Четверная дуэль 1817–1818 годов
- Начало
- 12 (24) ноября 1817 года
- Место
- Петербург; близ Тифлиса
Четверная дуэль 1817–1818 годов — принятое название двух связанных поединков: Василия Шереметева с Александром Завадовским в Петербурге 12 (24) ноября 1817 года и Александра Грибоедова с Александром Якубовичем близ Тифлиса 23 октября (4 ноября) 1818 года. Шереметев был смертельно ранен и умер на следующий день; Грибоедов получил ранение левой кисти. Разрыв почти в год между встречами составляет существенную часть истории: четверо мужчин не стрелялись одновременно.[1]
Началом конфликта стало посещение балериной Авдотьей Истоминой квартиры Завадовского в обществе Грибоедова. Но формула «дуэль из-за женщины» слишком сокращает событие. В нём соединились ревность, контроль над частной жизнью актрисы, офицерская репутация, самостоятельная вражда секундантов, давление товарищеской чести и попытки скрыть происходившее от властей.
Что означает «четверная»
В петербургской встрече основными противниками были Шереметев и Завадовский. Грибоедов и Якубович оказались вовлечены в переговоры и должны были затем разрешить собственное столкновение. Смертельное ранение Шереметева прервало первоначальный ход дела. Вторая пара встретилась уже на Кавказе, при других обстоятельствах и с собственными секундантами.[2][3]
Название не означает также, что во всей истории участвовали только четыре человека. В переговорах, рассказах и следственных материалах фигурируют Александр Строганов, Пётр Каверин и другие лица; в Тифлисе посредниками стали Андрей Амбургер и Николай Муравьёв. Их функции и степень осведомлённости необходимо определять для каждой встречи отдельно.
| Этап | Противники | Место и дата | Исход |
|---|---|---|---|
| Петербургский | В. В. Шереметев — А. П. Завадовский | Волково поле, 12 (24) ноября 1817 | Смертельное ранение Шереметева; смерть 13 (25) ноября |
| Тифлисский | А. С. Грибоедов — А. И. Якубович | Близ селения Куки, 23 октября (4 ноября) 1818 | Ранение левой кисти Грибоедова; оба остались живы |
Истомина и театральный Петербург
Истомина была одной из заметных балерин своего времени. Пушкин запечатлел её сценический образ в первой главе «Евгения Онегина», где движение танцовщицы становится центром описания театрального зала. Этот литературный портрет свидетельствует об известности артистки. Он не объясняет автоматически её частные отношения и тем более не доказывает её ответственность за вооружённые решения поклонников.[4]
Поздние авторы часто описывали актрису через внешность, любовные связи и мужское соперничество. Шубинский, несмотря на ценную публикацию документов, завершал очерк формулой о «главной виновнице» катастрофы. Эта оценка принадлежит историку XIX века и отражает его взгляд на отношения полов. Она не следует из показаний о том, кто вызвал противника и кто стрелял.[2]
В собственном показании Истоминой содержится иной центр рассказа: дурное обращение Шереметева и её уход из общей квартиры. Возвращение к этому свидетельству позволяет увидеть в ней участницу событий со своей версией, а не безмолвный предмет спора между мужчинами.
Артистка школы Дидло
К осени 1817 года Истомина уже принадлежала профессиональной сцене, хотя совсем недавно вышла из театрального училища. Она окончила его в 1816 году; её педагогом был Шарль Дидло. Ещё воспитанницей она выступила в «Ацисе и Галатее» на сцене петербургского Большого Каменного театра. Для понимания её положения это существеннее, чем поздние перечисления поклонников: известность была результатом обучения и сценического труда.[5]
В 1818 году Истомина исполняла Флору в новой редакции «Зефира и Флоры». Театр Дидло объединял выразительный танец, пантомиму, превращения декораций и сценические полёты. Зритель видел не отдельный набор виртуозных движений, а целое зрелище, в котором артистка должна была создавать узнаваемый образ. Известен и её портрет в роли Флоры, выполненный Фёдором Иорданом.[5]
Дуэль поэтому не исчерпывает её биографию. Она объясняет один тяжёлый эпизод отношений с офицерской средой, но не заменяет истории балерины и русского балета. Портрет Истоминой уместен здесь как изображение самостоятельной деятельницы театра, оказавшейся внутри вооружённого конфликта, решения о котором принимали другие люди.
Что Истомина сказала следствию
По приведённой Шубинским выписке, 3 ноября она уехала от Шереметева после ссоры. 5 ноября Грибоедов встретил её в театре и пригласил пить чай на квартиру Завадовского, где, по его словам, жил сам. Завадовский приехал позднее. Побыв в гостях, Истомина уехала с Грибоедовым ночевать к другой танцовщице. В выписке её фамилия передана как Азарьева; в научной хронологии названа М. А. Азаревичева.[2][1]
Именно у подруги, согласно этому показанию, Истомина провела последующие дни. Шереметев забрал её вечером в среду, а 9 ноября настойчиво выяснял, где она была в период разлуки. Рассказ о нескольких ночах, якобы проведённых у Завадовского, не соответствует данной документальной версии. Между непродолжительным визитом на чай и многодневным пребыванием у другого мужчины лежит различие, которое существенно меняет смысл истории.
Само показание, разумеется, дано следствию и могло быть осторожным. Историк не обязан считать его исчерпывающим описанием интимных отношений. Но заменять его более скандальной версией без доказательств также нельзя. Документ устанавливает прежде всего то, что именно утверждала Истомина.
От ревности к двум вызовам
9 ноября Шереметев вызвал Завадовского, затем повторил требование. Якубович активно представлял сторону Шереметева. Грибоедов оказался вовлечён как человек, привёзший Истомину, и как участник переговоров. На этом этапе частный эпизод перешёл в спор о мужской чести, где посредники приобрели собственный интерес.[2]
Версии возникновения второй пары не совпадают. В одном позднем биографическом рассказе, цитируемом Шубинским, сначала предполагаются иные сочетания противников, а затем они меняются. В реконструкции С. А. Фомичёва отдельный конфликт Грибоедова с Якубовичем возникает во время обсуждения условий первой встречи. Надёжно устанавливается связь двух столкновений; точный словесный механизм рождения второго вызова описывается источниками различно.[2][6]
Эта история показывает опасность особого положения секунданта. Человек, от которого ожидают посредничества, может поддерживать обиду друга настолько деятельно, что сам становится участником нового спора. Тогда механизм, потенциально способный остановить насилие, расширяет круг тех, кто считает поединок обязательным.
Рассказ Иона и поздняя память
Один из важнейших рассказов о первой встрече Дмитрий Смирнов записал со слов Бориса Иона 2 марта 1842 года, почти через четверть века после события. Ион был доктором прав: слово «доктор» в данном случае не означает, что он являлся хирургом поединка. В его рассказе медицинский помощник упомянут отдельно.[7]
Ион называл барьер в двенадцать шагов и иначе описывал повреждение одежды Завадовского. Его версию нельзя незаметно соединить с восемнадцатью и шестью шагами следственной выписки. Кроме того, у него извлечённую пулю Якубович сохраняет с угрозой Завадовскому; в распространённых пересказах адресатом этой угрозы становится Грибоедов. Это наглядный пример перемещения эффектной подробности между участниками.[7]
Записанный тем же Смирновым рассказ Андрея Жандра иначе объясняет, кто сообщил Шереметеву о визите Истоминой. Жандр прямо возражал против уже услышанного собеседником изложения. Следовательно, расхождения возникли не только в поздней массовой литературе: они существовали внутри самого круга знакомых Грибоедова. Смирнов сохранил эти несовпадения, и именно поэтому его записи ценнее гладкого рассказа, в котором устранены все противоречия.[7]
12 ноября 1817 года: Волково поле
Первая встреча состоялась около двух часов пополудни. Документальная выписка указывает начальное расстояние в восемнадцать шагов и барьер в шесть шагов. Эти числа относятся к разным элементам расстановки и потому не противоречат друг другу. Их смешение в пересказах иногда делает условия непонятными.[2]
Первым выстрелил Шереметев. Пуля повредила воротник одежды Завадовского. Затем выстрелил Завадовский и тяжело ранил противника. Шереметева отвезли домой; он умер примерно через 26 часов, 13 ноября. Именно эта последовательность — первый выстрел, ответное ранение и смерть на следующий день — составляет документальное ядро рассказа.
В поздней повествовательной версии, которую сам Шубинский затем проверяет документом, говорится о трёх днях страданий. Выписка из дела даёт другую продолжительность. Поэтому даже внутри одного исторического очерка нельзя ссылаться на все абзацы как на однородную информацию: автор сначала цитирует распространённый рассказ, затем исправляет его.[2]
Реплики и поздние реконструкции
Поздние рассказы добавляют угрозу Шереметева непременно убить противника в будущем, если тот промахнётся, медленное прицеливание Завадовского и попытки секундантов смягчить исход. У Фомичёва упомянуты также две вспышки на полке пистолета до выстрела. Эти подробности создают напряжённую сцену, но не все входят в краткую следственную выписку.[6]
Особенно показателен анекдот о фразе Каверина над раненым: её ключевое слово передавалось в разных вариантах. Такой материал важен для истории бретёрской репутации и позднего отношения к дуэли; он не даёт основания печатать одну эффектную реплику как точно зафиксированные последние слова на месте события.
Вторая дуэль в тот день не состоялась. Необходимость заняться тяжелораненым разрушила первоначальное продолжение встречи. Но перенос не означал отказа от претензий: почти год спустя Якубович по-прежнему считал дело незавершённым.[3]
Оружие и точность описания
Пистолет в дуэльной истории требует такой же проверки, как дата или имя. Репутация хорошего стрелка не устанавливает марку оружия, длину ствола или устройство конкретного замка. В прочитанных свидетельствах о четверной дуэли нет достаточных данных для уверенной музейной атрибуции использованных пистолетов. Поэтому изображение любого сохранившегося английского образца этой эпохи было бы сравнительной иллюстрацией, а не изображением орудия описанной дуэли.
Разницу между типами оружия показывает кремнёвый пистолет фирмы Wogdon & Barton 1801–1803 годов из Метрополитен-музея, принадлежавший герцогу Глостерскому. Хотя Роберт Уогдон прославился дуэльными пистолетами, музей относит именно этот экземпляр к оружию для стрельбы по мишени; существенный признак — длинный ствол, около тридцати сантиметров. В сохранившийся комплект входят футляр и принадлежности. Имя знаменитого мастера само по себе ещё не определяет назначение каждой его работы.[8]
Следствие и показания
Петербургский генерал-губернатор назначил комиссию. В приведённой Шубинским выписке Завадовский и Якубович утверждали, что единственным свидетелем стрельбы был Якубович; Грибоедов и Строганов названы осведомлёнными о вызове. Якубович отказался раскрыть причину ссоры, ссылаясь на данное Шереметеву слово. Истомину допрашивали отдельно.[2]
Для изучения культуры чести это важный документ: обязательство перед товарищем используется как причина не отвечать государственной комиссии. Неофициальная верность своей группе оказывается в конфликте с требованием следствия установить обстоятельства смерти. При этом молчание не открывает автоматически скрытое содержание разговора; оно лишь показывает границы сообщённого.
Шубинский полагал, что комиссия стремилась замять дело, но это его вывод из краткости расследования. Научная хронология отмечает отдельный допрос Грибоедова и последующее донесение о нём. Сведение всей процедуры к трём коротким показаниям было бы столь же неточным, как принятие официальной версии за полный список присутствовавших.[1]
Завадовскому после ареста позволили уехать за границу; Якубовича перевели на Кавказ в Нижегородский драгунский полк. Распространённое объяснение мягкости наказания особой просьбой отца погибшего сам Шубинский считал недостаточно установленным. Он зато приводил конкретное письмо тётки Шереметева князю Голицыну: родственница просила назначения сестры погибшего во фрейлины, надеясь хоть немного облегчить семейное горе.[2]
Этот документ возвращает в историю семью, обычно исчезающую за сценой выстрела. Письмо сообщает также, что от матери скрыли действительную причину смерти сына. За публичной репутацией дуэлянтов стояли домашняя утрата, страх за близких и придворные способы ходатайства.
Допрос Грибоедова
Научная летопись позволяет восстановить отдельный служебный след расследования. 18 ноября обер-полицмейстер Иван Горголи потребовал прислать Грибоедова для показаний. 19 ноября тот явился в сопровождении представителя Коллегии иностранных дел Александра Ахлопкова; на следующий день Ахлопков составил донесение управляющему Коллегией Петру Убри. Участие ведомственного представителя показывает, что дело касалось не только военных: Грибоедов уже находился на гражданской службе.[1]
После расследования его карьера не оборвалась. 31 декабря 1817 года он стал переводчиком Коллегии. Переговоры о Персии относятся к весне следующего года, а назначение секретарём при поверенном в делах — к июлю. Такой порядок дат не позволяет изображать отъезд как немедленную высылку с места дуэли.[1]
Почему Грибоедов уехал в Персию
Версия близкого друга
Степан Бегичев вспоминал, что после гибели Шереметева Грибоедов писал ему о мучительном впечатлении от увиденного и невозможности спокойно оставаться в Петербурге. Однако сам Бегичев в момент поединка находился в отъезде. Его сообщение существенно для истории переживаний друга, но не является свидетельством очевидца о расположении противников или ходе переговоров.[9]
В записке Бегичева происшествие помещено в рассказ о перемене жизни в 1818 году; документально первая дуэль относится к ноябрю 1817-го. Ошибка в хронологической рамке не делает всё воспоминание бесполезным. Она показывает, что близость к человеку не исключает неточности в датах и последовательности давних событий. Рассказ о потрясении и объяснение дипломатического назначения должны проверяться раздельно.[9]
Бегичев также подчёркивал значение чтения и занятий на Востоке для развития Грибоедова. Так складывался биографический сюжет о переходе от светской молодости к серьёзному труду. Он отражает оценку друга, знавшего последующие успехи писателя; превращать эту оценку в единственную причину перемены профессии было бы чрезмерным упрощением.
Что писал сам Грибоедов
Письмо Бегичеву от 15 апреля 1818 года представляет назначение совсем не как поспешное бегство. Грибоедов обсуждал с министром условия службы, добивался повышения и жаловался на предстоящее расставание с литературной и музыкальной средой. Он опасался лишиться читателей и слушателей. Здесь видны и нежелание уезжать, и практический торг о карьере, а не только последствия ноябрьской трагедии.[10]
30 августа, уже из Новгорода, Грибоедов писал о тоске по Петербургу и просил присылать ему театральные афиши. В городе, пребывание в котором поздняя биографическая схема объявляет совершенно невыносимым, оставались друзья, занятия и привязанности. Письма не отменяют переживания о Шереметеве; они показывают, что одно переживание не поглотило всей жизни.[10]
Поэтому наиболее осторожная реконструкция соединяет несколько обстоятельств: потрясение после дуэли, уже начатую ведомственную службу, предложение места при миссии и собственные условия Грибоедова. Слово «ссылка» в эмоциональном письме нельзя без дополнительного документа превращать в формальное наименование наказания. Якубович и Грибоедов оказались на Кавказе по различным служебным основаниям.
Тифлис, октябрь 1818 года
Грибоедов ехал к месту дипломатической службы в Персии и оказался в Тифлисе. Якубович служил на Кавказе. Подробное описание возобновлённого конфликта оставил Николай Николаевич Муравьёв, будущий Муравьёв-Карский. Его записи за октябрь позволяют различить подготовительные разговоры, переговоры секундантов и сам поединок.[3]
7 октября Муравьёв ещё передавал рассказ Якубовича о Петербурге. В нём появлялся дополнительный выстрел в шляпу Завадовского. Муравьёв не был очевидцем этого эпизода; его запись доказывает существование такого рассказа у Якубовича, но сама по себе не доказывает выстрела. Позднее, описывая тифлисскую встречу, он уже выступал как действующий участник.
Амбургер и попытка остановить поединок
На переговорах 22 октября секундант Грибоедова Амбургер настаивал, что первая обязанность посредников — примирить противников. Он ссылался и на просьбу матери Грибоедова, заранее опасавшейся встречи. Муравьёв первоначально отвечал, что приглашён после решения драться и не считает своим делом определять, была ли честь Якубовича задета.[3]
Затем он всё же предложил Якубовичу примирение. По записанному разговору тот признавал, что Грибоедов лично его не оскорблял, но ссылался на обещание отомстить за Шереметева. В этой версии причина продолжения уже отличается от непосредственной ревности 1817 года: обязательство перед умершим другом превращается в отдельный нравственный аргумент.
Муравьёв описывает последовавший общий ужин как весёлый и дружеский. Такая сцена не делает угрозу условной. Она показывает совместимость бытовой любезности с готовностью на следующее утро стрелять друг в друга — черту, которую современные читатели легко недооценивают.
Спор о месте и условиях
По запискам Муравьёва, обсуждалась стрельба в квартире. Амбургер возразил против комнаты Якубовича, где хозяин мог заранее привыкнуть прицеливаться. Секундант защищал равенство обстановки ещё до выхода к барьеру.[3]
Муравьёв предложил увеличить промежуток между барьерами до восьми шагов и окончить дело после двух выстрелов независимо от наличия раны. Якубович отказался. Остановка после обмена выстрелами, таким образом, была предметом согласования, а не автоматически действовавшим правилом.[3]
23 октября: ранение Грибоедова
Место выбрали за селением Куки. По запискам Муравьёва, лекаря Миллера заранее попросили находиться поблизости. Но условный сигнал был понят неверно: увидев секунданта верхом, врач двинулся раньше времени и проехал в другую сторону. Эта бытовая подробность подчёркивает, насколько ненадёжной могла оказаться даже заранее предусмотренная помощь.[3]
Первым выстрелил Якубович. Грибоедов был ранен в левую кисть и ответил выстрелом, не попав в противника. Муравьёв описывал, как Якубович после близко прошедшей пули ощупал затылок, предполагая, что тоже ранен. Затем лекаря нашли, руку перевязали, Грибоедова отвезли к Муравьёву.
При объяснении намерений стрелявших источник требует особенно осторожного чтения. Муравьёв утверждал, что Якубович метил в ногу и не хотел убивать; о Грибоедове передавал последующее признание, что тот после ранения хотел попасть в голову. Это слова и толкования рассказчика, а не независимо установленная картина внутренних намерений. Они, во всяком случае, не подтверждают популярный безоговорочный рассказ о выстреле Грибоедова в воздух.[3]
Муравьёв не скрывал своего восхищения хладнокровием Якубовича и собственной тревоги за него. Его симпатия к одной стороне видна прямо в тексте. Сохранение этой особенности источника честнее, чем превращение дневника в нейтральный протокол.
Объяснение для посторонних
После перевязки участники условились говорить, что Грибоедов повредил руку на охоте: упал с лошади, которая наступила ему на кисть. Муравьёв признаёт согласование ложной версии. Дружеское общение противников после встречи помогало скрыть недавнюю вражду.[3]
Уже 25 октября Муравьёв отметил распространение слуха. Официальное отрицание и неофициальная известность существовали одновременно: публичная молва и документ, составленный для начальства, возникали в разных условиях.[3]
Рука музыканта и дальнейшая жизнь
Ранение имело для Грибоедова значение, выходившее за пределы офицерской репутации. Он был музыкантом и дорожил возможностью играть. В письме Я. Н. Толстому и Н. В. Всеволожскому от 27 января 1819 года он сообщил, что едва не лишился способности играть на фортепьяно, но уже поправился и вновь исполняет пассажи. Это собственное свидетельство писателя о последствии раны и восстановлении.[10]
Нельзя поэтому утверждать, будто после дуэли он навсегда перестал играть. Его собственная шутливая интонация показывает, что он стремился успокоить друзей и вернуть событие в рамки пережитой опасности. Позднее увечье руки вошло в рассказы об опознании тела Грибоедова после разгрома русской миссии в Тегеране. Этот уже иной трагический эпизод не следует смешивать с исходом дуэли: в 1818 году Грибоедов выжил и продолжил дипломатическую и литературную деятельность.
Амбургер и дипломатическая служба
Секундант Грибоедова — Андрей Карлович Амбургер, его сослуживец с 1818 года, впоследствии генеральный консул в Тавризе. Это имя установлено указателем к собранию сочинений и научной публикацией деловой переписки. Его участие показывает, насколько тесно частный конфликт переплетался с повседневной жизнью небольшой дипломатической группы.[11][12]
Через десять лет Амбургер по-прежнему фигурировал в служебных бумагах Грибоедова. В донесении от 16 октября 1828 года обсуждалась дата начала выплаты ему жалованья; документ указывает его назначение генеральным консулом с 25 апреля. На следующий день Грибоедов сообщил о передаче ему десяти экземпляров Туркманчайского договора и торговой конвенции.[12]
Эта переписка важна не как ещё один рассказ о дуэли. Она подтверждает продолжительность профессиональной связи и показывает будущего посланника за конкретной работой: комплектованием миссии, снабжением консульства документами, решением денежных и переводческих вопросов. История 1818 года не закончилась ни гибелью Грибоедова, ни его исчезновением из службы. Трагедию в Тегеране следует рассматривать отдельно, в обстоятельствах 1829 года.
Истомина после дуэли
Театральная жизнь Истоминой продолжалась. В 1823 году она исполнила Черкешенку в «Кавказском пленнике, или Тени невесты» Дидло на музыку Катерино Кавоса. Сценическая переделка заметно отличалась от пушкинской поэмы: пленник становился князем Ростиславом, вводилась его невеста Горислава, а финал приводил к благословлённому её тенью браку с Черкешенкой.[13]
В 1824 году Истомина выступала Людмилой в петербургской постановке балета по «Руслану и Людмиле». Таким образом, связь её биографии с Пушкиным не ограничивалась знаменитой строфой «Онегина»: она участвовала в первых сценических воплощениях его произведений. Балетный спектакль при этом не был буквальным переложением текста. Новые персонажи, пантомима и зрелищные превращения создавали самостоятельную театральную интерпретацию.[13]
Эти работы относятся к годам после гибели Шереметева. Они позволяют восстановить продолжение профессиональной биографии женщины, которую дуэльная легенда нередко оставляет навсегда в ноябре 1817 года. Для истории культуры её сценические партии имеют собственное значение, независимо от известности вооружённого столкновения.
Репутация, литература и память
Слухи о четверной дуэли влияли на отношение к Грибоедову. Александр Бестужев впоследствии признавал, что получил рассказ от его противников и был первоначально настроен против него. Такое свидетельство показывает механизм формирования мнения: пересказ зависел от того, с какой стороной был знаком слушатель.[6]
Превращение события в предысторию «Горя от ума» также требует различений. Тема общественного мнения и клеветы действительно позволяет сопоставлять биографию и комедию. Но художественные реплики Чацкого не являются показаниями о ноябре 1817 года, а литературные персонажи не сводятся к участникам одной дуэли.
Сопоставление с «Евгением Онегиным»
В шестой главе «Евгения Онегина» частная обида также превращается в смертельное дело при участии посредника и под давлением предполагаемого общественного мнения. Онегин понимает, что должен был успокоить друга, но пугается пересудов. Пушкин показывает внутреннюю возможность остановиться ещё до выстрелов. Это помогает поставить вопрос к историческим источникам: какие попытки примирения предпринимались и кто их отвергал?[14]
Документы тифлисской встречи дают на него конкретный ответ: Амбургер предлагал примирение, Муравьёв обсуждал смягчение условий, Якубович настаивал на исполнении обещания. Совпадение общей темы не превращает Зарецкого в портрет одного из этих людей. Его функция в романе определяется авторским замыслом; поступки Амбургера или Муравьёва — соответствующими свидетельствами.
Особенно существенно различие между ролью рассказчика и историка. Роман открывает читателю невысказанные мысли героя. Протокол или мемуары такой возможности не дают: даже если секундант пишет о намерениях стрелявшего, надо выяснить, слышал ли он признание или сам истолковал действие. Поэтому литературная выразительность полезна при постановке вопроса, но опасна как замена недостающему свидетельству.
Грибоедов в пушкинской прозе
В «Путешествии в Арзрум» Пушкин связал рассказ о Грибоедове с перевозкой его тела из Персии. Здесь же находится известное сообщение об опознании по руке, повреждённой пистолетной пулей. Перед нами литературно обработанный рассказ современника, опубликованный после события; сам Пушкин не описывает собственного присутствия при опознании тела в Тегеране.[15]
Пушкин писал о недостаточно признанных способностях друга, о сомнениях окружающих в его храбрости и о перемене образа жизни после бурной молодости. Однако четверная дуэль в этом очерке не рассказана по эпизодам. Связывать каждую общую характеристику с определённой репликой на Волковом поле можно лишь предположительно. Поэтический образ судьбы и подробная событийная биография имеют разную степень точности.[15]
В этом и состоит значение пушкинского свидетельства для истории памяти: оно показывает, каким Грибоедов остался в сознании выдающегося современника. Но знание дальнейшей гибели не делает дуэль 1818 года заранее написанным прологом к ней. Между ранением и тегеранской катастрофой лежало десятилетие самостоятельной литературной, дипломатической и семейной жизни.
Историческое толкование Гордина
Яков Гордин рассматривает четверную дуэль в главе о поединке как возмездии. Его внимание сосредоточено на переходе от частного соперничества к обязательству наказать другого человека, а также на среде молодых дворян после наполеоновских войн. В этой интерпретации опасность создают не только ревность и оружие, но и привлекательность бретёрской роли, превращающей риск в доказательство личной значительности.[16]
Такое объяснение помогает сопоставлять события с Толстым-Американцем, но не уравнивает мотивы разных дуэлянтов. Даже внутри одной истории претензия Шереметева к Завадовскому и обещание Якубовича отомстить за погибшего — не одно и то же. Во втором случае личная обида могла уступать место взятому на себя обязательству.[16]
При этом исследовательская концепция не снимает необходимости проверки отдельных деталей. В главе Гордина воспроизводится рассказ о двух сутках Истоминой у Завадовского; он расходится с её показанием в следственной выписке. Для выяснения продолжительности визита приоритет имеет непосредственное сопоставление свидетельств, а не убедительность общей исторической картины.[16][2]
Честь и владение оружием
С Толстым-Американцем эту историю связывает культура бретёрства: известность дуэлянта могла опережать его реальные поступки и усиливать влияние на молодых знакомых. При таком сравнении особенно важно не переносить анекдоты с одного человека на другого и не составлять из разных преданий условную биографию «типичного русского дуэлянта».
Тема Севербрика добавляет другой ракурс — систематическое обучение владению оружием. Фехтовальный зал предполагал повторение упражнений, воспитание точности и контроль движений; пистолетная дуэль переносила решение частного конфликта в область смертельного риска. Общая дворянская среда не доказывает личного участия фехтмейстера в подготовке этих встреч.
В сравнении с дуэлью Пушкина и дуэлью Лермонтова четверная дуэль особенно ясно показывает самостоятельность секундантов. Они способны добиваться примирения, поддерживать продолжение конфликта, менять состав действующих лиц и влиять на содержание последующих показаний. Печатные кодексы позднейшего времени позволяют изучать попытки упорядочить эти обязанности, но не заменяют договорённости и документы 1817–1818 годов.
Хронология двух встреч
В таблице даты приведены по старому стилю; для самих поединков в начале статьи указаны обе календарные даты. Это позволяет не смешивать российскую служебную хронологию с современным пересчётом.
| Дата | Событие | Основание |
|---|---|---|
| 3–9 ноября 1817 | Ссора Истоминой с Шереметевым, уход из квартиры, визит к Завадовскому и расспросы после возвращения | Показание Истоминой в следственной выписке[2] |
| 9–10 ноября 1817 | Вызов Завадовского и его повторение | Следственная выписка[2] |
| 12 ноября 1817 | Первый поединок на Волковом поле; ранение Шереметева | Следственная выписка и летопись[2][1] |
| 13 ноября 1817 | Смерть Шереметева | Следственная выписка[2] |
| 18–20 ноября 1817 | Вызов Грибоедова на допрос, явка с представителем ведомства и донесение Ахлопкова | Научная летопись, отсылки к документам[1] |
| 15 апреля 1818 | Грибоедов обсуждает в письме условия назначения в Персию | Письмо Бегичеву[10] |
| Июль 1818 | Назначение секретарём при поверенном в делах Персии | Научная летопись[1] |
| 30 августа 1818 | Письмо Грибоедова из Новгорода по пути к месту службы | Письмо Бегичеву[10] |
| 7 октября 1818 | Якубович пересказывает Муравьёву петербургское столкновение | Записки Муравьёва[3] |
| 22 октября 1818 | Переговоры секундантов, попытки примирения и смягчения условий | Записки Муравьёва[3] |
| 23 октября 1818 | Встреча близ Куки; ранение Грибоедова | Записки Муравьёва и летопись[3][1] |
| 27 января 1819 | Грибоедов сообщает о восстановлении способности играть на фортепьяно | Собственное письмо[10] |
Источники и их ограничения
| Корпус | Что он даёт | Ограничение |
|---|---|---|
| Следственная выписка 1817 года у Шубинского | Даты, показание Истоминой, последовательность ранений и смерти | Сокращённая передача дела; рядом в очерке помещены поздние рассказы |
| Записки Муравьёва | Подробности тифлисских переговоров и личные наблюдения секунданта | Петербургские события переданы со слов Якубовича; авторские симпатии заметны |
| Письма Грибоедова 1818–1819 годов | Обсуждение назначения, отъезд и собственный отклик на ранение | Личная переписка не является полным протоколом дуэли |
| Записи Смирнова и воспоминания Бегичева | Версии знакомых, оценки и сведения о переживаниях | Записаны позднее; непосредственное наблюдение нужно отличать от пересказа |
| Пушкин и театральные материалы | Литературная память и профессиональная биография Истоминой | Художественное произведение не удостоверяет обстоятельств реального поединка |
| Научная летопись Пиксанова | Проверяемая последовательность дат и ссылки на публикации документов | Не заменяет чтения цитируемых первоисточников |
Примечания
- ↑ 1,0 1,1 1,2 1,3 1,4 1,5 1,6 1,7 1,8 Пиксанов Н. К. Летопись жизни и творчества А. С. Грибоедова. М.: Наследие, 2000. С. 8–149. Записи за 1817–1818 годы, с указанием документальных публикаций.
- ↑ 2,00 2,01 2,02 2,03 2,04 2,05 2,06 2,07 2,08 2,09 2,10 2,11 2,12 2,13 Шубинский С. Н. Дуэль Шереметева с Завадовским // Исторические очерки и рассказы. В тексте приведены выдержки из следственного производства 1817 года и письмо родственницы погибшего. Для библиографии сопоставлена ссылка Н. К. Пиксанова на 6-е издание, СПб., 1911, с. 626–627. Дата 1869 в карточке электронной версии не описывает надёжно всю редакцию: её текст ссылается на публикацию 1874 года.
- ↑ 3,00 3,01 3,02 3,03 3,04 3,05 3,06 3,07 3,08 3,09 3,10 3,11 3,12 Муравьёв-Карский Н. Н. Записки // А. С. Грибоедов в воспоминаниях современников. М.: Федерация, 1929. С. 57–103; о дуэли — записи за октябрь 1818 года, с. 58–64. Первичный рассказ секунданта; его оценки и переданные чужие слова отделяются от собственных наблюдений.
- ↑ Пушкин А. С. Евгений Онегин. Глава первая, строфа XX: описание Истоминой на сцене.
- ↑ 5,0 5,1 Санкт-Петербургская государственная Театральная библиотека. Авдотья Ильинична Истомина. Театральный календарь, 17 января. Использованы сведения об училище и репертуаре. Датировка тифлисской дуэли 1819 годом на этой странице ошибочна; в настоящей статье дата проверена по Муравьёву и Пиксанову.
- ↑ 6,0 6,1 6,2 Фомичёв С. А. Грибоедов в Петербурге. Глава о дуэли, электронное воспроизведение. Используется кратко для сравнения реконструкций и происхождения некоторых известных деталей; психологические предположения автора не излагаются как установленные факты.
- ↑ 7,0 7,1 7,2 Смирнов Д. А. Рассказы об А. С. Грибоедове, записанные со слов его друзей // А. С. Грибоедов в воспоминаниях современников. М.: Федерация, 1929. С. 223–301. Раздел II, запись разговора с Б. И. Ионом 2 марта 1842 года; рассказ А. А. Жандра в записи 3 июня.
- ↑ The Metropolitan Museum of Art. Flintlock Target Pistol of Prince William Frederick, Second Duke of Gloucester and Edinburgh, with Case and Accessories. Wogdon & Barton, 1801–1803. Инв. 37.154.3a–g. Пример для различения оружия для стрельбы по мишени и дуэльных пистолетов; принадлежность участникам четверной дуэли не утверждается.
- ↑ 9,0 9,1 Бегичев С. Н. Записка об А. С. Грибоедове // А. С. Грибоедов в воспоминаниях современников. М.: Федерация, 1929. С. 3–15, особенно с. 9–10. Датировка дуэльного эпизода у мемуариста сопоставлена с документальной летописью.
- ↑ 10,0 10,1 10,2 10,3 10,4 10,5 Грибоедов А. С. Избранные письма. Издание 1959 года, подготовка Вл. Орлова. Письма С. Н. Бегичеву от 15 апреля и 30 августа 1818 года; Я. Н. Толстому и Н. В. Всеволожскому от 27 января 1819 года. Яков Николаевич Толстой — другой человек, не Толстой-Американец и не художник Фёдор Петрович Толстой.
- ↑ Грибоедов А. С. Указатель имён и названий // Сочинения. М.; Л.: ГИХЛ, 1959. Статья «Амбургер Андрей Карлович».
- ↑ 12,0 12,1 Мясоедова Н. Е. Деловая переписка А. С. Грибоедова с К. К. Родофиникиным (август–декабрь 1828 года) // Русская литература. 1994. № 2. Публикация документов, примечание 8 об Амбургере.
- ↑ 13,0 13,1 Санкт-Петербургская государственная Театральная библиотека. Прижизненные постановки Пушкина. Разделы о балетах «Кавказский пленник, или Тень невесты» и «Руслан и Людмила»; использованы сведения о постановках и исполнительницах.
- ↑ Пушкин А. С. Евгений Онегин. Глава VI, строфы X–XI, XXVI–XXVIII. Художественный текст для сопоставления, не свидетельство о событиях 1817–1818 годов.
- ↑ 15,0 15,1 Пушкин А. С. Путешествие в Арзрум // А. С. Грибоедов в воспоминаниях современников. М.: Федерация, 1929. С. 217–220. Отрывок из главы II; воспроизведён текст, опубликованный Пушкиным в «Современнике» в 1836 году.
- ↑ 16,0 16,1 16,2 Гордин Я. А. Поединок как возмездие // Дуэли и дуэлянты: Панорама столичной жизни. Электронное воспроизведение главы. Авторская историческая интерпретация сопоставлена с опубликованными показаниями и мемуарами.
Связанные статьи
Дуэль · Дуэльный кодекс · Иван Ефимович Севербрик · Фёдор Иванович Толстой · Фёдор Петрович Толстой · Дуэль Пушкина и Дантеса · Дуэль Лермонтова и Мартынова · Дуэль Гамильтона и Бёрра · Дуэль Веллингтона и Уинчилси · Дуэль Эвариста Галуа