Дуэль Чернова и Новосильцева
- Начало
- 10 (22) сентября 1825 года
- Место
- Лесной, за Выборгской заставой Петербурга
Дуэль Чернова и Новосильцева - пистолетный поединок между подпоручиком лейб-гвардии Семёновского полка Константином Пахомовичем Черновым и флигель-адъютантом Владимиром Дмитриевичем Новосильцевым, состоявшийся 10 (22) сентября 1825 года в окрестностях Петербурга, в Лесном. Оба противника получили смертельные ранения. Причиной столкновения стал длительный конфликт вокруг обещания Новосильцева жениться на сестре Чернова, Екатерине. В подготовке встречи участвовал Кондратий Рылеев. Похороны Чернова получили широкий общественный отклик ещё до декабрьского восстания.[1][2]
История поединка соединяет несколько сюжетов: неравенство внутри дворянства, зависимость брака от воли семьи, офицерское товарищество, участие будущих декабристов и превращение частной смерти в общественное событие. Особое значение имеют сохранившиеся условия встречи. Они позволяют рассмотреть барьерную дуэль, права раненого на ответный выстрел и обязанности секундантов на конкретном русском примере, не подменяя договорённость 1825 года позднейшими дуэльными кодексами.[3]
Даты в повествовании даны по старому стилю; в первой датировке события и в хронологии новый стиль приведён в скобках.
Участники и их окружение
Константин Чернов
Константин Пахомович Чернов происходил из семьи военного. Его отцом был генерал-майор Пахом Кондратьевич Чернов, матерью - Аграфена Григорьевна, урождённая Радыгина. Он воспитывался в Пажеском корпусе; 27 января 1820 года был выпущен прапорщиком в Санкт-Петербургский гренадерский короля Прусского полк. С 1 января 1821 года служил в лейб-гвардии Семёновском полку, в 1823 году стал подпоручиком. Академический справочник относит его к Северному обществу и указывает на свидетельства Михаила и Александра Бестужевых о его принадлежности к тайному объединению.[1]
В старой справочной литературе рождение Чернова датировалось приблизительно 1803 годом. Публикация Э. Б. Штеца 2026 года вводит более точное свидетельство: метрическую запись Преображенской церкви в Спасской в Москве. Согласно приведённому тексту, Константин родился 14 (26) мая 1802 года и был крещён 18 мая по старому стилю.[4]
Владимир Новосильцев
Владимир Дмитриевич Новосильцев был сыном бригадира Дмитрия Александровича Новосильцева и Екатерины Владимировны, урождённой графини Орловой. Он получил воспитание в петербургской иезуитской школе, служил в лейб-гвардии Гусарском полку и адъютантом главнокомандующего 1-й армией Ф. В. Сакена. В 1822 году стал флигель-адъютантом. Такое положение связывало его с военным командованием и императорским двором. После смерти его похоронили в московском Новоспасском монастыре.[2]
Екатерина Чернова и семейное решение
Невестой была Екатерина Пахомовна Чернова. Её нельзя смешивать с Екатериной Владимировной Новосильцевой, матерью жениха. В поздних пересказах само имя невесты порой искажалось: Жандр признавался, что забыл его, а дореволюционное описание Новосильцевской церкви называло девушку Марией. Эти ошибки показывают, как легко рассказ о защите женщины начинал жить отдельно от сведений о ней самой.[2][5][6]
Письменное объяснение Чернова обращено к оценке поведения брата и жениха; воспоминания Оболенского также сосредоточены на мужчинах, которые вели переговоры и готовили встречу. Собственное отношение Екатерины к каждой стадии конфликта по этим текстам восстановить невозможно. Нельзя уверенно приписывать ей согласие на поединок, требование мести или одобрение действий Рылеева. Для истории семейной чести это существенная особенность источников: во имя защиты репутации женщины говорили и действовали её родственники, тогда как её голос в основных рассказах почти не слышен.[7][8]
Семейный конфликт и язык защиты чести
В центре истории находилось обещание брака между Владимиром Новосильцевым и сестрой Константина Чернова. Для современников спор касался не только чувств жениха и невесты, но и публичного значения данного слова. В воспоминании Евгения Оболенского Новосильцев сначала получает согласие семьи и ведёт себя как жених, а после вмешательства матери отдаляется от невесты. Мемуарист признаётся, что не знает, чем определялось это решение: изменением чувства, страхом перед матерью или иной причиной. Поэтому даже сочувственное Черновым свидетельство не даёт основания уверенно описывать внутренние побуждения Новосильцева.[8]
Оболенский противопоставляет общественное положение двух молодых офицеров: богатство и влиятельное родство Новосильцева, связанного с Орловыми, и сравнительно скромное положение Чернова. Это различие существенно для понимания общественного отклика, но не превращает конфликт в столкновение дворянина с человеком вне дворянского сословия. Речь идёт о неравенстве внутри офицерского и дворянского общества. Само участие в одном круге чести позволяло предъявить противнику требование объяснения и добиваться его признания.[8]
В мемуарной версии Рылеев узнаёт о положении дел через брата невесты, а затем участвует в передаче вызова. Оболенский сообщает также о его родственных связях с Черновыми; точная степень родства в этом воспоминании не раскрыта.[8]
Записка Чернова: что он стремился доказать
Отдельное место среди источников занимает записка Чернова, обращённая к секундантам на случай его смерти. В сборнике «Девятнадцатый век» 1872 года она напечатана с пометой о том, что написана рукой Александра Бестужева. Эта атрибуция почерка принадлежит публикатору; печатное воспроизведение позволяет исследовать содержание, но не служит самостоятельной почерковедческой проверкой.[7]
Главная мысль записки - отрицание намерения добиться брака угрозой оружия. Чернов заявляет, что не говорил о принуждении Новосильцева к женитьбе, и объясняет: такой брак сам обесславил бы семью. Это позволяет увидеть два связанных, но различных предмета конфликта. С одной стороны, семья считала себя оскорблённой поведением жениха; с другой - возникло обвинение в том, что жениха пытаются заставить исполнить обещание под угрозой поединка. Защита сестры в этой аргументации не равнозначна требованию немедленно вести её под венец.[7]
Чернов вспоминает поездку в Москву, собственное резкое письмо и последующее примирение. По его словам, заверение Новосильцева в неумышленности оскорбления побудило его извиниться. Он упоминает также ручательство секундантов противника. Документ тем самым сохраняет следы переговоров, которые не видны в кратком рассказе «брат оскорблённой девушки вызвал жениха». До последней встречи существовали попытки объяснения и соглашения, а спор возобновился после того, как одна сторона сочла прежние заверения нарушенными.[7]
В заключении записки личное оправдание переходит в обобщение: возможная гибель должна стать примером для людей, ставящих богатство и происхождение выше достоинства. Чернов просит передать его объяснение родственникам и тем, чьим мнением дорожит. Поэтому записка была не только частным прощанием. Её предполагаемая аудитория включала общество, которое после смерти автора должно было судить о его поступке. Однако её обличительный язык сам по себе не удостоверяет наличие общего политического плана всех участников подготовки дуэли.[7]
Важнейшая оговорка касается фразы о трёх шагах. Она принадлежит записке о предполагаемом поединке и не совпадает с восьмью шагами в окончательных условиях, напечатанных в том же сборнике. Эти цифры нельзя соединять в одно описание дистанции. Они относятся к различным документам и стадиям конфликта; при изложении последовательности вызовов необходимо сохранять эту разницу.[7][3]
Переговоры в записке Рылеева
Последовательность конфликта подробно изложена в записке, опубликованной П. И. Бартеневым в 1872 году с указанием на авторство Рылеева. Её текст начинается летом 1824 года, когда Новосильцев познакомился с семьёй Черновых в имении близ Рожествена. Согласно записке, в августе состоялись сговор и домашнее обручение, после чего был назначен срок свадьбы. Перед его наступлением жених уехал в Москву, сославшись на болезнь отца и пообещав вернуться через три недели.[9]
Рылеев сообщает, что сначала Новосильцев писал невесте с дороги, но затем переписка прекратилась. Семья оставалась без известий три месяца; даже при приезде в Петербург жених не посетил её. В декабре 1824 года Константин Чернов отправился в Москву для объяснения. Там Новосильцев в присутствии военного генерал-губернатора и представителей обеих сторон заявил, что намерения жениться не оставлял. Чернов извинился за сомнение в его честности, а мать жениха письменно выразила согласие на брак.[9]
Отсрочка получила в этом объяснении особый смысл. По записке, Новосильцев обещал совершить свадьбу в течение шести месяцев, чтобы никто не мог счесть его принуждённым. Вопрос репутации касался теперь обоих молодых людей: Чернов добивался признания данного сестре слова, а Новосильцев стремился сохранить видимость свободного решения. После возвращения в Петербург уже Новосильцев вызвал Чернова, обвинив его в распространении слухов о вынужденной женитьбе. Чернов отрицал такие разговоры; объяснение снова было принято, а прежнее обещание подтверждено при посредниках.[9]
К последней стадии конфликта, утверждает Рылеев, семья уже не желала видеть Новосильцева своим зятем. Требование Чернова состояло в том, чтобы тот приехал к его отцу в Могилёв и достойно завершил дело. Однако вместо исполнения обещания появился письменный отказ отца, полученный, по выражению записки, «сторонними средствами». Новое оскорбление Чернов увидел в положении, в которое был поставлен его отец. Последний вызов датирован в документе 8 сентября.[9]
Такое изложение объясняет, почему конечную причину дуэли нельзя свести к одной формуле «мать запретила жениться». Между первоначальным согласием и выстрелами лежали несколько обещаний, взаимные обвинения, вмешательство посредников и перемена требований семьи. Вместе с тем записка представляет позицию стороны Чернова. Рылеев прямо указывает, что опирался преимущественно на письменные доказательства и устные объяснения самого Чернова и других лиц. Это важное указание происхождения сведений, но оно не превращает изложение в совместно согласованный рассказ обоих противников.[9]
Условия поединка и обязанности секундантов
Договорённость секундантов состояла из четырёх пунктов. Её значение не ограничивается указанием короткой дистанции: документ определял момент окончания дуэли, права уже раненного участника, действия при неисправном выстреле и положение противника, сделавшего свой выстрел первым. Именно эти положения позволяют обсуждать устройство встречи предметно, без перенесения на неё позднейших авторских кодексов.[3]
Барьеры и дистанция
Первый пункт предписывал: «Стреляться на барьер, дистанция восемь шагов, с расходом по пяти». В этой формуле восемь шагов относятся к расстоянию между барьерами; расход по пяти задаёт дополнительное пространство с каждой стороны. При таком чтении начальная дистанция составляет восемнадцать шагов, а после подхода обоих противников к барьерам остаются восемь. Это арифметическое раскрытие формулы документа, а не независимое измерение исторического места.[3]
Длина мерного шага в условиях не указана, поэтому перевод этой дистанции в метры был бы приблизительным.[3]
Когда встреча должна была окончиться
Во втором пункте сказано, что дуэль заканчивается первой раной при равном числе сделанных противниками выстрелов. Если раненый ещё сохранял заряд, он имел право на ответный выстрел, в том числе лёжа. Если состояние не позволяло ему стрелять, встреча прекращалась окончательно. Для понимания этого пункта важно различать право ответить и обязанность продолжить: документ предоставляет раненому право, но не формулирует приказ стрелять независимо от его состояния.[3]
Указание на первую рану нельзя подменять утверждением, будто прекращение поединка допускалось только после смертельного или исключительно тяжёлого ранения. В самом пункте названы два случая: первая рана после равного обмена выстрелами и невозможность раненого воспользоваться ещё не сделанным выстрелом. Прекращение после первой раны сочеталось с правом раненого ответить, что сохраняло опасность для уже выстрелившего противника.[3]
Осечка и вспышка
Третий пункт не засчитывал вспышку и осечку как состоявшийся выстрел. Он прямо возлагал на секундантов обязанность поправить кремень и подсыпать порох. Упоминание кремня позволяет связать условия с кремнёвым оружием. При этом в документе, как он приведён в публикации, нет имени оружейника, обозначения модели, калибра или сведений о дальнейшей судьбе пистолетов. Эти характеристики нельзя восстанавливать по любому похожему музейному оружию.[3]
Такое правило препятствовало завершению обмена одним лишь неудачным срабатыванием оружия. Секунданты отвечали не только за формальное присутствие: они должны были вмешаться в техническую ситуацию и обеспечить возможность действительного выстрела. Документ показывает, насколько конкретными могли быть их обязанности, и одновременно напоминает, что текст условий описывает предписанные действия. Само наличие пункта об осечке ещё не доказывает, что осечка произошла в этом поединке.[3]
Последний выстрел
Четвёртый пункт давал сохранившему последний выстрел право подойти к барьеру и потребовать приближения противника к его собственному барьеру. Сделавший выстрел раньше не мог рассчитывать, что остаток встречи обязательно пройдёт на более дальней дистанции. Здесь проявляется одна из важнейших особенностей барьерной дуэли: порядок выстрелов влиял на положение участников, а первый выстрел не устранял обязанности выдержать ответ.[3]
Четыре подписи
Под условиями названы полковник Герман, подпоручик Рылеев, ротмистр Реад и подпоручик Шипов. В печатном документе полные имена этих офицеров не раскрыты. Наличие Рылеева среди подписавших - прямое свидетельство его участия в согласовании условий. Оно существенно надёжнее, чем реконструкция тайных намерений на основании одной лишь его известной политической биографии.[3]
Для истории секундантов этот документ важен как пример совместной ответственности нескольких посредников. Они согласовывали порядок действий и предполагали возможность вмешательства после ранения или неисправного срабатывания оружия. Это позволяет сравнить их положение с участниками четверной дуэли, где посредничество и собственный вызов могли переплетаться, но не даёт основания автоматически приписывать обеим встречам одинаковую процедуру.
Встреча 10 сентября и её непосредственный исход
О самом поединке Рылеев сообщает значительно короче, чем о его причинах: 10 сентября в шесть часов утра противники стрелялись на пистолетах за Выборгской заставой и оба были опасно ранены. Текст датирован сентябрём 1825 года. Такая запись позволяет уверенно назвать день, время, оружие и двойное ранение. Подробной последовательности выстрелов, команд секундантов или описания того, как каждый участник двигался к барьеру, в ней нет.[9]
В позднейшем изложении Гордина противники подходят к барьерам и стреляют одновременно. Это известная реконструкция, но сам процитированный выше документ Рылеева одновременности не оговаривает. Поэтому обстоятельства встречи следует передавать с этой разницей в доказательности: пистолетный поединок и ранение обоих засвидетельствованы краткой запиской участника подготовки; синхронность выстрелов принадлежит более подробной позднейшей версии.[10][9]
Примечание Бартенева к публикации сообщает, что Новосильцева перенесли в ближайшую гостиницу. Редактор специально исправляет версию Оболенского о доме родственников. Это исправление относится к издательскому комментарию 1872 года, а не к основному тексту Рылеева. В дальнейшем рассказ о гостинице стал частью истории возникновения Новосильцевской церкви. Оба раненых пережили день поединка; смерть Новосильцева последовала 14 сентября, Чернова - 22 сентября.[11][2][1]
Раненый Чернов в воспоминании Оболенского
Наиболее определённая часть рассказа Оболенского связана с его личным посещением Чернова. Он прямо оговаривает, что до этого не был с ним знаком. Войдя в небольшую переднюю, Оболенский встретил Рылеева, который сообщил раненому о посетителе. Далее мемуарист описывает собственное смущение перед человеком, обречённым на смерть, короткую беседу и рукопожатие. Это свидетельство о посещении после поединка, а не рассказ очевидца выстрелов.[8]
Следующим, по его воспоминанию, к Чернову вошёл Александр Якубович. Оболенский передаёт впечатление, произведённое встречей на этого человека с боевой репутацией: Якубович вышел растроганным. При этом точного текста произнесённой речи мемуарист не приводит. Поэтому из данного эпизода можно установить содержание его воспоминания о посещениях, но нельзя составить дословный диалог у постели Чернова.[8]
Эта сцена даёт значимую связь с историей четверной дуэли 1817-1818 годов: в ней вновь появляется Якубович, но уже посетителем раненого участника другого поединка. Связь основана на конкретном свидетельстве, а не на предположении о едином круге людей, постоянно организовывавших дуэли. Его роль в каждом отдельном событии должна устанавливаться самостоятельно.
Оболенский одновременно высказывает два суждения, которые не следует сводить к одному. Он считает защиту сестры благородным побуждением и сочувствует умирающему. Но требование омывать честь кровью называет предрассудком, чуждым христианскому духу. В его объяснении оружие не восстанавливает честь и не разрешает спор; оно лишь удовлетворяет общественное мнение, недоверчиво смотрящее на отказавшегося подчиниться обычаю. Так проявляется внутреннее противоречие дуэльной культуры, осознаваемое самим участником описываемого общественного круга.[8]
Письмо Павла Бестужева: отклик осени 1825 года
Письмо Павла Александровича Бестужева к сёстрам от 1 октября 1825 года позволяет сопоставить поздние воспоминания с сообщением, написанным вскоре после события. Полный текст напечатан в 2026 году вместе с подготовленной М. К. Азадовским заметкой. Публикатор различает копию в фонде Азадовского и письмо из архива Бестужевых в Пушкинском Доме. Таким образом, дату самого свидетельства следует отделять от даты его научной публикации.[12]
Бестужев резко противопоставляет память о погибших и полностью принимает сторону Чернова. Он пишет о его терпении, о сочувствии знакомых и незнакомых людей, о пеших провожавших до кладбища. Это не беспристрастная сводка: автор заранее считает одного противника виноватым, а поступок другого справедливым. Именно такая пристрастность делает письмо ценным для истории общественной реакции. Оно удостоверяет существование подобной оценки уже в октябре 1825 года, хотя не доказывает единодушия всего Петербурга.[12]
В письме есть сведения об офицерской помощи раненому. По словам Бестужева, семёновцы дежурили у Чернова днём и ночью по четыре человека, а затем взяли на себя расходы на похороны. Автор называет сумму в десять тысяч, не поясняя денежную единицу и не приводя счёта. Поэтому эту цифру следует передавать только как сообщение письма: она не позволяет вычислить расходы в серебряных рублях или переводить их в современные деньги. Зато описание дежурств раскрывает сторону товарищества, которую краткие рассказы о выстрелах обычно опускают.[12]
Письмо сообщает, что один из противников умер через пять дней, другой - через тринадцать. При включительном счёте от 10 сентября эти числа согласуются с датами 14 и 22 сентября, приводимыми в биографических источниках. Это согласование помогает проверить последовательность событий, но само письмо не даёт точного дня похорон. Описывая множество провожавших, Бестужев также не называет численности процессии. Его рассказ нельзя использовать как второе независимое подтверждение поздней оценки Жандра в четыреста человек.[12][1][2]
Похороны и общественное истолкование
Оболенский описывает, как товарищи вынесли гроб Чернова и понесли в церковь, а затем за ним потянулась длинная процессия знакомых и незнакомых людей. Конечным пунктом названо Смоленское кладбище. Автор не сообщает точного числа провожавших. Его слова о множестве участников передают впечатление и масштаб сочувствия, но не являются списком или официальным подсчётом.[8]
Мемуарист видит в процессии выражение общей идеи защиты слабого против сильного и скромного против гордого. Для истории общественной реакции эта формулировка существенна: частное столкновение получало смысл, выходивший за пределы двух семей. Это объяснение принадлежит самому Оболенскому. Он не мог знать мысли каждого участника шествия, а его обобщение не заменяет письменной программы организаторов.[8]
Финал рассказа не сводится к противопоставлению сторон. Оболенский обращается к религиозной мысли о том, что небесный суд может видеть иначе, чем люди, и что погибшие противники могли обрести примирение. Поэтому использование только одной фразы о защите слабого обедняет свидетельство: в полном эпизоде общественное сочувствие соединено с размышлением о недопустимости вражды и ограниченности земного суда.[8]
Рассказ Андрея Жандра
Один из рассказов о дуэли и похоронах Чернова сохранился в записях Д. А. Смирнова, собиравшего воспоминания друзей Грибоедова. В разделе, посвящённом его приезду в Петербург в феврале 1859 года, передан разговор с Андреем Андреевичем Жандром. Жандр связывал историю поединка с противостоянием аристократических и либеральных кругов перед восстанием декабристов. Такая постановка вопроса существенна для истории восприятия события, но сам разговор состоялся через несколько десятилетий после дуэли.[5]
По этому свидетельству, Новосильцев умер раньше Чернова. Жандр противопоставлял два похоронных шествия: многочисленные экипажи, сопровождавшие гроб Новосильцева, и пешую процессию за гробом Чернова. Он утверждал, что сам шёл среди провожавших Чернова, и оценивал их число приблизительно в четыреста человек. Указание на собственное участие делает эту часть воспоминания особенно важной. При этом названное число остаётся оценкой рассказчика, а описание двух процессий передаёт ту общественную символику, которую он в них видел.[5]
Рассказ одновременно обнаруживает пределы памяти свидетеля. Жандр признавался, что не помнит имени сестры Чернова, и предлагал варианты, не совпадающие с её настоящим именем. В том же разговоре он воспроизводил угрозу отца последовательно выставить против Новосильцева всех сыновей, а затем выйти на поединок самому. Эта сцена известна как часть позднего устного предания; запись Смирнова подтверждает существование рассказа, но сама по себе не удостоверяет дословную речь отца в 1825 году. При реконструкции причин и подготовки поединка такой материал необходимо сопоставлять с письмами и документами участников.[5]
Поэтический отклик и вопрос авторства
Стихотворение «На смерть Чернова» требует отдельного текстологического комментария. В полном собрании стихотворений Рылеева 1971 года оно исключено из корпуса поэта: А. В. Архипова указывает, что исследования подтверждают авторство Вильгельма Кюхельбекера. В примечании названы работы Ю. М. Лотмана 1961 года и А. Глассе 1966 года. Следовательно, воспроизводить стихотворение как бесспорный текст Рылеева, не оговаривая пересмотр атрибуции, некорректно.[13]
Новосильцевская церковь и благотворительная память
От семейного траура к общественному учреждению
Память о дуэли сохранялась не только в декабристских воспоминаниях. Для Екатерины Владимировны Новосильцевой гибель единственного сына стала семейной катастрофой. В Лесном она создала храм и благотворительное заведение, связанные с его памятью. Дореволюционный очерк «Новосильцевская церковь», подготовленный кружком изучения Лесного, описывает этот комплекс ещё действующим: при храме находились богадельня и церковно-приходская школа, входившие вместе с ним в ведомство Императорского человеколюбивого общества.[6]
Это был иной способ осмыслить трагедию, чем похоронная процессия Чернова. Семейный траур приобретал длительную материальную форму: молитву о погибшем соединяли с содержанием учреждения для нуждающихся. Такой памятник существовал не только в день годовщины. В нём служили, учились, жили призреваемые; забота о повседневных нуждах становилась частью поминовения. Очерк начала XX века ценен именно описанием этой действующей среды, а не только повторением известной семейной истории.[6]
Надпись внутри церкви связывала её основание с царствованием Николая I и сообщала две даты: закладку 1 мая 1834 года и освящение 15 мая 1838 года. В ней называлась учредительница и объяснялось, что храм посвящён святому равноапостольному князю Владимиру в память её сына. Та же надпись указывала смерть Владимира Дмитриевича 14 сентября 1825 года, на двадцать шестом году жизни. Это мемориальная надпись, воспроизведённая автором очерка, а не свидетельство врача; для проверки даты смерти она, однако, существенно надёжнее ошибочного вступительного рассказа того же издания.[6]
Архитектура и внутреннее пространство
По дореволюционному описанию, храм представлял собой круглое здание с куполом и портиком на дорических колоннах. Полукруглая ограда связывала церковь с постройками благотворительного заведения. Внутреннее пространство получало собственный ритм благодаря колоннам и пилястрам, а нижняя часть здания имела сводчатое устройство. Такой ансамбль соединял торжественный памятник с обитаемыми служебными помещениями. Описание позволяет представить комплекс как целое, а не как отдельную церковь, случайно названную по фамилии погибшего.[6]
Автор обращал внимание на отделку под мрамор, синий купол с розетками, красное дерево и бронзу иконостаса. Эти детали показывают, что вложения учредительницы охватывали не только строительство стен. Убранство делало семейную память видимой в пространстве богослужения. При этом эстетические оценки автора принадлежат началу XX века: его восхищение законченностью ансамбля следует воспринимать как свидетельство вкуса и краеведческого интереса собственной эпохи.[6]
К моменту составления очерка люстры уже были переделаны для электрического освещения. На хорах находились ризница и библиотека религиозно-нравственных книг, которыми пользовались жившие при заведении призреваемые. Эти небольшие наблюдения важны для истории повседневности: здание приспосабливалось к новым техническим условиям, продолжая выполнять первоначальную благотворительную и церковную функцию. Между трагедией 1825 года и описанием начала XX века лежала долгая история использования памятника.[6]
Вклады учредительницы и крестьян
В ризнице сохранялись дорогие богослужебные предметы, связанные с пожертвованиями Новосильцевой: серебряный позолоченный потир, крест, украшенные финифтью и камнями, а также Евангелие в драгоценном окладе. Очерк перечисляет эти вещи как виденные предметы церковного собрания. Перечень позволяет рассматривать память о поединке через историю материальной культуры: она сохранялась в металле, ткани, живописи, книжном переплёте и ежегодном богослужебном употреблении.[6]
Отдельно описано меньшее Евангелие, пожертвованное крепостными. На внутренней стороне его передней крышки находилась медная пластина с выгравированными именами крестьян. По сведениям очерка, книга была напечатана в 1829 году и передана храму в 1834 году. Этот предмет расширяет круг участников истории памятника: кроме богатой учредительницы, в описании появляются люди её крепостного окружения, оставившие собственный именной вклад. Из наличия дара нельзя установить степень добровольности пожертвования или личное отношение каждого жертвователя к Новосильцевым; достоверное содержание свидетельства ограничено книгой и надписью.[6]
В храме находилась также надпись, посвящённая Евстафию Прокофьевичу Пражевскому, умершему в 1840 году. Она связывала его с устройством церкви и дружбой с сыном учредительницы. Это показывает, что мемориальное пространство постепенно включало память и о других людях, участвовавших в создании заведения. Первоначальный повод сохранялся, но вокруг него возникала собственная история общины, благотворительности и погребального поминовения.[6]
Утрата церкви
История храмового комплекса прервалась в советское время. Современная историческая справка прихода сообщает, что церковь закрыли 17 марта 1932 года и взорвали в июне. Часть имущества передали в Русский музей, а здания богадельни частично снесли, частично перестроили. Поэтому дореволюционные планы и описания сохраняют сведения об утраченном ансамбле; их нельзя принимать за описание здания, доступного нынешнему посетителю.[14]
Памятные камни и пределы реконструкции
Дореволюционный очерк упоминал в Лесном парке два круглых камня, обозначавших места участников дуэли, и оценивал расстояние между ними в двадцать пять шагов. Это сообщение нельзя механически отождествлять с восемью шагами между барьерами в условиях поединка. Описание памятных объектов через девяносто лет после события не является протоколом расстановки противников; кроме того, «место участника» могло пониматься иначе, чем барьер. Для реконструкции процедуры приоритет принадлежит тексту условий, а для истории памяти - наблюдениям о камнях.[6][3]
В справочнике «Энциклопедия Санкт-Петербурга» современный мемориал описан как стела и два круглых постамента. Он создан по проекту архитектора В. С. Васильковского и открыт в 1988 году. Справочник связывает инициативу с Т. А. Зуевой, руководившей библиотекой Лесотехнической академии, и отмечает утрату старых памятных камней в 1940-х годах и их восстановление в начале 1960-х. Эти сведения характеризуют последовательные этапы сохранения места, а не непрерывную неприкосновенность обстановки 1825 года.[15]
Хронология и расхождения в датах
Даты российских событий XIX века ниже даны по старому стилю с новым стилем в скобках. Там, где источники расходятся, разночтение сохранено: календарный пересчёт сам по себе не выбирает правильную исходную дату.
| Дата | Событие и основание |
|---|---|
| 14 (26) мая 1802 | Рождение Константина Чернова по опубликованной метрической записи.[4] |
| Лето–август 1824 | Знакомство Новосильцева с Черновыми, сговор и домашнее обручение по записке Рылеева.[9] |
| Декабрь 1824 | Поездка Константина Чернова в Москву для объяснения; начало нового этапа переговоров.[9] |
| 8 (20) сентября 1825 | Последний вызов согласно записке Рылеева.[9] |
| 10 (22) сентября 1825 | Поединок и ранение обоих противников.[1][2] |
| 14 (26) сентября 1825 | Смерть Новосильцева; дата подтверждается биографическим справочником и текстом церковной надписи.[2][6] |
| 22 сентября (4 октября) 1825 | Смерть Чернова.[1] |
| Конец сентября 1825 | Похороны Чернова на Смоленском кладбище. Справочник 1988 года указывает 26 сентября, публикация Штеца 2026 года - 27 сентября; эти источники расходятся на один день.[1][16] |
| 1 (13) октября 1825 | Письмо Павла Бестужева к сёстрам о смерти противников, помощи семёновцев и похоронной процессии.[12] |
| 1834–1838 | Создание Новосильцевской церкви; даты закладки и освящения воспроизведены в дореволюционном описании.[6] |
| 1932 | Закрытие и уничтожение Новосильцевской церкви.[14] |
| 1988 | Открытие мемориала по проекту В. С. Васильковского в парке Лесотехнической академии.[15] |
См. также
- Дуэль
- Дуэльный кодекс
- Секундант (дуэль)
- Четверная дуэль 1817–1818 годов
- Дуэль Пушкина и Дантеса
- Дуэль Лермонтова и Мартынова
Примечания
- ↑ 1,0 1,1 1,2 1,3 1,4 1,5 1,6 Чернов Константин Пахомович // Декабристы: Биографический справочник. М.: Наука, 1988. Электронное воспроизведение на сайте Международной военно-исторической ассоциации.
- ↑ 2,0 2,1 2,2 2,3 2,4 2,5 2,6 Новосильцов Владимир Дмитриевич // Декабристы: Биографический справочник. М.: Наука, 1988. Электронное воспроизведение; опечатки в имени матери исправлены по другим источникам.
- ↑ 3,00 3,01 3,02 3,03 3,04 3,05 3,06 3,07 3,08 3,09 3,10 3,11 Условия дуели флигель-адъютанта Новосильцова с поручиком Черновым // Девятнадцатый век. Кн. 1. М., 1872. С. 335. Публикация с подлинника, согласно примечанию редактора.
- ↑ 4,0 4,1 Штец Э. Б. Заметка М. К. Азадовского «Письмо Павла Бестужева о дуэли Новосильцева и Чернова» // Вспомогательные исторические дисциплины. 2026. Т. 45. № 1. С. 133, примеч. 1. DOI: 10.7868/S0130086526010063. Приведена запись: ЦГА Москвы. Ф. 2126. Оп. 1. Д. 727Б. Л. 4. Метрическая запись цитируется по публикации Э. Б. Штеца.
- ↑ 5,0 5,1 5,2 5,3 Смирнов Д. А. Рассказы об А. С. Грибоедове, записанные со слов его друзей // А. С. Грибоедов в воспоминаниях современников. 1980. Разд. VIII. С. 249-250.
- ↑ 6,00 6,01 6,02 6,03 6,04 6,05 6,06 6,07 6,08 6,09 6,10 6,11 6,12 Степанова Т. Новосильцевская церковь. Лесной: Издание Кружка по изучению Лесного, 1917; предисловие кружка датировано 1916 годом. Электронное воспроизведение дореволюционного очерка на сайте прихода. Использовано описание здания, надписей и утвари; вводный пересказ дуэли содержит ошибки. Библиографические сведения об издании приведены также в заметке М. К. Азадовского, опубликованной в 2026 году, с. 138.
- ↑ 7,0 7,1 7,2 7,3 7,4 7,5 Предсмертная записка Чернова (писана рукою Александра Бестужева) // Девятнадцатый век. Кн. 1. М., 1872. С. 333–334. Печатная публикация документа.
- ↑ 8,00 8,01 8,02 8,03 8,04 8,05 8,06 8,07 8,08 8,09 Оболенский Е. П. Воспоминание о Кондратии Федоровиче Рылееве. Использован фрагмент от рассказа о дуэли Чернова и Новосильцева до описания похорон. Мемуарист ошибочно относит событие к 1824 году.
- ↑ 9,00 9,01 9,02 9,03 9,04 9,05 9,06 9,07 9,08 9,09 Записка о поединке Новосильцова с Черновым (писана Рылеевым) // Девятнадцатый век. Кн. 1. М., 1872. С. 336–337. Печатная публикация документа.
- ↑ Гордин Я. А. Дуэль как пролог мятежа // Дуэли и дуэлянты: Панорама столичной жизни. Использовано сообщение о подходе к барьерам и одновременных выстрелах; оно сопоставлено с краткой запиской Рылеева.
- ↑ Бартенев П. И. Примечания к бумагам о поединке Новосильцова с Черновым // Девятнадцатый век. Кн. 1. М., 1872. С. 333–334, 337. Использованы редакторские комментарии, отличаемые от документов участников.
- ↑ 12,0 12,1 12,2 12,3 12,4 Бестужев П. А. Письмо к сёстрам от 1 октября 1825 года // Штец Э. Б. Заметка М. К. Азадовского «Письмо Павла Бестужева о дуэли Новосильцева и Чернова». Вспомогательные исторические дисциплины. 2026. Т. 45. № 1. С. 140–141. В примечании к публикации указан: ИРЛИ. Архив Бестужевых. Ф. 604. № 13. Л. 165–166 об.; текст письма приводится по данной публикации.
- ↑ Архипова А. В. Примечания // Рылеев К. Ф. Полное собрание стихотворений. М.-Л.: Советский писатель, 1971. С. 396 и подстрочное примечание. В нём указаны: Лотман Ю. М. Кто был автором стихотворения «На смерть Чернова» // Русская литература. 1961. № 3. С. 153; Глассе А. Проблемы авторства В. К. Кюхельбекера (1817-1825 годы) // Русская литература. 1966. № 4. С. 145-149. Вывод об атрибуции передан по комментарию А. В. Архиповой.
- ↑ 14,0 14,1 История Новосильцевской церкви. Историческая справка на сайте прихода; использован современный вводный раздел о закрытии и разрушении храма, расположенный перед воспроизведением очерка Т. Степановой.
- ↑ 15,0 15,1 Памятный знак на месте дуэли К. П. Чернова и В. Д. Новосильцева // Энциклопедия Санкт-Петербурга. Статья о памятнике; использованы год открытия, состав мемориала и сведения об истории памятных камней.
- ↑ Штец Э. Б. Заметка М. К. Азадовского… 2026. С. 134. Дата похорон 27 сентября расходится с датой 26 сентября в биографическом справочнике 1988 года; письмо Павла Бестужева точного дня не называет.