумного подопечного хозяина дома. Затем Джонсон вступил в разговор с сильной политической речью. Рассказ построен вокруг поразившего Хогарта расхождения между первым впечатлением и интеллектуальной силой собеседника.

Насколько убедительна гипотеза Туретта

Франческо Монако, Серена Серво и Андреа Каванна в обзоре 2009 года оценили аргументы в пользу синдрома Туретта у Джонсона как сильные. Они опирались на сочетание двигательных и голосовых проявлений, описанных Босуэллом. В той же работе авторы гораздо сдержаннее оценили аналогичную гипотезу о Моцарте. Авторы оценивали эти случаи раздельно, соотнося сведения о каждом человеке с сочетанием двигательных и голосовых тиков.

Джон Гримли Эванс в 2010 году предложил альтернативное объяснение движений Джонсона — психогенный псевдосиндром Туретта. Джордж Руссо в исследовании 2009 года проследил, как его тики, жесты и задумчивость объединялись и разделялись в разных медицинских прочтениях биографии. Спор касается происхождения проявлений, подробно описанных Босуэллом и знакомыми писателя.

Джоанн Эдж выделяет ещё один вопрос — объяснение навязчивых действий. В случае Джонсона прикосновения к предметам и необычное переступание порога подробно описаны внешними наблюдателями. Сведения о мыслях и страхах, сопровождавших каждое действие, значительно беднее. Поэтому материал для реконструкции двигательного поведения полнее, чем для психологического объяснения ритуалов.

Моцарт: спор вокруг языка писем

У Моцарта доводом в пользу синдрома Туретта нередко служили непристойные выражения в письмах. Монако и соавторы сопоставляют эту аргументацию с диагностическими признаками: убедительных сообщений об основных двигательных и голосовых тиках здесь значительно меньше. В центре спора оказалась природа обсценной лексики — письменная шутка в семейном кругу или проявление непроизвольного симптома.

Жан-Жак Руссо: подозрительность среди действительных преследований

После выхода «Эмиля» и «Об общественном договоре» в 1762 году Жан-Жак Руссо столкнулся с осуждением своих сочинений и угрозой ареста. Он покидал одни убежища и искал другие; в январе 1766 года прибыл в Англию при содействии Дэвида Юма. Вскоре отношения философов разрушились. Руссо стал видеть в своём благодетеле участника направленного против него замысла, а Юм вынес историю ссоры в публичное пространство.

Барбара Тейлор рассматривает конфликт в связи с различными представлениями об уединении. Для Руссо удаление от светского общения могло быть сознательным выбором и условием самостоятельной мысли. Для Юма общительность имела положительное философское и житейское значение. Их ссора не сводится к встрече «здорового разума» с «болезненным одиночеством»: сами представления о нормальной интеллектуальной жизни здесь были предметом разногласия.

Тейлор указывает на действия Юма, которые могли усиливать недоверие: скрытые переговоры об устройстве жизни Руссо, осведомлённость об оскорбительной литературной шутке, вскрытие части его писем. В объяснении Тейлора эти поступки входят в историю взаимного отчуждения наряду с подозрениями самого Руссо.

В 1766 году появилось «Краткое и подлинное изложение спора между господином Юмом и господином Руссо» с письмами участников. Каталог Национальной библиотеки Шотландии сопоставляет сохранившуюся рукопись Юма с английским печатным текстом: последний во многом представлял обратный перевод французской публикации. Издание, распространявшее позицию Юма, тем самым имело собственную историю перевода и редактирования.

Чарлз Дарвин: панические приступы и болезнь, которой давали десятки объяснений

Чарлз Дарвин на протяжении значительной части взрослой жизни страдал повторяющимися приступами недомогания. О них свидетельствуют его письма, записи для врачей и дневник Эммы Дарвин. Среди описанных проявлений — рвота, сердцебиение, слабость, дрожь, головокружение и сильная тревога. Именно сочетание телесных жалоб и страха сделало его биографию одним из центральных исторических случаев для обсуждения панических атак. Но единственного общепринятого объяснения всей болезни нет.

Что Дарвин записал для врача

В мае 1865 года Дарвин составил перечень симптомов для Джона Чапмена. Он сообщал о многолетних приступах со стороны пищеварения, ознобе, плаче, ощущении приближающейся смерти и предобморочном состоянии. В записи присутствуют шум в ушах, нарушения зрительного восприятия, усталость после разговора и чтения. Дарвин отдельно отметил тревогу, когда Эмма оставляла его. Документ важен тем, что объединяет разные жалобы в рассказе самого пациента, подготовленном с практической целью — получить помощь.

В записи для Чапмена Дарвин передавал объяснение врачей — «подавленная подагра» — и сообщал, что явного органического поражения у него не находили. В медицинском языке XIX века это объяснение связывало нервные и пищеварительные жалобы с внутренним действием подагры. Собственная подробная запись Дарвина сохранила и жалобы, и предложенную ему врачебную интерпретацию.

В записи для Чапмена Дарвин пытался восстановить последовательность приступа: желудочное недомогание, ощущения в голове, слабость и страх. Он отмечал связь состояния с чтением, разговором и отсутствием Эммы. Эти подробности позднее стали материалом для нескольких медицинских реконструкций — психиатрической, гастроэнтерологической и генетической.

Паническое расстройство как гипотеза

Томас Барлун и Рассел Нойес в статье JAMA 1997 года предложили диагноз панического расстройства, обсуждая также агорафобическое избегание. Они обращали внимание на приступообразный страх, телесные симптомы и изменение поведения, ограничивавшее участие Дарвина в поездках и общественной жизни. Это медицински содержательная гипотеза: она опирается на повторяющуюся картину, а не на единственный случай испуга.

Томас Барлун и Рассел Нойес сосредоточились на признаках панического расстройства и агорафобии. Джон Хейман, напротив, предложил объяснение, связанное с митохондриальной патологией и синдромом циклической рвоты. Различие версий затрагивает место тревоги в общей картине: основное заболевание, сопутствующее состояние или реакция на длительное телесное недомогание.

Джон Хейман предложил митохондриальное объяснение, сопоставляя симптомы Дарвина и некоторых его родственников с проявлениями определённой генетической патологии. Существенная граница этой версии — отсутствие прямого генетического подтверждения у Дарвина. Сходство набора симптомов позволяет сформулировать предположение, но не равно обнаружению мутации. Семейная история расширяет круг наблюдений и одновременно добавляет новые ретроспективные неопределённости.

Редакторы Darwin Correspondence Project представляют болезнь Дарвина как нерешённую проблему. Среди опубликованных объяснений — инфекция, приобретённая во время путешествия на «Бигле», заболевания пищеварительной системы и психические конфликты. Исследовательский архив объединяет переписку и наблюдения семьи, по которым можно сопоставлять предложенные реконструкции с последовательностью приступов.

Лечение и неудавшиеся надежды

В 1849 году Дарвин обращался к водолечению. Позднее он продолжал искать помощь у разных врачей. В 1865 году Чапмен предложил прикладывание льда к позвоночнику, исходя из собственной теории воздействия на нервную систему. Переписка позволяет проследить переход от надежды к разочарованию: в мае Дарвин ожидал улучшения, в июне сообщал о продолжающихся приступах, а в июле лечение уже оценивалось как неудавшееся.

Работа между приступами

Письмо Джозефу Гукеру от 7 января 1865 года соединяет жалобы и исследовательские планы. Дарвин сообщал о пяти сравнительно хороших днях после периода, когда проводил значительную часть времени в постели. В том же письме он обсуждал рукопись о вьющихся растениях, стоимость публикации с иллюстрациями, вопросы ботаники и тексты коллег. Болезнь не выключала научную жизнь целиком: она меняла её ритм, делала время работы ограниченным и зависимым от самочувствия.

Находясь дома, Дарвин поддерживал научную сеть через корреспонденцию. Он просил Гукера передать вопрос Джорджу Бентаму, обсуждал место публикации и интересовался работами других исследователей. В январском письме 1865 года эти деловые обращения соседствуют с сообщениями о недавнем пребывании в постели и нескольких хороших днях.

В июле 1865 года Чарлз и Эмма сообщали Гукеру о периоде болезни, остановившем работу примерно на два с половиной месяца. Эта запись отличается от январского письма того же года, в котором после нескольких хороших дней Дарвин обсуждал готовую рукопись и издательские расходы. Переписка сохраняет оба состояния внутри одного рабочего года.

Уинстон Черчилль: что скрывается за «чёрной собакой»

Рассказ о пожизненной тяжёлой депрессии Уинстона Черчилля стал одним из наиболее известных медицинских образов XX века. Его часто подкрепляют выражением «чёрная собака». Энтони Дэниелс и Аллистер Вейл в исследовании 2018 года заново проверили этот образ по письмам, воспоминаниям и биографической хронологии и пришли к выводу, что основания для уверенного диагноза большого депрессивного либо биполярного расстройства значительно слабее, чем обычно предполагается.

Особое значение имеет письмо жене от 11 июля 1911 года. Черчилль писал о женщине, которой помог врач, и допускал, что тот мог бы пригодиться ему самому, если прежнее тяжёлое состояние вернётся. В письме от 28 января 1916 года он различал понятную печаль из-за событий и пугающие его беспричинные периоды подавленности. Эти документы подтверждают переживание тяжёлых настроений. Их недостаточно, чтобы надёжно восстановить длительность, набор одновременно присутствовавших симптомов и степень нарушения деятельности.

Уилфред Аттенборо в отклике 2020 года предложил внимательнее учитывать контекст письма 1911 года: сильный интерес Черчилля к чужому излечению мог указывать на узнавание собственного опыта. Он обсуждал возможность сравнительно лёгкой депрессии, не лишавшей Черчилля способности выполнять работу. Это уточнение не совпадает с распространённым образом непрерывного тяжёлого заболевания и показывает, что спор идёт также о степени и характере состояния.

Болезнь, управление и условия работы

Три способа передать полномочия заболевшего короля

В английском кризисе 1453–1454 годов болезнь Генриха VI привела к протекторству Ричарда Йоркского. После улучшения короля положение протектора изменилось. Во время болезни Георга III в 1788–1789 годах вопрос о регентстве вновь стал предметом политической борьбы, но восстановление монарха остановило передачу власти. Регентство его сына установили после нового тяжёлого периода, с 1811 года. В обоих случаях длительность болезни влияла на судьбу вполне определённых полномочий и решений.

В Дании 1770–1772 годов управление организовали иначе. Кристиан VII сохранял титул и подписывал решения; Струэнзе получил возможность определять их содержание. После переворота король остался на престоле, а управление перешло к противникам врача. Микаэль Брегнсбо объясняет такую форму власти особенностями абсолютной монархии: признание короля полностью неспособным править создало бы трудность для самого государственного устройства. Доступ к его подписи обеспечивал практический выход из положения.

В исследованиях Хуаны Кастильской Бетани Арам выделяет другой механизм — использование имени и подписи королевы в династическом конфликте. Сведения о здоровье становились частью обоснования власти родственников и приближённых. В случае Павла I Хью Рэгсдейл исследует уже посмертную репутацию, сложившуюся в том числе под влиянием участников его устранения. Эти работы устанавливают конкретных заинтересованных участников и способы обращения с медицинской репутацией.

Разрыв в работе и возвращение к занятиям

Для Дарвина ограничения прослеживаются по корреспонденции внутри одного года. В январе 1865 года он сообщал Гукеру о нескольких хороших днях, обсуждал рукопись о вьющихся растениях и расходы на иллюстрации. В июле переписка описывала значительно более тяжёлый период и остановку работы примерно на два с половиной месяца. Научные вопросы, издательские расчёты и сообщения о самочувствии находятся в одних и тех же письмах.

У Рахманинова возвращение к сочинению отражено в письмах 1900 года и в рукописи Второго концерта. Посвящение Николаю Далю удостоверяет благодарность врачу; письма позволяют увидеть, как композитор снова обсуждал темы, части и исправления произведения. В биографии Достоевского столь же конкретен организационный перелом осени 1866 года: срочная работа над «Игроком» потребовала помощи стенографистки Анны Сниткиной. Сохранность произведений связана здесь с трудом нескольких людей и с определёнными рабочими обстоятельствами.

У Врубеля изменение условий видно в самих произведениях. Лечебница дала ему новый круг моделей и предметов: врачей, пациентов, сотрудников, мебель, цветы, посуду. Русский музей и Третьяковская галерея публикуют эти рисунки как датированную часть художественного наследия. Рядом с ними существует медицинская реконструкция Лернера и Вицтума 2003 года, объясняющая колебания состояния расстройством настроения, осложнённым сифилисом. Искусствоведческие каталоги и медицинская работа описывают разные стороны одного периода жизни.

Батюшков представляет иной исход. Его лечение в Зонненштейне в 1824–1828 годах сменилось возвращением в Россию и длительной зависимостью от ухода. В записке Дитриха сохранились отдельные разговоры, узнаваемые литературные воспоминания и минуты спокойствия, но повседневная жизнь требовала постоянного сопровождения. Сведения библиотеки и разбор Котельникова показывают, насколько далеко эта биография вышла за пределы короткого творческого кризиса.

Близкие и врачи как участники событий

Анна Достоевская распоряжалась семейными деньгами, видела возвращения мужа после проигрышей и записала последовательность его просьб и обещаний. Эмма Дарвин наблюдала приступы, участвовала в поиске помощи и переписке о состоянии мужа. Эти свидетельства содержат события общей жизни: новый проигрыш, поездку, тяжёлую ночь, возобновившуюся работу. Участие близких прослеживается через их собственные решения и действия.

В королевской семье уход соединялся с распределением государственных прав. Шарлотта оставалась попечительницей Георга III после установления регентства и до своей смерти в 1818 году. Принцесса Мария позднее сообщала наследнику о состоянии отца почти ежедневно. Для историка сохранились две переплетающиеся последовательности: оформление регентства и многолетняя повседневность больного короля.

Рассказ Тарасенкова о Гоголе сохраняет и расхождения внутри самой врачебной среды. Овер, Варвинский и автор записок предлагали разные объяснения состояния и по-разному оценивали назначенные процедуры. Дитрих, описывая Батюшкова, подробно учитывал отношения между больным и сопровождавшими и последствия принуждения. Такие документы позволяют восстановить лечение как взаимодействие людей, со своими разногласиями, опасениями и меняющимися решениями.

Как исследователи строили и пересматривали диагнозы

Патография и медицинские школы

Психиатрические портреты конца XIX — начала XX века создавались в условиях спора о гении, наследственности и «вырождении». Ирина Сироткина исследовала роль этих представлений в российской культуре. В одних работах литературное творчество связывали с болезненной организацией личности; в других обсуждали состояние писателя, отношение к нему близких и возможности помощи. Гоголь, Достоевский, Толстой и Гаршин становились предметом нескольких профессиональных прочтений.

Книга Чижа о Гоголе показывает, как медицинская теория соединялась с литературной оценкой. Раннее появление сатиры, изменение отношений с друзьями и поздние религиозные сочинения врач включал в историю болезни. Баженов строил портрет прежде всего на чередовании состояний и продуктивности. Оба утверждали наличие тяжёлого расстройства; основная линия объяснения у них различалась. Сам Чиж обсуждал зависимость диагностического названия от школы и неполноты биографических сведений.

Фрейд в 1928 году построил портрет Достоевского вокруг бессознательного конфликта, чувства вины и самонаказания. В неврологических работах Гасто и Килоха центральными стали описания припадка, ауры, состояния после него и памяти. Перемена исследовательского вопроса привела к другому использованию тех же биографических свидетельств. Внутри неврологического подхода продолжился спор о форме эпилепсии.

Что изменил повторный разбор документов

В случае Георга III Макалпайн и Хантер придали ключевое значение телесным симптомам и предположили наследственную порфирию. Питерс и Уилкинсон вновь разобрали клинические основания этой версии; Питерс и Беверидж исследовали последовательность психических состояний. Работа Рентуми, Питерса, Конлина и Гаррарда добавила измерение словаря и синтаксиса писем. Совокупность этих исследований усилила версию маниакальных эпизодов и выявила слабости порфирийной реконструкции.

У Гоголя источниковедческий пересмотр затронул сам состав свидетельства. Воропаев сопоставил записи Тарасенкова с рукописью и различными печатными версиями, установив пределы его непосредственных наблюдений и участие сведений графа Толстого. Это уточняет происхождение отдельных сцен последней болезни. Медицинская реконструкция, использующая связный мемуарный рассказ, получает после такого разбора более дробную хронологию наблюдения.

В исследованиях Хуаны Арам проверяла документы, подпись, религиозные связи и династическую функцию рассказов о поведении королевы. У Рудольфа II Меган Уильямс исследовала создание образа «безумного монарха», а Томас ДаКоста Кауфман — политическую и культурную деятельность императора в контексте ренессансного двора. В этих работах пересмотр медицинской репутации связан с восстановлением действий человека, обстоятельств придворной борьбы и происхождения привычного повествования.

Выводы: документированные состояния и спорные объяснения

Что установлено наиболее прочно

Наиболее подробные свидетельства подтверждают тяжёлые состояния и их последствия для повседневной жизни. Дитрих наблюдал Батюшкова и описал продолжительное нарушение поведения; лечение Врубеля удостоверено больничной биографией, перепиской и произведениями. Письма Достоевского и воспоминания Анны фиксируют повторные проигрыши, обещания остановиться и денежные потери. У Дарвина есть собственный перечень симптомов для врача и многолетняя переписка о приступах. Эти выводы опираются на прямые сообщения участников и последовательность событий.

Политические последствия также имеют документальные границы. Генрих VI в 1453–1454 годах оказался неспособен обычным образом отвечать и участвовать в управлении; возникло протекторство. При Георге III болезнь привела к регентству с 1811 года. Возвышение и падение Струэнзе происходили при сохранении Кристиана VII на престоле. Ночное бегство Петра I в августе 1689 года, кризис Гоголя и уничтожение рукописи в феврале 1852 года удостоверены историческими свидетельствами, хотя отдельные подробности этих рассказов имеют разное происхождение.

Насколько определённы современные диагнозы

Диагностические реконструкции различаются по опоре на наблюдения. Гипотеза Туретта у Джонсона основана на многочисленных описаниях двигательных и голосовых проявлений; Монако и соавторы оценили эти данные как сильные. Маниакальное объяснение приступов Георга III получило поддержку при повторном чтении врачебных записей и анализе языка писем. Для Дарвина Барлун и Нойес предложили паническое расстройство по повторяющимся телесным симптомам, страху и ограничениям поведения. Каждая из этих версий имеет определённую опубликованную аргументацию, а также конкурирующие объяснения.

Яков Лефорт описал непроизвольные движения Петра I в письме 1698 года. Юст Юль наблюдал их на московском триумфе и сообщал, что они повторялись. В Париже Сен-Симон видел краткое подёргивание лица, а о частоте таких эпизодов узнал от маршала де Тессе. Джон Хьюз объяснял движения фокальной эпилепсией и предполагал потерю сознания. Юрий Молин также допускал эпилептические приступы с потерей сознания, а Виктор Наумов считал сведения о помрачении сознания необоснованными. Дневник Гордона фиксирует болезнь и обморок Петра зимой 1692–1693 годов. Ван Келлер сообщил об улучшении после нескольких недель тяжёлой болезни. Мэсси датировал предполагаемую лихорадку следующей зимой. Связь болезни с позднейшими движениями остаётся гипотезой.

Рассказ о ночных судорогах сохранился в двух редакциях сборника Нартова. Объяснение менялось от общей ссылки на стрелецкие бунты до рассказа о покушении у алтаря.

О поведении Петра на Пруте Юль узнал со слов очевидцев. У Ла Мотрея шведские и русские собеседники расходятся в том, руководил ли царь военным советом. Водарский объяснял эпизод краткой потерей самообладания, Артамонов — эпилепсией. Алларт записал, что Пётр отменил подготовленную ночную атаку, а Моро де Бразе описал участие царя в совещании утром 10 июля. Сохранились собственноручный черновик условий переговоров и грамота с полномочиями Шафирову. В письмах Апраксину и Сенату от 15 июля Пётр описал отчаянное положение окружённой армии. Авторство письма с распоряжениями на случай пленения остаётся спорным. Этот текст известен по публикации Штелина. Время и длительность возможного приступа остаются неизвестными.

Версию панических атак предложил Борис Акунин, сопоставив эпизоды, в которых Пётр проявлял отвагу или отступал. В рассказах о бегстве 1689 года описаны испуг и изнурение. Сведений о повторных неожиданных приступах страха в этих рассказах нет.

У Ивана IV обсуждение диагноза тесно зависит от качества политических и мемуарных свидетельств. По Павлу I Юрий Сорокин констатировал недоказанность душевной болезни, несмотря на противоположные заключения психиатров начала XX века. По Гоголю сосуществуют реконструкции периодического аффективного заболевания и более широких расстройств личности и поведения; причина последнего смертельного кризиса также остаётся спорной. Точные современные диагнозы этих людей в использованных исследованиях не установлены с клинической достоверностью.

Состояние Шафирова на рубеже 1719–1720 годов описано в двух депешах Лави: тревога, плач, ослабление участия в делах. Связь с затруднениями управления сформулирована самим консулом. Наумов использовал эти письма для объяснения состояния депрессией; в них отсутствует врачебное описание, позволяющее уточнить такой диагноз.

Вейсброд передал слух о приступах Михаила Шереметева в 1711 году. Письма 1714 года показывают его участие в делах свиты весной и описывают десятидневную болезнь на обратном пути осенью. Связь между сообщением о приступах и последней болезнью остаётся недоказанной.

Какие вопросы остаются открытыми

Открыты прежде всего причины и механизмы состояний: сочетались ли у Дарвина тревожные приступы с самостоятельным телесным заболеванием; какова была форма эпилепсии Достоевского; что вызвало двигательные приступы Петра; как соотносились аффективные и телесные нарушения у Гоголя и Врубеля. Семейные сведения, сходство симптомов и литературные описания дали авторам основания для гипотез; прямого лабораторного или инструментального подтверждения предложенных посмертных объяснений у этих исследователей нет.

В работе о письмах Георга III авторы обозначили конкретное продолжение исследования: сопоставление исторических языковых признаков с письменной речью современных пациентов с установленной манией.

В проекте Российского научного фонда под руководством Павла Кротова исследователи сопоставляют тексты Нартова, Штелина и Голикова, чтобы проследить происхождение анекдотов о Петре и историю их переработки. В случае Гоголя сходный вопрос о происхождении сведений поставлен при сравнении редакций записок врача Алексея Тарасенкова.

Источники и литература

Опубликованные свидетельства

• Короленко В. Г. Всеволод Михайлович Гаршин // История русской литературы XIX века. Т. IV. 1910.
• Дитрих А. О болезни русского Императорского Надворного Советника и дворянина господина Константина Батюшкова. Записка 1829 года.
• Достоевская А. Г. Воспоминания. Часть четвёртая: «Пребывание за границей».
• Ф. М. Достоевский. А. Г. Достоевская. Переписка. Подгот. С. В. Белов и В. А. Туниманов. Л.: Наука, 1976.
• Тарасенков А. Т. Последние дни жизни Н. В. Гоголя // Н. В. Гоголь в воспоминаниях современников. М., 1952. С. 511–525.
• Толстой Л. Н. Исповедь // Полное собрание сочинений: в 90 т. Т. 23. М., 1957.
• Boswell J. The Life of Samuel Johnson. 1791.
• Newton I., Locke J. Письма 1693 года // Brewster D. Memoirs of the Life, Writings, and Discoveries of Sir Isaac Newton. Vol. 2. Edinburgh, 1855. P. 148–152.
• Darwin Correspondence Project. University of Cambridge. Письма и записи для врача 1865 года.

Исследования

• Сироткина И. Е. Классики и психиатры: психиатрия в российской культуре конца XIX — начала XX веков. М.: Новое литературное обозрение, 2008.
• Богатырев С. Н. Грозный царь или грозное время? Психологический образ Ивана Грозного в историографии // История и историки: историографический вестник. 2004. М., 2005. С. 62–81.
• Воропаев В. А. Записки доктора Тарасенкова о последних днях жизни Гоголя: научно-критический анализ // Язык и текст. 2018. Т. 5. № 1. С. 23–54.
• Баженов Н. Н. Болезнь и смерть Гоголя. М.: Товарищество И. Н. Кушнерев и К°, 1902.
• Чиж В. Ф. Болезнь Н. В. Гоголя. М., 1904.
• Скрынников Р. Г. Царство террора. СПб.: Наука, 1992.
• Freud S. Dostojewski und die Vatertötung // Die Urgestalt der Brüder Karamasoff. München, 1928. S. XI–XXXVI.
• Gastaut H. New Comments on the Epilepsy of Fyodor Dostoevsky // Epilepsia. 1984. Vol. 25. № 4. P. 408–411.
• Kiloh L. G. The Epilepsy of Dostoevsky // Psychiatric Developments. 1986. Vol. 4. № 1. P. 31–44.
• Махотина Е. Меланхолия приходит в Россию. Монастыри как долгаузы в России в XVIII веке // Вивлioѳика: E-Journal of Eighteenth-Century Russian Studies. 2019. Т. 7. С. 21–46.
• Aram B. Juana the Mad: Sovereignty and Dynasty in Renaissance Europe. Johns Hopkins University Press, 2005.
• Jansson Å. From Melancholia to Depression: Disordered Mood in Nineteenth-Century Psychiatry. Palgrave Macmillan, 2021.
• Ragsdale H. Tsar Paul and the Question of Madness: An Essay in History and Psychology. Praeger, 1988.
• Crocq M.-A. A History of Anxiety: From Hippocrates to DSM // Dialogues in Clinical Neuroscience. 2015. Vol. 17. № 3. P. 319–325.
• Muramoto O. Retrospective Diagnosis of a Famous Historical Figure: Ontological, Epistemic, and Ethical Considerations // Philosophy, Ethics, and Humanities in Medicine. 2014. Vol. 9. Art. 10.