Кампания в защиту Иосифа Бродского

Кампания в защиту Иосифа Бродского

Алексей Сурков (слева) и Александр Твардовский (справа) участвовали в хлопотах за Бродского. Между ними — Юрий Гагарин. Совещание писателей, 5 июля 1963 года, до начала кампании. Фото В. Мастюкова / Главархив Москвы.

Общественная защита поэта в 1963–1965 годах; дальнейшая помощь, разногласия с защитниками и история пересмотра дела.

Тип

Общественная защита и пересмотр судебного дела

Начало

Декабрь 1963 года

Окончание

Сентябрь 1965 года (основной этап)

Место

Ленинград; Москва; зарубежные литературные круги

Кампания в защиту Иосифа Бродского началась после газетного обвинения поэта в тунеядстве осенью 1963 года и продолжалась во время суда и ссылки. Её участники добивались прекращения преследования, собирали сведения о работе Бродского, обращались к писательскому и партийному руководству, в прокуратуру и судебные инстанции. Поддержка соединяла личные связи, профессиональную защиту литератора и требование пересмотреть незаконное решение.

Дело прошло через несколько проверок. 7 декабря 1964 года межведомственная комиссия заключила, что достаточных законных оснований для высылки не имелось. Ленинградские руководители с этим не согласились. Лишь 4 сентября 1965 года Верховный суд РСФСР сократил пятилетний срок до одного года и пяти месяцев и отменил частное определение против трёх свидетелей защиты. Освобождение стало непосредственным результатом борьбы; полную отмену постановления о высылке тогда не произвели.

После освобождения поддержка продолжалась: Бродскому помогали с профессиональным статусом, пропиской, публикациями, а после отъезда 1972 года — с устройством за границей. Вместе с тем возникли личные обиды и разногласия о значении общественной защиты. В 1973 году Лидия Чуковская резко осудила его интервью; позднее Эткинд и Бродский разошлись во взглядах на публикацию истории процесса. Эти эпизоды не образуют единой оценки со стороны всех заступников.

Обвинение и ход заседаний рассматриваются в статье Суд над Иосифом Бродским, законодательная основа — в статье Борьба с тунеядством в СССР.

Участники и мотивы защиты

Круг заступников складывался постепенно. Ближайшие друзья Бродского знали его стихи и обстоятельства жизни до газетной травли; московские литераторы нередко вступали в дело через Ахматову, Вигдорову и Чуковскую. Поэтому в кампании соединялись личная дружба, профессиональная солидарность и протест против нарушения закона. Её участникам не требовалось одинаково относиться к стихам Бродского, разделять его взгляды или одобрять его манеру поведения. Лев Лосев различал первоначальную помощь конкретному знакомому и последующее заступничество за поэта как человека, подвергнутого несправедливому преследованию.

Этим объясняется неоднородный состав защиты: рядом действовали писатели старшего поколения, люди с советским общественным авторитетом, филологи, переводчики и молодые знакомые поэта. Принадлежность к Союзу писателей открывала доступ в учреждения, но сама по себе не определяла позицию. Одни его члены добивались пересмотра, другие поддерживали обвинение; даже в ленинградской организации не было полного единства. Кампания не имела единого руководящего органа. Рабочую связь обеспечивали личные встречи, письма, телефонные разговоры и пересылка документов.

Предметом спора было также право профессионального сообщества судить о литературной работе. Суд отказывал Бродскому в статусе поэта, ссылаясь на отсутствие устойчивого заработка и официального признания. Переводчики, напротив, настаивали на проверяемых признаках профессии: знании языков, выполнении договоров, качестве принятого издательствами текста. Защита не ограничивалась просьбой сделать исключение для одарённого человека. Её юридический довод состоял в том, что обвинение в уклонении от труда противоречит документам о труде, которые уже находятся в деле.

Вместе с тем в письмах сосуществовали разные способы добиваться освобождения. Одни обращения требовали отменить незаконное постановление; другие предлагали поруки, воспитательное воздействие и возвращение к переводческой работе. Для адресатов из партийного аппарата второй язык был привычнее: он позволял представить решение как исправление поведения молодого человека. Различие имело последствия. В 1965 году суд принял именно форму смягчения наказания, хотя материалы надзорной проверки давали основания оспаривать само применение указа.

Почему защита не зависела от личной симпатии

Лидия Чуковская начала хлопотать за Бродского в декабре 1963 года, когда его стихи ещё не вызывали у неё восхищения, а сам он, по её дневнику, ей не нравился. Решение помочь было ответом на газетную травлю и угрозу высылки. Знакомство со стихами, встречи и личное сближение последовали уже в ходе защиты и после возвращения поэта. В её отношениях с Бродским гражданское заступничество предшествовало дружбе: к работе над письмами и обращениям к влиятельным знакомым она приступила до того, как увидела в нём крупного поэта.

Александр Твардовский в мартовских записях 1964 года ставил на первое место беззаконие. Вопрос о том, насколько ему близка поэзия Бродского, не мог заменить вопроса о правомерности высылки. Этот подход позволял защищать молодого автора людям, которые сами занимали официальные литературные должности и не разделяли его отстранённости от советской общественной жизни. Дело требовало решения о допустимости преследования, а не согласования общего эстетического или политического манифеста.

Сходное различение присутствует в официальных документах пересмотра. Январский протест прокуратуры специально указывал, что свидетели выражали профессиональное мнение о переводах. Признание такого мнения допустимым не обязывало государственный орган соглашаться с любой литературной оценкой. Тем самым защита свидетелей затрагивала более общий вопрос: можно ли подвергать взысканию человека за добросовестное свидетельство, не совпавшее с позицией организаторов процесса.

Начало кампании, декабрь 1963 — февраль 1964 года

Защита до ареста

Анна Ахматова с подругой. Фотография 1912 года. Ахматова участвовала в защите Бродского с начала кампании.

К моменту ареста Бродского в феврале 1964 года спор о его судьбе уже шёл в писательских и партийных учреждениях. Газетный фельетон «Окололитературный трутень» вышел в «Вечернем Ленинграде» 29 ноября 1963 года. Его авторы представляли литературные занятия Бродского как прикрытие праздной жизни. Письма в защиту поэта оспаривали и эту оценку, и способы, которыми собирались обвинительные сведения.

Виктор Ардов в декабре лично говорил с первым секретарём Ленинградского промышленного обкома Василием Толстиковым, затем обратился к нему письменно. Проверявшая дело комиссия воспроизвела его просьбу «разобраться в этом неприятном деле». Ардов указывал на незаконные и неправильные методы дружинника Якова Лернера, собиравшего материалы, и предупреждал о последствиях преследования молодого поэта для репутации советской власти.

«…и в СССР и за границей пойдут слухи о том, что вот-де как “в Советском Союзе расправляются с поэтами, с молодежью и т. п. Разве нужно нам это?”»

Письмо Ардова Толстикову в изложении докладной комиссии 7 декабря 1964 года.

Одна из первых попыток добиться вмешательства из Москвы отражена в дневнике Лидии Чуковской: 11 декабря она вместе с Фридой Вигдоровой работала над обращением к сотруднику аппарата ЦК Илье Черноуцану. В записи 17 декабря передан рассказ Вигдоровой о встрече у Ардовых с Дмитрием Шостаковичем и участии Ахматовой. Это была ещё попытка предотвратить судебное преследование. Позднее имена Маршака, Чуковского, Ардова и Шостаковича вошли в прокурорские документы как авторов обращений в защиту Бродского.

Защитники могли апеллировать к нескольким обстоятельствам сразу: Бродский выполнял литературную работу; сбор обвинительного материала был пристрастным; публичное наказание писателя грозило скандалом. Эти доводы адресовались разным людям. Редактор или переводчик мог оценить качество работы, партийный секретарь — остановить административную кампанию, прокурор — проверить законность преследования.

Ответ местных властей

Первоначальная защита повлияла на подготовку разбирательства, но не остановила его. В декабре 1963 года секретарь Дзержинского райкома Нина Косарева провела совещание с районным прокурором, председателем народного суда, начальником милиции и Лернером. Комиссия 1964 года установила, что присутствовавшие учитывали два обстоятельства: Бродский не состоял в Союзе писателей и некоторые литераторы уже выступали против признания его тунеядцем. После этого было решено направить дело в народный суд вместо суда общественности.

Лернеру первоначально поручили выступить общественным обвинителем. Однако в газету и суд поступали телеграммы и заявления, обвинявшие его в необъективном сборе материалов. Районный штаб добровольных народных дружин заменил Лернера Фёдором Сорокиным. Замена обвинителя сохранила само преследование и собранный для него материал.

В этой ранней истории виден масштаб сопротивления: жалобы уже требовали от организаторов дела объяснений и организационных изменений. При этом решение о дальнейшем рассмотрении принималось на совещании партийного секретаря с представителями суда и прокуратуры. Позднее защитникам пришлось обращаться именно к вышестоящим учреждениям, поскольку местные должностные лица были вовлечены в подготовку дела ещё до судебных заседаний.

Попытка добиться гласности в советской печати

Заступники первоначально рассчитывали и на обычную газетную работу. Лидия Чуковская подготовила для «Литературной газеты» статью с резкой критикой преследования, но текст не был напечатан. Вигдорова получила командировку на первое заседание, причём редакция заранее оговорила, что не поручает ей вмешиваться в дело. Эти обстоятельства ограничивали возможности журналисток: присутствие на процессе ещё не означало права обнародовать его ход в газете. В письме редактору Александру Чаковскому от 16 марта Вигдорова объясняла собственное участие и добивалась внимания к собранному материалу.

О внимании за пределами литературного цеха говорит телеграмма четырёх московских учёных: Октябрины Волковой, Александра Пятигорского, Леонида Седова и Елены Семека. Они просили приобщить к делу своё положительное суждение о поэте. Наконец, переписка сотрудников печати показывает и обратную сторону ситуации: в апреле обсуждалось выступление против защитников Бродского. Таким образом, редакции были не только возможным каналом помощи, но и местом подготовки ответной кампании.

Путь записи суда к широкой аудитории оказался иным. В прокуратуру она поступала как приложение к жалобе, среди знакомых распространялась в машинописи, за границей становилась газетной публикацией. Один и тот же рассказ о заседаниях имел разных адресатов и разные последствия. Неудача с советской печатью не сделала запись бесполезной: она продолжала работать как свидетельство при обращениях к должностным лицам и одновременно разрушала информационную изоляцию дела.

Суд и первые протесты

Адвокат и свидетели: литературный труд в зале суда

Ефим Эткинд, свидетель защиты.

Бродского защищала адвокат Зоя Топорова. В центре юридического спора стоял характер его занятий. Суд исходил из того, что поэт мало работал на предприятиях и не имел устойчивого места службы. Защита предъявляла другую картину: переводческие договоры, работу для журнала «Костёр» и Ленинградской студии телевидения, подготовку и выполнение литературных заказов.

На заседании выступили Наталья Грудинина, Ефим Эткинд и Владимир Адмони. Их свидетельства касались профессии и конкретной работы Бродского. Они объясняли, что перевод стихов иностранных авторов требует труда и времени, а выполненные им переводы заслуживают положительной оценки. Для Грудининой это было также продолжением её работы с молодыми литераторами; для Эткинда и Адмони — профессиональным суждением филологов и переводчиков.

Проверка впоследствии перечислила договоры с Гослитиздатом от 22 октября 1962 года, 17 августа и 10 сентября 1963 года, связанные со сборниками «Заря над Кубой», «Романсеро», «Поэзия Гаучо» и «Голоса друзей». Указывались произведения для «Костра» и договор с телевидением от 18 мая 1963 года. Эти сведения позволяли судить о работе по её результатам и обязательствам перед заказчиками.

«Объяснения Бродского о его литературной деятельности с октября 1962 года подтверждены имеющимися в деле документами».

Заключение комиссии 7 декабря 1964 года.

Суд, однако, признал недостаточными единичные выплаты. В постановлении и материалах проверки фигурировал аванс 127 рублей 90 копеек. Такая сумма была превращена в довод против выполнения Бродским обязанности трудиться. Между тем литературная работа по договору включает подготовку, перевод и ожидание приёмки; размер уже выданного аванса сам по себе не описывал выполненный труд. Комиссия противопоставила судебной оценке договоры, показания свидетелей и отзыв телевидения.

Главный редактор политической редакции Ленинградской студии телевидения положительно оценивал принятую поэму «Баллада о маленьком буксире». Она рассказывала о работе коллектива буксира Ленинградского морского порта. Даже в этой части дело содержало сведения о признанной заказчиком полезной работе, которые суд отверг при общей характеристике поэта как тунеядца.

Обращения в прокуратуру до окончательного решения

29 февраля 1964 года заведующий Отделом административных органов ЦК КПСС Николай Миронов направил генеральному прокурору Роману Руденко письма в защиту Бродского. Поручение требовало проверить сообщения о беззаконии, принять меры и известить заявителей и отдел ЦК. В обращении поэт ошибочно назван 22-летним; ему было 23 года. Возрастная ошибка не меняла предмета проверки — законности уже начатого преследования.

«Просим все это проверить, принять необходимые меры и информировать авторов писем и Отдел ЦК КПСС».

Миронов — Руденко, 29 февраля 1964 года.

Фрида Вигдорова и журналистка Ольга Чайковская обратились также непосредственно к Руденко. К обращению была приложена запись первого заседания 18 февраля. Поэтому рассказ очевидца попал в надзорное производство ещё во время процесса. Это имело практическое значение: из Москвы можно было сопоставить сообщения о поведении судьи с объяснениями ленинградских органов и материалами самого дела.

9 марта 1964 года отец поэта Александр Бродский написал секретарю Ленинградского горкома Юрию Лаврикову о задержании сына. Письмо отражало положение семьи, пытавшейся выяснить обстоятельства ареста и добиться вмешательства. В тот же период Грудинина, Наталья Долинина и Эткинд составили аргументированное обращение в защиту литератора; письмо 9 марта сохранилось в надзорном деле на двенадцати архивных листах.

Первая прокурорская проверка завершилась отрицательным ответом. 12 марта Прокуратура СССР сообщила Миронову, что заявления Самуила Маршака, Корнея Чуковского, Вигдоровой и Чайковской признаны необоснованными. В письме утверждалось, что Бродского правильно привлекают по указу 4 мая 1961 года, и объявлялось об отсутствии оснований для вмешательства союзной прокуратуры.

«Бродский правильно привлекается к ответственности […] как тунеядец. Оснований для вмешательства Прокуратуры СССР в это дело не имеется».

Ответ Прокуратуры СССР от 12 марта 1964 года.

Дата ответа существенна: окончательное постановление о пятилетней высылке народный суд вынес на следующий день, 13 марта. Таким образом, ещё до окончания процесса первая надзорная проверка поддержала преследование. После высылки защитникам пришлось добиваться новой проверки того же дела.

Запись Вигдоровой

Фрида Вигдорова записала заседания 18 февраля и 13 марта 1964 года. Сохранившиеся тетради позволяют видеть происхождение текста, известного как «Судилище». Это запись присутствовавшего на процессе человека. Она передавала ход вопросов и ответов, выступления свидетелей и атмосферу суда, а затем распространялась в машинописных копиях.

Для защиты значение записи состояло в её подробности. Обычное письмо сообщало о несправедливости; последовательная запись позволяла читателю самому увидеть, о чём спрашивали Бродского и как рассматривали его ответы. Она становилась приложением к обращениям и предметом проверки. В справке Шарутина и Цветкова 4 ноября отдельно разбирались свидетельства защитников и судьба писательских телеграмм.

«Судом письма и телеграммы указанных писателей оглашены не были и не приняты во внимание».

Справка Шарутина и Цветкова от 4 ноября 1964 года — об обращениях Чуковского, Маршака, Владимира Столбова, Ардова и Шостаковича.

В августе 1964 года запись появилась в парижской газете «Русская мысль». В библиотечных описаниях сохранились номера от 11 и 13 августа. Печатная публикация расширила круг читателей и включила процесс в международное обсуждение положения советских литераторов. В самой истории защиты это было продолжением уже начавшегося распространения текста и его передачи официальным адресатам.

Судья Евгения Савельева при последующей проверке иначе описывала атмосферу процесса. В ноябрьском объяснении она писала об одобрении в зале и нормальной обстановке выездного заседания. При беседе с комиссией Савельева признала, что рекомендовала присутствовавшим не вести записей. Сопоставление этих объяснений с записью Вигдоровой стало частью спора о том, каким был процесс и как его изображали участники.

История рукописи, её вариантов и публикаций составляет отдельную тему — «Судилище» Фриды Вигдоровой. В кампании защиты текст сыграл роль подробного свидетельства, доступного за пределами зала суда.

Коллективное письмо молодых литераторов

Среди ранних выступлений выделялось письмо в Комиссию по работе с молодыми авторами при Ленинградском отделении Союза писателей. Его подписали 47 человек. Непосредственным предметом был поступок Евгения Воеводина, выступавшего на суде против Бродского. Авторы утверждали, что он выдал собственную отрицательную характеристику за согласованное мнение комиссии. Вопрос был поставлен о достоверности представительства: мог ли один сотрудник говорить от имени людей, часть которых в действительности защищала поэта.

Подписанты выражали уверенность в восстановлении справедливости в законном порядке и отказывались поддерживать отношения с Воеводиным. Среди них были Яков Гордин, Игорь Ефимов, Борис Иванов, Владимир Марамзин, Александр Кушнер, Андрей Битов, Евгений Рейн и Александр Городницкий. Часть участников снабдила подпись оговорками. Письмо объединило молодых литераторов вокруг конкретного требования: прекратить представлять выступление Воеводина как выражение их общего мнения. Его авторы выступали от собственного имени и оспаривали присвоенное ему право говорить за литературную молодёжь.

По воспоминанию Гордина, ленинградский секретариат возвращал обращение, после чего его отправили в Москву. В последующем комментарии он отдельно объяснял тактику: Давид Дар советовал направить удар против подлога Воеводина, чтобы защиту нельзя было свести к бездоказательному восхвалению Бродского. Над текстом и сбором подписей работали несколько человек. Поздние воспоминания порой превращали это письмо в заявление о гениальности поэта; Гордин возражал, указывая на сохранившийся текст.

Этот эпизод показывает, как солидарность приобретала форму коллективного документа, а участники осознанно выбирали формулировки, рассчитанные на советские учреждения. Однако позднейшее значение письма не равнозначно доказанному непосредственному влиянию на освобождение. Сам Гордин был сдержан в оценке его результата. Значение документа прежде всего в том, что он сохранил имена людей, готовых совместно оспорить действия представителя писательской организации.

Действия писателей и преследование свидетелей

Ахматова, Твардовский, Чуковские и другие заступники

Корней Чуковский. Портрет Ильи Репина, 1910 год. В 1964–1965 годах Чуковский участвовал в обращениях за Бродского.

Участники кампании действовали по-разному. Одни подписывали письма, другие ходили на приёмы, передавали документы или подтверждали качество переводов. Известность помогала добиться внимания адресата, но обращения проходили через конкретных чиновников и учреждения. Поэтому история защиты складывается из отдельных действий, у которых были свои даты и результаты.

Александр Твардовский обсуждал дело с Владимиром Лебедевым и Александром Дементьевым. 22 марта 1964 года, получив письма и запись Вигдоровой, он назвал процесс «очевиднейшим фактом беззакония». Лебедев настоятельно советовал ему не вникать в дело; 26 марта поэт вновь вернулся к попыткам вмешательства. В дни после высылки главный редактор «Нового мира» уже располагал судебной записью и искал доступ к людям, от которых зависел пересмотр. Его частное возмущение сочеталось с обсуждением конкретных способов помочь незнакомому ему молодому автору.

Анна Ахматова соединяла хлопоты об освобождении с личной поддержкой поэта. В письме 20 октября 1964 года она заботилась о его здоровье и просила писать. Сохранился также черновик письма из Комарова, датируемый июлем 1965 года; помета о необходимости переписать его набело показывает, что перед нами рабочий автограф. Эти письма раскрывают постоянство внимания Ахматовой к Бродскому во время ссылки.

В марте 1965 года Ахматова обсуждала возможность обратиться к Анастасу Микояну через руководителей писательского союза. В дневнике Чуковской сохранились разговоры о посредниках и тексте обращения. 19 марта Сергей Наровчатов принёс письмо председателю Верховного суда РСФСР, поддержанное Ахматовой. Круг поисков включал и главу Президиума Верховного Совета, и судебное руководство: после январского отказа Ленгорсуда защитники пытались добиться вмешательства на следующем уровне. Ахматова участвовала в выборе адресатов и побуждала знакомых продолжать хлопоты.

Корней Чуковский и Самуил Маршак выступали как признанные литераторы, способные оценить переводческую работу. Их обращения названы в ответе прокуратуры 12 марта и в докладной Миронова 3 октября. Имя Чуковского появляется затем в окончательном протесте Малярова: группа писателей просила передать Бродского ей на поруки. Вместе с ним в документе прямо названы Константин Паустовский и Анна Ахматова.

Лидия Чуковская и Вигдорова поддерживали связь между участниками, передавали записи и письма. Дневник Чуковской сохранил даты и содержание этих повседневных усилий. Он особенно важен там, где официальная бумага называет лишь подпись заявителя, оставляя за пределами текста работу людей, которые нашли адресата, собрали приложения и добились отправки.

Даниил Гранин тоже обращался к Руденко. В ранних вариантах прокурорского протеста его письмо было названо среди приложений и использовалось в обосновании пересмотра. В окончательном тексте его заменило коллективное обращение Чуковского и других писателей. Это изменение показывает, как личные ходатайства превращались в материалы судебного пересмотра.

Взыскания против Грудининой, Эткинда и Адмони

Владимир Адмони, свидетель защиты. Фотография на праздновании столетия Ахматовой, 23 июня 1989 года.

Выступление в пользу Бродского имело последствия для Грудининой, Эткинда и Адмони. Одновременно с постановлением о высылке суд вынес в их отношении частное определение. В нём утверждалось, что они представляли стихи поэта как талантливое творчество, а самого Бродского — как непризнанного гения. Суд расценил их поведение как недостаток «идейной зоркости и партийной принципиальности» и обратил на него внимание писательской организации.

20 марта 1964 года секретариат и партийное бюро Ленинградского отделения Союза писателей обсуждали поведение свидетелей ещё до получения частного определения. По докладной комиссии, Александр Прокофьев, Николай Браун, Анатолий Чепуров и другие упрекали их в выступлении без уведомления секретариата и в отзыве о Бродском по нескольким переводам, без знания его «общественного лица».

26 марта Грудинину отстранили от работы с молодыми писателями, Эткинду и Адмони объявили выговоры. При обсуждении Прокофьев оглашал записи выступлений, якобы переписанные с магнитофонной ленты. Комиссия позднее установила, что с магнитофоном в зале находился Лернер; сама лента не сохранилась. Савельева, ознакомившись с предъявленными «стенограммами», признала, что они не соответствовали действительным показаниям свидетелей.

«Частное определение народного суда в отношении Грудининой, Эткинда, Адмони, как явно необоснованное, подлежит отмене».

Докладная комиссии 7 декабря 1964 года.

С этого момента пересмотр включал два вопроса: освобождение Бродского и отмену судебного осуждения его защитников. Прокуратура и затем Верховный суд РСФСР отдельно разобрали показания трёх свидетелей. Их профессиональное мнение о переводах было признано недостаточным основанием для частного определения.

Отмена писательских взысканий в январе 1965 года

В январе 1965 года положение защитников изменилось внутри Ленинградского отделения Союза писателей. По публикации Константина Азадовского, новый секретариат возглавил Михаил Дудин вместо Александра Прокофьева. Грудинина, Адмони и Эткинд вошли в правление, а на первом заседании секретариата порицания с них сняли. Переводческие семинары продолжили работу. Перемена произошла за несколько месяцев до освобождения Бродского: профессиональная организация пересмотрела собственные взыскания, пока постановление о высылке и частное определение против свидетелей ещё оставались в силе.

Восстановление положения свидетелей в писательской организации стало первым практическим успехом 1965 года. Грудинина, Адмони и Эткинд вновь участвовали в работе правления, занятия молодых переводчиков сохранились. В суде спор продолжался: январский протест был отклонён, и Бродский оставался в Архангельской области. Лишь в сентябре Верховный суд отменил частное определение, послужившее поводом к обсуждению поведения свидетелей. Снятие писательских взысканий и устранение судебного документа произошли по решениям разных учреждений с интервалом более полугода.

Тревога за переводческие семинары была непосредственным последствием мартовского обсуждения. Грудинина работала с молодыми авторами, Эткинд и Адмони обучали художественному переводу; взыскания угрожали и этим занятиям. Семинары давали начинающим литераторам возможность разбирать тексты с профессионалами и входить в издательскую работу. В частной переписке, опубликованной Азадовским, сохранились опасения, что дело Бродского повлечёт закрытие этой среды. Занятия продолжились, хотя самим свидетелям ещё предстояло добиваться отмены взысканий и восстановления своего положения.

Повседневная помощь в ссылке

Яков Гордин и Иосиф Бродский. Норенская, 1964 год. Фотография Игоря Ефимова.

Помимо ходатайств об освобождении, существовала помощь, необходимая для повседневной жизни и продолжения литературной работы. Раиса Орлова и Лев Копелев описали сбор вещей для поездки двух врачей, Евгения Герфа и Валерия Гиндилиса, к Бродскому в мае 1964 года. Они не были его старыми знакомыми: поводом для поездки стали сочувствие его судьбе и любовь к стихам. Друзья приносили продукты, тёплую одежду, книги; отправлялись и деньги. Так общественный протест превращался в конкретное действие, доступное человеку, не имевшему влияния в учреждениях.

С этой поездкой было связано отправление английской книги Джона Донна. Чуковская просила передать её Бродскому вместе с небольшим денежным взносом и сладостями. Книга была рабочим инструментом: ссыльный продолжал читать английскую поэзию и переводить. В воспоминаниях Орловой и Копелева помощь показана как совместное дело многих людей, чьи имена не обязательно появлялись под громкими обращениями. Их участие не сводилось к подписи: нужно было собрать посылку, найти оказию, купить нужное и доставить всё в удалённую деревню.

Вигдорова передала Бродскому свою пишущую машинку. Сохранить возможность писать, перепечатывать переводы и поддерживать связь с литературной средой означало противостоять одному из практических последствий ссылки — отрыву от привычной работы. Известность процесса не обеспечивала ссыльному ни книг, ни одежды, ни заработка автоматически. Помощь друзей восполняла то, чего не могли дать письма в высшие инстанции.

В Норенской Бродский жил в деревенском доме и работал в совхозе. Он получал письма, книги и посылки; к нему приезжали знакомые. Эти связи поддерживали его литературные занятия далеко от Ленинграда. Одновременно судебное постановление определяло место его проживания и обязывало к труду, а поездки зависели от разрешений. Повседневная помощь касалась обоих кругов забот: одежда и продукты облегчали деревенский быт, книги и пишущая машинка помогали продолжать работу, обращения в учреждения были направлены на возвращение домой.

Защитники использовали также характеристику директора совхоза, где Бродский отбывал высылку. Непосредственный руководитель подтвердил добросовестное отношение к работе и отсутствие дисциплинарных нарушений. Этот отзыв вошёл в прокурорскую аргументацию при подготовке протеста. Ведомственный документ о поведении на поселении дополнял издательские договоры и показания переводчиков о занятиях до суда. Для должностных лиц, которым направляли обращения, речь шла уже о двух периодах трудовой биографии: выполнении литературных заказов в Ленинграде и обязательной работе в Архангельской области.

И сам Бродский позднее не описывал весь северный период исключительно как непрерывное страдание. В интервью он вспоминал молодость, физическую работу и возможность читать и писать; тяжесть психиатрической экспертизы выделял отдельно. Эти поздние оценки помогают понять расхождение между переживанием защитников и самовосприятием поэта. Помощь была необходима и преследование оставалось незаконным, но Бродский не соглашался отдавать весь этот отрезок жизни во власть истории о жертве.

Литературный разговор с друзьями продолжался и на расстоянии. В письме Якову Гордину из ссылки в июне 1965 года Бродский вспоминал их встречи и подробно разбирал приёмы стихотворной композиции. Он советовал сначала увидеть произведение в целом, а затем работать над рифмой и метафорой, и убеждал адресата сохранять самостоятельность суждений. В этой переписке ссыльный поэт сам выступал советчиком: обсуждал чужие стихи и предлагал собственное понимание поэтической работы.

Работа и книги как предмет защиты

Для заступников вопрос о книгах был связан с самим основанием судебного решения. Эткинд и Адмони объясняли, что для перевода нужны литературная среда и доступ к текстам. Отправление человека в удалённую местность могло затруднить именно тот квалифицированный труд, который он уже выполнял. Поэтому утверждение о воспитании трудом вступало в противоречие с запретом продолжать привычную работу в нормальных условиях. Защита показывала это противоречие и через показания специалистов, и через документы издательств.

В обвинительной логике значение имела прежде всего внешняя форма занятости: где человек числится, сколько получил, как долго работал на предприятии. В защите обсуждался другой порядок времени — длительная подготовка перевода, ожидание редакционного решения, отсроченная выплата гонорара. Договор подтверждал не только уже выданные деньги, но и обязательство создать текст. Комиссия декабря 1964 года проверяла конкретные договоры, а не ограничивалась общей декларацией об одарённости. Поэтому отправленная в ссылку английская книга и приложенный к жалобе издательский документ относились к одной проблеме — возможности существовать литературным трудом.

Судебная коллегия в сентябре 1965 года, отменяя частное определение, также сузила вопрос до профессиональных свидетельств. Она установила, что Грудинина, Эткинд и Адмони высказывали мнение о переводах, опубликованных в печати. Это существенно отличалось от раннего обвинения их в безответственном возвеличивании непризнанного гения. Сами опубликованные работы, которые были доступны читателю и суду, давали основание для профессионального суждения.

Борьба за пересмотр дела, 1964–1965 годы

Грудинина и осенний перелом

Особое место в продолжении кампании принадлежало Наталье Грудининой. Она выступила в суде, подверглась взысканию и затем поехала добиваться пересмотра в Москве. Глеб Морев, сопоставляя её воспоминания с документами прокуратуры, выделяет разговор с Николаем Мироновым как существенный поворот. Грудинина не считала Бродского своим политическим единомышленником. В её обращениях спор шёл о недопустимости беззаконного решения, а не о праве государства вообще давать оценку поведению молодого автора.

В письме Хрущёву она допускала даже добровольное пребывание Бродского вдали от столиц, если руководство сочтёт это необходимым, но требовала снять незаконный приговор. Такая позиция сочетала верность советским представлениям с отказом оправдывать конкретную расправу. Она показывает, насколько неточно было бы описывать всю защиту как уже сложившееся движение политических противников режима. Для части участников главным стимулом оставалось требование, чтобы государственные учреждения соблюдали собственные законы.

Докладная Миронова 3 октября придала письмам иной административный вес. Она требовала проверки сразу от прокуратуры, КГБ и Верховного суда СССР. На копии появилась отметка о согласии с предложением. Обращение Грудининой к Руденко от 10 сентября затем официально переслали Миронову, причём расписка фиксировала вручение 5 октября. Защитники не получили немедленного освобождения, но добились смены процедуры: вместо подтверждения ленинградского ответа началось сопоставление первичных материалов и объяснений разных ведомств.

В этой проверке участвовали учреждения, которые ранее либо поддерживали преследование, либо не вмешивались. Сам по себе такой состав не делал проверку независимой в современном смысле. Однако внутри советской системы он позволял заново поставить вопрос перед местными органами. В результате представители союзных ведомств зафиксировали существенные расхождения между обвинением и материалами дела. Для кампании это означало переход от нравственного протеста к официально установленным основаниям для пересмотра.

Новая проверка по письмам защитников

3 октября Миронов предложил ЦК КПСС вновь проверить дело. В докладной он сослался прежде всего на письма Грудининой, утверждавшей, что материалы сфальсифицированы, а высылка нарушает законность. Рядом перечислялись более ранние обращения Чуковского, Маршака, Елены Голышевой, Николая Панченко и Евгения Гнедина. Миронов отмечал противоречивость обвинительных материалов и литературную работу Бродского, которую суд не учёл.

Предложение адресовалось руководителям трёх ведомств: Руденко, председателю КГБ Владимиру Семичастному и председателю Верховного суда СССР Александру Горкину. Им предстояло доложить ЦК о существе дела и обоснованности решения. В докладной соединялись юридический вопрос и тревога по поводу обсуждения процесса среди интеллигенции. Начало новой проверки относится к 3 октября 1964 года, то есть предшествует смене партийного руководства в середине месяца.

4 ноября прокурор Шарутин и сотрудник следственного отдела КГБ Цветков закончили справку по делу. Они отметили, что обвинительные свидетели не знали Бродского лично, тогда как профессиональные литераторы свидетельствовали о его переводах. Справка также разбирала отказ суда учесть письма известных писателей и отсутствие авторитетного литературного заключения. Итогом стало предложение принести протест с требованием отменить постановление о высылке и частное определение против свидетелей.

Затем в Ленинград выехали Лев Седов из Прокуратуры СССР, старший консультант Верховного суда СССР Былинкина и заместитель начальника следственного отдела КГБ Иващенко. Они изучали судебное дело, оперативные материалы, беседовали с представителями суда, прокуратуры, писательской организации и партийного руководства. Предварительную справку подписали 21 ноября, итоговую докладную — 7 декабря.

Итоговую докладную подписали представители прокуратуры, Верховного суда и КГБ. Они признали отсутствие достаточных законных оснований для применения указа и подробно перечислили ошибки в оценке занятости и свидетельских показаний. Ведомства, которым защитники направляли жалобы, теперь сами зафиксировали несостоятельность основных обвинительных доводов. На основании проверки готовился прокурорский протест — требование отменить постановление о высылке и частное определение против Грудининой, Эткинда и Адмони.

Заключение комиссии

Комиссия начала итоговый документ с перечисления обращений, поступивших в ЦК КПСС, Президиум Верховного Совета СССР и прокуратуру. Тем самым в официальной истории пересмотра были прямо названы письма Грудининой, Чуковского, Голышевой, Панченко, Гнедина и других. После изучения материалов проверяющие пришли к общему выводу: оснований для применения к Бродскому указа о тунеядстве не имелось.

«…достаточных законных оснований применения к Бродскому И. А. Указа […] не имелось».

Седов, Былинкина и Иващенко, 7 декабря 1964 года.

Разбор касался и фактов, и способа их оценки. Судебное утверждение об отсутствии работы комиссия сопоставила с договорами, литературными заказами и показаниями. Политические характеристики были проверены по времени возникновения: ранние сведения о поведении Бродского и его знакомствах переносились в дело о тунеядстве, хотя обвинение требовало установить обстоятельства, относящиеся к рассматриваемому периоду.

«…выводы суда […] не соответствуют фактическим обстоятельствам и опровергаются документами и показаниями свидетелей».

Вывод комиссии о судебной оценке занятости Бродского.

Комиссия отдельно проверила сведения о стихах и влиянии поэта на молодёжь. Большинство обвинительных свидетелей Бродского не знало и его стихов не читало. При этом свидетели защиты говорили о произведениях, с которыми были знакомы, и о работе, которую могли оценить по профессии. Такой порядок отбора и использования показаний объяснял, почему защита настаивала на новом рассмотрении.

Проверка установила также партийное участие в подготовке дела, смену общественного обвинителя, обстоятельства обсуждения защитников в писательской организации. Получился подробный ответ на довод, будто речь шла об обычной борьбе с человеком, который не хотел работать. Дело было подготовлено при участии нескольких местных учреждений, а представленные суду сведения о литературном труде были отвергнуты.

Возражения ленинградского руководства

Комиссия встретилась с Толстиковым, первым секретарём горкома Георгием Поповым, другими партийными руководителями, начальником ленинградского управления КГБ Владимиром Шумиловым и представителями прокуратуры. Они продолжали считать признание Бродского тунеядцем правильным. В итоговой докладной точно зафиксирован мотив отказа от реабилитации: опасение реакции общественности и ущерба репутации учреждений, которые поддержали дело.

«…это может вызвать нежелательную реакцию со стороны общественности, полагающей решение суда правильным, и дискредитирует ленинградские административные органы и общественные организации».

Позиция ленинградских руководителей, изложенная комиссией 7 декабря 1964 года.

Они допускали досрочное освобождение при двух условиях: хорошее поведение в месте поселения и проживание после освобождения вне Ленинграда. Такая формула сохраняла представление о правомерности исходного наказания. Отмена решения по причине его незаконности означала бы признание ошибки суда, прокуратуры и тех, кто заранее одобрил преследование; досрочное освобождение можно было объяснять исправлением высланного.

Хорошая характеристика уже существовала. Директор совхоза «Даниловский» 13 октября 1964 года сообщил, что Бродский добросовестно работает и не нарушает дисциплину; ему разрешили десятидневный отпуск к родителям. Это обстоятельство облегчало подготовку решения об освобождении, но переводило внимание с исходной законности высылки на поведение поэта в ссылке.

В проектах прокурорского протеста сохранились обе возможности. Один вариант требовал отменить постановление и прекратить дело; другой — изменить постановление и досрочно освободить Бродского. В отправленном протесте была принята вторая формула, а частное определение против свидетелей предлагалось отменить как необоснованное. Документы показывают конкретный юридический выбор, от которого зависел смысл будущего решения.

Поруки писателей и январский отказ суда

Даниил Гранин в 2009 году. Его письмо Руденко использовалось при подготовке протеста.

5 января 1965 года первый заместитель генерального прокурора Михаил Маляров направил протест в Ленинградский городской суд. Он ссылался на положительную характеристику Бродского в совхозе и на ходатайство писателей о передаче им поэта на поруки. В приложениях значились дело в одном томе, письмо Чуковского и других на двух листах и характеристика на одном листе.

«Группа членов Союза советских писателей — К. Чуковский, К. Паустовский, А. Ахматова и другие обратились в органы прокуратуры с просьбой о передаче Бродского им на поруки».

Протест Малярова от 5 января 1965 года.

Поруки давали освобождению приемлемое для властей объяснение: авторитетные писатели брали на себя ответственность за дальнейшее поведение молодого литератора. При этом протест отдельно оспаривал судебные претензии к Грудининой, Эткинду и Адмони. В нём подчёркивалось, что они оценивали переводы, опубликованные в печати, и выражали своё мнение; оснований наказывать их за это не было.

16 января президиум Ленинградского городского суда отклонил протест и сохранил прежнее постановление. Это произошло уже после итоговой проверки и после формального обращения руководства союзной прокуратуры. Для защитников означало необходимость продолжать добиваться пересмотра в следующей инстанции.

13 февраля Маляров сообщил Президиуму Верховного Совета СССР об отказе Ленгорсуда и подготовке нового протеста. 15 февраля протест поступил в Верховный суд РСФСР; тогда предлагалось сократить срок до одного года. К концу августа, когда этот срок давно истёк, формулировку изменили на сокращение до фактически отбытого. На протесте сохранилась соответствующая помета Шарутина от 31 августа.

Последовательность решений объясняет длительность кампании. Положительная для Бродского проверка и поддержка влиятельных писателей ещё требовали судебного решения, а первый протест был отвергнут. Защитники продолжали направлять обращения, пока поэт оставался в Архангельской области.

Международная огласка и зарубежные обращения

От записи суда к читателям стихов

5 мая 1964 года парижская «Русская мысль» напечатала справку о деле и два стихотворения Бродского. Почти полный рассказ о судебных заседаниях вышел в немецкой «Die Zeit» 26 июня и 3 июля; вслед за ним появились другие переводы. По реконструкции Морева, справку передавали через Александра Гинзбурга, сотрудника американского посольства Пола Секлоча и Глеба Струве. Путь самой судебной записи в немецкую редакцию остаётся неизвестным. К лету в зарубежной печати, таким образом, обращались уже и краткие сообщения о высылке, и подробные вопросы, ответы и свидетельские выступления, записанные Вигдоровой.

Вигдорова опасалась бесконтрольного распространения записи и последствий публикации за границей. Сначала она пыталась добиться вмешательства советской печати и учреждений; копии текста сопровождали обращения к людям, способным повлиять на дело. По мере передачи машинописи круг получателей расширялся. Автор записи рисковала потерять контроль над тем, кто и когда её напечатает, а иностранная публикация могла обернуться новыми обвинениями против защитников. Международная огласка складывалась из отдельных передач и редакционных решений, в то время как Вигдорова продолжала добиваться пересмотра внутри страны.

Зарубежный читатель знакомился сначала с процессом, а уже через него — со стихами. Публикация вопроса о праве называться поэтом создавала интерес к тому, что именно пишет обвиняемый. Это помогало распространению текстов, но одновременно связывало литературную репутацию с политической биографией. Бродский позднее не хотел, чтобы первое заслоняло второе: общественная поддержка спасала конкретного человека, однако сам поэт стремился к оценке по стихам.

Английский перевод записи напечатал «The New Leader» 31 августа 1964 года, а «Encounter» — в сентябрьском номере. Русский текст вошёл в четвёртый выпуск нью-йоркского альманаха «Воздушные пути» в 1965 году. Немецкая газетная публикация, английские журнальные версии и русский альманах знакомили с делом разные литературные круги. В центре этих публикаций находились реплики из зала суда, свидетельства о переводах и спор о праве Бродского заниматься поэзией. Одновременно со стихами распространялся текст, резко расходившийся по тону и содержанию с ленинградским фельетоном.

Первая книга и разногласие с автором

Первый сборник Бродского «Стихотворения и поэмы». США, 1965 год.

В марте 1965 года в США вышли «Стихотворения и поэмы» Бродского. Издание подготовили без его непосредственного участия; составителем и автором предисловия под именем Георгий Стуков был Глеб Струве. История книги связана с помощью поэту: самиздатские тексты сохраняли, переправляли за границу, делали доступными новой аудитории. Однако спасение произведений от забвения не обеспечивало авторского контроля над составом сборника.

Вернувшись из ссылки, Бродский получил первую зарубежную книгу и был недоволен подбором ранних стихов, ошибками и опечатками. Джордж Клайн вспоминал, что раздражение сочеталось с радостью от самого появления тома. За время, прошедшее с написания включённых произведений, автор изменился и уже иначе оценивал собственную работу. Составители стремились познакомить мир с преследуемым поэтом, а он увидел под своим именем закреплённый в печати ранний этап, который считал пройденным. Первый книжный успех оказался связан с конкретным издательским конфликтом — о составе сборника и участии автора в подготовке текста.

Спор вокруг первого сборника затронул самостоятельность Бродского как автора. В условиях высылки зарубежные доброжелатели собирали доступные им тексты и распоряжались их печатной судьбой без обычной редакционной работы с поэтом. Позднее предметом разногласия станет уже книга о самом судебном деле: Эткинд стремился сохранить свидетельства о беззаконии, а Бродский возражал против постоянного возвращения к политической биографии. В обоих случаях общественная известность, возникшая во время преследования, сопровождалась борьбой за то, какие произведения и события будут представлять его читателю.

Обращения за рубежом и письмо Сартра

Анастас Микоян. Портрет 1938 года. В августе 1965 года Сартр адресовал ему письмо как председателю Президиума Верховного Совета СССР.

Международная известность процесса возникала благодаря распространению записи суда, газетным публикациям и личным связям писателей. Зарубежные обращения поступали в советские учреждения и включались в официальное рассмотрение. Один из конкретных примеров — письмо американского профессора Чарльза Е. Вингенбаха. 2 декабря 1964 года Янис Калнберзин от имени Президиума Верховного Совета СССР направил связанное с ним обращение в прокуратуру с просьбой проверить дело в порядке надзора.

12 декабря Маляров ответил, что дело уже проверено по поручению отдела ЦК; в Президиум Верховного Совета передали и итоговую справку комиссии. Эта переписка связывает зарубежное ходатайство с работой высшего советского учреждения. Она также показывает, что адресаты писем и исполнители проверки были разными: обращение могло прийти в Президиум, а проверять обстоятельства должна была прокуратура.

17 августа 1965 года Жан-Поль Сартр написал Анастасу Микояну в защиту Бродского. На следующий день Алексей Сурков переслал письмо адресату и направил копию секретарю ЦК Петру Демичеву. Сопроводительная записка закрепила участие Суркова как посредника между французским писателем и советским руководством. Обращение поступило в последние недели перед заседанием Верховного суда РСФСР 4 сентября. Оно дополнило более ранние ходатайства советских литераторов и зарубежных писательских организаций, уже рассматривавшиеся в Президиуме Верховного Совета и прокуратуре.

«До настоящего времени я отказывался это сделать, но молчать становится столь же трудно, как и отвечать».

Сартр — о предложениях публично высказаться по делу Бродского, 17 августа 1965 года.

Письмо было отправлено незадолго до сентябрьского решения, когда прокурорский протест уже несколько месяцев находился в Верховном суде РСФСР. Хронология связывает зарубежное давление с последней стадией кампании; сама подготовка пересмотра началась раньше — осенью 1964 года, а первый протест был внесён в январе 1965-го. Освобождение стало завершением продолжительной борьбы, в которой участвовали советские и зарубежные защитники.

Лев Копелев и переписка двух Верховных судов

23 июля 1965 года исполняющий обязанности председателя Верховного суда СССР В. Куликов направил председателю Верховного суда РСФСР письмо Льва Копелева по делу Бродского. Он просил рассмотреть обращение и сообщить о решении Копелеву и союзному Верховному суду. В тот же день заместитель начальника канцелярии Ю. Виноградов уведомил заявителя о передаче письма.

«Ваше письмо по делу Бродского И. А. направлено на рассмотрение в Верховный Суд РСФСР».

Уведомление Копелеву от 23 июля 1965 года, № 01-64.

Дальнейшие бумаги относятся к обмену сведениями между судами. В отметке Виноградова от 7 октября указано, что дело рассмотрено 4 сентября, наказание сокращено до отбытого срока и Бродский освобождён из места отбытия наказания 23 сентября. 11 октября Верховный суд РСФСР направил Виноградову копию определения по его телефонному запросу; письмо № 78-Д5пр-26 подписала В. Остроухова.

Копелев получил уведомление Верховного суда СССР 23 июля 1965 года; после сентябрьского решения переписка продолжилась. В октябре канцелярия союзного суда запрашивала результат рассмотрения, а определение пересылали из Верховного суда РСФСР. В служебной отметке Юрия Виноградова от 7 октября указано освобождение Бродского 23 сентября. Письмо Веры Остроуховой от 11 октября сопровождало отправку судебного акта. Обращение писателя, движение дела между двумя верховными судами и исполнение решения оставили несколько последовательных документов с разными датами и адресатами.

Освобождение и возвращение в 1965 году

Решение 4 сентября: успех и пределы пересмотра

Заключительный лист определения Верховного суда РСФСР от 4 сентября 1965 года: сокращение срока и отмена частного определения против свидетелей.

Верховный суд РСФСР рассмотрел дело в составе председательствующей В. М. Остроуховой и членов коллегии П. Н. Кузнецова и А. Е. Меркушова. Протест поддерживал помощник генерального прокурора Л. Н. Седов, ранее участвовавший в проверке. Суд сократил срок высылки с пяти лет до одного года и пяти месяцев.

«Постановление народного суда Дзержинского района города Ленинграда от 13 марта 1964 года в отношении Бродского Иосифа Александровича изменить, сократить ему срок высылки с пяти лет до одного года и пяти месяцев».

Резолютивная часть определения 4 сентября 1965 года.

Мотивировка представляла решение как смягчение наказания: учитывались молодость Бродского, первое совершение вменённых ему действий и сведения экспертизы. Суд пришёл к выводу, что назначать максимальный срок не требовалось. Поэтому юридический результат 1965 года состоял в сокращении высылки, хотя комиссия ранее обосновала гораздо более широкий вывод — отсутствие достаточных законных оснований для самого применения указа.

В отношении свидетелей решение было иным. Суд признал, что Грудинина, Эткинд и Адмони высказывали личное профессиональное мнение о переводах, опубликованных в печати. Статья 321 УПК допускала частное определение по поводу неправильного поведения или нарушения общественного долга; в рассматриваемом случае коллегия таких оснований не усмотрела. Частное определение и постановление президиума Ленгорсуда были отменены.

«По данному же делу этих условий не имеется».

Верховный суд РСФСР — об основаниях для частного определения против свидетелей.

Фрида Вигдорова до этого решения не дожила: она умерла 7 августа 1965 года. Её запись продолжала распространяться, а собранные защитниками сведения оставались частью истории пересмотра. Освобождение поэта и отмена судебного осуждения свидетелей завершили основной этап кампании. Вопрос о полной отмене постановления о высылке был решён значительно позднее, при пересмотре 1989 года.

Сентябрь–октябрь 1965 года

Профсоюзный билет Иосифа Бродского. Ленинград, 1965 год.

Освобождение не означало немедленного восстановления всех обычных условий жизни. В сентябре Бродский приехал сначала в Москву, встречался с друзьями, посетил Лидию Чуковскую и могилу Вигдоровой. Затем предстояло обеспечить возможность постоянно жить и работать в Ленинграде. Продолжение помощи приняло менее заметную, но практически важную форму: нужен был признанный учреждениями профессиональный статус.

26 октября 1965 года при содействии Корнея Чуковского и Бориса Вахтина Бродского приняли в профгруппу писателей при Ленинградском отделении Союза писателей. Заявление и профсоюзный билет сохранились и представлены в музейной публикации. Профгруппа объединяла литераторов, ещё не принятых в сам Союз; Бродский получил официальное подтверждение своей профессиональной принадлежности. После суда, на котором его занятие поэзией и переводами было поставлено под сомнение, оформление этого статуса имело прямое практическое значение для работы с редакциями и защиты от повторного обвинения в тунеядстве.

Заявление о приёме Бродского в профгруппу писателей. Осень 1965 года.

В заявлении от имени Бродского указывалось, что с 1962 года он в течение трёх лет работал в качестве поэта-переводчика и опубликовал ряд произведений; список работ был обозначен как приложение. Просьба о приёме в профгруппу опиралась на литературную работу, начатую ещё до ареста.⁠

Решение 4 сентября и вступление в профгруппу решали разные задачи. Первое прекращало дальнейшее отбывание назначенного срока; второе помогало существовать после освобождения. Ни одно из них не означало полной отмены прежнего постановления. Поэтому конец основной кампании был одновременно началом приспособления к положению, при котором поэт оставался в стране, получал отдельные литературные заказы, но ещё не был оправдан по самому основанию преследования.

Шостакович: помощь с пропиской и личная встреча

По рассказу Ирины Шостакович, переданному Еленой Петрушанской, родители Бродского обращались к композитору и после освобождения сына: возникли затруднения с его пропиской в родительской квартире. Шостакович ходатайствовал перед Василием Толстиковым; вопрос в итоге разрешился положительно. Это пример продолжения защиты за пределами судебного дела. Даже возвращение домой требовало вмешательства человека с общественным положением и доступом к руководству.

Бродский рассказывал, что после возвращения посетил Шостаковича в ленинградской больнице; встречу относят предположительно к ноябрю 1965 года. Он пришёл поблагодарить за помощь с пропиской. В позднем воспоминании поэт описывал визит как неловкий: признательность композитору не сопровождалась близким знакомством, а разговор остался довольно поверхностным. Бродский сдержанно отзывался о музыке Шостаковича и не представлял встречу началом дружбы. Эпизод сохранился в его рассказе именно как личный визит к человеку, который помог решить насущную проблему после ссылки.

К началу кампании Шостакович и Бродский близко знакомы не были. В хлопотах использовались связи Ахматовой и контакты с семьёй поэта; композитор располагал возможностью обращаться к руководителям, от которых зависело административное решение. После отмены оставшейся части срока вопрос о ленинградской прописке вновь потребовал такого вмешательства. В этой истории заступничество продолжалось уже вне судебных инстанций: вернувшемуся человеку нужно было закрепить право жить в родном городе. Посещение больницы стало ответом Бродского на эту конкретную помощь.

Ахматова: оценка осенью 1965 года

Отношение Ахматовой не сводилось к состраданию преследуемому. Она продолжала обсуждать с Бродским стихи и воспринимать его как самостоятельного поэта. В записи 11 сентября 1965 года сохранилась её исключительно высокая оценка прочитанного им стихотворения «Народ», названного ею «Гимном народу». Ахматова выделила и нравственную сторону произведения: отсутствие озлобления после пережитого. Следовательно, опыт ссылки в её понимании был не только поводом для помощи, но и событием литературного взросления.

Общение продолжалось и после возвращения. 1 января 1966 года Бродский навестил Ахматову в Боткинской больнице, привёз письма из Ленинграда. Она записала, что встреча была весёлой и лёгкой. В хронологии Валентины Полухиной приведено и воспоминание Давида Маркиша о её радости при появлении Бродского. Это свидетельства сохранённой личной связи, а не только публичного покровительства.

Ахматова умерла 5 марта 1966 года, через несколько месяцев после возвращения Бродского. Последние прижизненные эпизоды их отношений относятся к чтению стихов, болезни Ахматовой и посещениям в больнице. Она успела увидеть его свободным и продолжала высоко оценивать его поэзию. Эмиграция 1972 года, Нобелевская премия и публичные споры о процессе пришлись уже на последующие десятилетия, когда её собственный голос в этих отношениях сменился воспоминаниями ученика и свидетельствами окружения.

В Нобелевской лекции 1987 года Бродский поставил Ахматову в ряд поэтов, определивших его становление, рядом с Мандельштамом, Цветаевой, Фростом и Оденом. Он говорил о долге перед их творчеством и о чувстве ответственности за собственную речь. Ахматова присутствовала в этом выступлении прежде всего как поэтический учитель. Память о её участии в защите входила в более широкую историю литературной преемственности: в 1960-е годы она поддерживала молодого автора, а в момент высшего международного признания он публично назвал её среди главных предшественников.

Отношения с защитниками в 1965–1972 годах

Корней Чуковский: защита и критические суждения

2 июля 1965 года Корней Чуковский подписал телеграмму Микояну и дал деньги на её отправление. В дневнике того же дня он, однако, выразил несогласие с высокой оценкой поэзии Бродского, включённой в обращение. Подпись была действием в пользу освобождения человека, стихи которого не отвечали его собственному вкусу. Позднее Чуковский участвовал и в устройстве Бродского в писательскую профгруппу. Эти хлопоты продолжались при сохранении эстетических разногласий и личного раздражения, особенно заметного в дневниковой записи января 1966 года.

После встречи 6 января 1966 года Чуковский описал Бродского как самоуверенного человека, а стихи — как сумбурные, хотя и не бездарные. Он усомнился в глубине его знания английской поэзии и записал: «Меня за мои хлопоты о нем он не поблагодарил». Одновременно дневник отмечает приятные стороны собеседника и его почтительное отношение к Ахматовой. Это сложная, местами резкая характеристика, а не единое обвинительное заключение.

Недовольство в записи 6 января 1966 года имело вполне определённый предмет: самоуверенное поведение молодого поэта, сумбурность его стихов и отсутствие благодарности за хлопоты. Чуковский одновременно признавал, что стихи не лишены таланта. Его ожидания от встречи и от человеческого ответа на помощь оказались обмануты. В 1965 году он добивался возвращения Бродского и его профессионального устройства, а после возвращения оставил резкую частную оценку человека, которому помогал. В дневнике рядом оказались история деятельного заступничества и разочарование личным общением.

Лидия Чуковская: от обязанности помочь к личному контакту

У Лидии Чуковской отношения развивались иначе. В дневниковой записи 14 июля 1969 года она оглянулась на несколько этапов знакомства: первоначальная взаимная отдалённость, понимание его поведения на суде, затем более глубокое знакомство с поэзией. Визиты после ссылки ей некоторое время казались исполнением обязанности благодарности. К лету 1969 года она почувствовала уже личный контакт и радость от встреч.

Чуковская различала благодарность за спасение, признание таланта и человеческую близость. В 1969 году она отметила сближение, но дальнейшие события снова осложнили отношения.

31 мая 1972 года Бродский приехал прощаться с Чуковской в Переделкино. Она надеялась, что он вернётся; он также говорил о возвращении через год или полтора. Запись этой встречи показывает восприятие отъезда в тот момент, когда его дальнейшие последствия ещё не были известны. Ни защитница, ни поэт не описывали разлуку как заранее окончательную.

Грудинина: сохранённая связь перед отъездом

Для отношений с Натальей Грудининой существует конкретное свидетельство мая 1972 года. Перед отъездом Бродский подарил ей оттиск публикации своих стихов в «Russian Literature Triquarterly». Дарственная надпись от 27 мая соединяла признание прежней помощи с шутливым обозначением своего нового положения. Он назвал себя её «подзащитным, подопечным», а затем поэтом и путешественником. Это сохранившийся акт личной благодарности через семь лет после освобождения, а не поздняя реконструкция по чужим рассказам.

Вступительный очерк к сборнику Грудининой связывает историю защиты с её деятельным чувством справедливости. Её участие не закончило все политические разногласия с Бродским и не превратило их в людей одинаковых убеждений. Но надпись не согласуется с предположением о полном разрыве сразу после ссылки. В 1972 году поэт по-прежнему признавал её роль в своей судьбе.

Связь с Грудининой сохранилась до отъезда Бродского. Его надпись 27 мая 1972 года возвращала адресата к их общему прошлому — отношениям наставницы, защитницы и подопечного. Грудинина и позднее участвовала в заступничестве: её биографический очерк отмечает хлопоты за Эткинда, подвергшегося преследованию в 1974 году. Люди, вместе выступившие в суде 1964 года, вновь оказались связаны необходимостью помощи одному из участников. В этом продолжении прежнее сотрудничество сохранялось через личные обращения и поддержку коллег, переживавших потерю работы и давление властей.

Эткинд: профессиональное признание до эмиграции

Отношение Ефима Эткинда можно проследить по дарственным надписям на книгах. В декабре 1963 года он желал Бродскому успеха в поэзии и переводе. 28 декабря 1970 года, даря «Мастерство перевода», уже поставил его рядом с авторами, разобранными в статье «Четыре мастера», — Ахматовой, Цветаевой, Самойловым и Мартыновым. Формула «Пятому мастеру» свидетельствовала о возросшей профессиональной оценке.

Между показаниями Эткинда на суде и дарственной надписью 1970 года лежало шесть лет литературной работы Бродского. В 1964-м филолог защищал квалификацию переводчика и право молодого автора продолжать занятия; к 1970-му признал в нём уже сложившегося мастера. Обращение «Пятому мастеру» включало его в личный ряд крупнейших поэтов Эткинда. Последующее несогласие вокруг книги о процессе возникло после этого признания и касалось прежде всего отношения к биографии преследуемого. Профессиональный интерес защитника перерос первоначальное свидетельство о добросовестном труде.

Эткинд также поддерживал публикацию переводов, дававших Бродскому заработок. В заявлении 1974 года он прямо подтвердил это и не отрёкся от выступления на суде. Таким образом, его участие охватывало и юридическую защиту, и повседневную профессиональную помощь, и последующее осмысление поэзии. Разногласие о книге процесса возникло на фоне этой длительной связи.

Новое давление в конце 1960-х годов

Сохранение профессионального статуса не исключало новых опасений. В дневнике Чуковской за июль 1969 года приезд Бродского в Москву связан с угрозой вовлечения его в очередное ленинградское дело. Исследование Глеба Морева относит запись к преследованию его знакомого Сергея Славинского. Таким образом, позднейшее сближение с Чуковской происходило не на фоне окончательно завершённой истории, а при сохранявшейся потребности в поддержке.

После ссылки Бродский продолжал искать возможность выпустить сборник в СССР. Морев описывает издательские попытки, посредничество официальных литераторов и вмешательство партийного руководства. Переводческие заказы давали отдельные заработки, тогда как собственная книга не выходила. К концу 1960-х он уже печатался за границей, но в Ленинграде по-прежнему нуждался в людях, готовых вести переговоры с редакциями и поддерживать его профессиональное положение. Освобождение от принудительной жизни в Норенской так и не открыло обычного пути к советскому книжному изданию.

Отъезд в 1972 году и новые формы помощи

Почему освобождение не обеспечило спокойной жизни

Между ссылкой и эмиграцией Бродский сохранял возможность писать и выполнять переводы, но его положение не стало обычным положением печатающегося советского поэта. Отдельные стихи появлялись в ленинградских изданиях 1966–1967 годов; основная часть произведений находила читателя в машинописи и за рубежом. Нобелевская биографическая справка впоследствии также отмечала это расхождение между ограниченным присутствием в советской печати и зарубежным распространением.

Поэтому последствия кампании были двойственными. Она добилась прекращения конкретного наказания и сохранения возможности литературной работы в СССР, но не устранила цензурных ограничений и конфликта с государственными учреждениями. Поддержка переводчиков и друзей решала часть практических задач. Она не давала постоянной гарантии от нового давления и не обеспечивала публикации книги стихов на родине.

В мае 1972 года отъезд был ускорен властями. В изложении событий, оставленном Бродским, после вызова в ОВИР 10 мая ему предложили в кратчайший срок подать документы; затем столь же быстро выдали разрешение. Исследование Глеба Морева сопоставляет этот рассказ с другими свидетельствами и показывает, что инициатива немедленного оформления исходила не от поэта. В то же время обстоятельства, предшествовавшие административному решению, оставляли место для споров о посредниках и мотивах.

4 июня 1972 года Бродский покинул СССР. Его отъезду предшествовали вызов в ОВИР и требование быстро решить вопрос об эмиграции. Семь лет, прошедших после возвращения из Архангельской области, он прожил в Ленинграде, писал и переводил, но так и не получил устойчивой возможности выпускать собственные книги в советской печати. Теперь место ссылки сменилось вынужденным отъездом за границу, а круг необходимой помощи — устройством новой жизни. Часть прежних знакомств и международных литературных связей оказалась востребована уже в этих обстоятельствах.

Профферы и устройство в Мичиганском университете

После отъезда решающей практической помощью стало участие Карла и Эллендеи Профферов. Они были знакомы с Бродским до его эмиграции и издавали русскую литературу в «Ардисе». Карл предложил возможность работы в Мичиганском университете. История университета называет и других участников устройства: заведующий славянским отделением Бенджамин Столц добивался оформления въезда и разрешения на работу. Помощь получила конкретное продолжение в назначении и преподавании, начавшемся осенью 1972 года.

Так изменился характер заступничества. В 1964–1965 годах нужно было оспаривать обвинение, добиваться освобождения и передавать книги в ссылку. В 1972-м требовались место работы, документы и новая профессиональная среда. Известность процесса облегчала знакомство с Бродским, но сама по себе не заменяла этих действий. Профферы переводили литературную солидарность в устойчивую возможность зарабатывать и продолжать работу после изгнания.

Бродский впоследствии публично признавал значение этой помощи. На вечере памяти Карла Проффера в Нью-Йоркской публичной библиотеке 1 апреля 1985 года он говорил о друге и издателе. Сотрудничество с «Ардисом» продолжалось и после первоначального устройства в Америке: издательство выпускало его книги. Это пример связи с помощниками, которая не исчерпалась кризисным эпизодом и не сводилась к формальному долгу благодарности.

Оден, Клайн и литературная поддержка

Ещё в Европе Бродский получил помощь Уистена Хью Одена. В июне 1972 года при участии Проффера состоялась их встреча в Кирхштеттене под Веной. Оден помогал войти в международную литературную среду; в том же месяце Бродский участвовал в лондонском поэтическом фестивале. Однако отношения строились не только вокруг биографии преследуемого. В собственных воспоминаниях Бродский выделял разговоры о стихах и точность оденовских литературных оценок.

Джордж Клайн познакомился с историей суда через зарубежную публикацию записи Вигдоровой, затем встречался с Бродским и переводил его произведения. В 1973 году вышла английская книга избранных стихов с предисловием Одена. Этот путь показывает, как внимание к преследованию переходило в длительную работу с поэзией: читателя, потрясённого записью суда, сменял переводчик, занятый конкретными текстами. Международная известность приобретала собственное литературное содержание.

Таким образом, после 1965 года круг поддержки не оставался неизменным списком подписантов. Часть ранних заступников умерла, другие продолжали помогать; появлялись переводчики, издатели и университетские коллеги. Связывать всю эту работу с одной непрерывной организацией было бы неточно. Существовала преемственность людей, личных связей и способов помощи, но задачи менялись вместе с положением самого Бродского.

Интервью 1972 года и разочарование защитников в 1973-м

Что сказал Бродский Майклу Скэммелу

Одно из первых больших интервью после отъезда Бродский дал Майклу Скэммелу; оно появилось в «Index on Censorship» осенью–зимой 1972 года. На вопросы о причинах осуждения и досрочного освобождения поэт отвечал, что не знает их. Ответы, однако, не исчерпывались двумя словами. Он рассуждал о человеке с независимым внутренним миром, который становится чужеродным для окружающего общества, и о политическом значении, которое его жизнь приобрела помимо его воли.

Гражданскую активность он описывал как занятие, которое ему скучно, и предпочитал сосредоточение писателя на собственной работе. При этом в ответе о Солженицыне допускал, что его общественные действия положительно влияют на ситуацию. Следовательно, полное интервью не является ни прямым отречением от друзей, ни выражением солидарности с их способом действия. Оно демонстрирует принципиальную дистанцию Бродского от роли общественного борца.

Для людей, добивавшихся его освобождения, самым болезненным становилось отсутствие признанного ими объяснения: за результатом стояли конкретные имена, письма и полтора года усилий. В ответах поэта эта работа не получила соответствующего места. Так возникло разногласие о самом смысле пережитого: где Бродский подчёркивал независимость частного человека, участники кампании видели также результат общественной солидарности.

Запись Чуковской 1 июля 1973 года

Когда интервью дошло до Москвы, Чуковская восприняла его крайне резко. 1 июля 1973 года она кратко воспроизвела вопросы о заключении и освобождении и ответы о незнании причин. Её итоговая формула была: «Предал нас всех». Далее она перечислила Вигдорову, Ахматову, Копелевых, Гнедина, Маршака, Корнея Чуковского, Нику Глен и себя. Это прямое свидетельство её обиды и нравственного осуждения, существенно меняющее картину по сравнению с одним лишь тёплым прощанием мая 1972 года.

Чуковская восприняла интервью как несправедливое умаление усилий людей, боровшихся за Бродского. Её возмутило сочетание признания незнания причин освобождения с пренебрежительным отношением к гражданской активности. В дневниковом перечне заступников рядом стояли умершие и живые, литераторы и люди, организовывавшие повседневную помощь. Слова «Предал нас всех» передавали ощущение личного и нравственного отступничества от пережитой совместной борьбы. После тёплого прощания 1972 года это была резкая перемена в оценке именно его публичного поведения за границей.

Письмо Копелева и Орловой Бёллям

Близкое по времени критическое свидетельство содержится в письме Льва Копелева и Раисы Орловой Аннемари и Генриху Бёллю, написанном 6–10 июня 1973 года. Авторы подчёркивали значение помощи Бёлля людям в СССР и среди прочего говорили, что Бродский получил возможность в безопасности высказывать в Америке «все глупости, что придут ему в голову». Это не нейтральная справка, а раздражённое суждение людей, прежде активно участвовавших в его защите.

Морев предположительно связывает письмо Копелева и Орловой с тем же интервью Скаммеллу. Сами авторы в приведённой фразе конкретную беседу не назвали: они резко отозвались о публичных словах Бродского и о том, как он пользуется обретённой свободой. Письмо написано 6–10 июня 1973 года, за несколько недель до дневниковой записи Чуковской. В обоих случаях прежние защитники обращались уже к поведению поэта в эмиграции. Дословное выражение Копелевых сохранилось в их переписке с Аннемари и Генрихом Бёллями; отождествление его непосредственного повода предложено исследователем.

В том же письме Копелев и Орлова продолжали говорить о необходимости помощи преследуемым. Их раздражение на Бродского не означало отказа от принципа заступничества. Более того, возможность поэта свободно высказываться была включена в перечень результатов такой помощи, пусть и с горькой оговоркой о содержании сказанного. Письмо соединяет признание ценности достигнутой свободы с резким неодобрением того, как один из её получателей ею пользуется.

Последствия для защитников: 1974 год

Дело Эткинда

Преследование Ефима Эткинда в 1974 году показало, что участие в защите Бродского продолжало иметь политические последствия и через десять лет после процесса. «Хроника текущих событий» передала материалы его проработки: ему ставили в вину близость с Бродским, выступление в суде, помощь с публикацией переводов, а также рецензию на предисловие Михаила Хейфеца к самиздатскому собранию произведений поэта. Эти обвинения соединялись с претензиями к отношениям с Солженицыным и другим проявлениям независимой позиции.

Эткинд в заявлении для печати от 3 мая не отрёкся от прежнего поведения. Он подтвердил, что выступал свидетелем по делу Бродского и помогал молодому поэту публиковать переводы, дававшие средства к существованию. Эта позиция документально отвечает на вопрос о его отношении к собственной защите после последующих событий: через десять лет он продолжал признавать помощь правильной и не пытался представить её ошибкой или результатом заблуждения.

В 1974 году Эткинд потерял работу и возможность прежней профессиональной деятельности. В перечне политических претензий были его отношения с Бродским и хранение рукописей Солженицына. Выступление в защиту поэта на суде продолжало преследовать его десять лет спустя, уже вместе с другими эпизодами помощи независимым авторам. 16 октября 1974 года Эткинд уехал из СССР. В предисловии к изданию его переписки эти обвинения названы среди наиболее тяжёлых обстоятельств, приведших к отстранению от преподавания и эмиграции.

Чуковская и продолжение публичной защиты других людей

Лидия Чуковская также не вернулась после дела Бродского к исключительно частной литературной работе. Она выступала против новых преследований, в том числе в связи с делом Синявского и Даниэля. Владимир Корнилов, предваряя публикацию её дневника, связывал эти выступления с опытом совместного сопротивления беззаконию. Это оценка участника, а не утверждение, будто вся дальнейшая правозащитная деятельность произошла только из одного дела.

9 января 1974 года Чуковскую исключили из Союза писателей. Справка заместителя заведующего Отделом культуры ЦК Александра Беляева от 15 января официально фиксировала принятое решение. Документ важен как свидетельство государственного осведомления о санкции, но не раскрывает всех мотивов её общественной работы. Позднейшее исключение не было судебным продолжением дела Бродского: оно относилось к её дальнейшим выступлениям и конфликту с писательским руководством.

Эткинд и Чуковская столкнулись с новыми репрессиями спустя почти десятилетие после освобождения Бродского. Его дело прямо фигурировало среди обвинений против Эткинда; у Чуковской защита поэта была одним из звеньев многолетней общественной деятельности и открытых выступлений. В 1974 году один лишился преподавательской работы и покинул страну, другую исключили из Союза писателей. Их дальнейшие судьбы продолжили историю конфликта с учреждениями, способными лишать литератора профессионального положения. Участники кампании теперь сами нуждались в поддержке и праве продолжать работу.

Международное признание и возвращение истории процесса

Нобелевская премия 1987 года

В 1987 году Бродскому присудили Нобелевскую премию по литературе. Официальная формулировка и сообщение Шведской академии характеризовали его литературное творчество, мысль и поэтический язык. Академия рассматривала его как поэта и эссеиста, связанного с русской традицией и одновременно обновляющего её. Поэтому премия не может служить документальным подтверждением распространённого объяснения, будто его наградили за судимость или эмиграцию.

Награда, однако, вновь усилила интерес к истории преследования. Для ранних защитников и хранителей документов она делала особенно заметным контраст между официальным отрицанием поэта в 1964 году и его мировым литературным признанием. Но более поздний успех не был условием правоты защиты. Для отмены незаконного решения не требовалось, чтобы обвиняемый через двадцать лет оказался Нобелевским лауреатом.

В Нобелевской лекции Бродский выразил предпочтение частного существования общественной роли и назвал поэтических предшественников — Ахматову, Мандельштама, Цветаеву, Фроста и Одена. Представляя себя международной аудитории, он выстроил литературную родословную и говорил о языке, эстетическом выборе и ответственности писателя. Центральное место в этом самоописании занимали произведения и их воздействие на человека. Такая расстановка акцентов продолжала его многолетнее сопротивление известности, основанной преимущественно на судебном преследовании и политическом положении автора.

Книга Эткинда: память защитника и воля поэта

В 1988 году в Лондоне вышла книга Ефима Эткинда «Процесс Иосифа Бродского». Французское издание того же года включало представление и комментарии Эткинда и предисловие Элен Каррер д’Анкосс. Национальная библиотека Франции описывает его как издание о процессе 1964 года. Это было возвращение к делу со стороны человека, который не только изучал документы, но и сам давал показания в защиту обвиняемого.

Книга сохраняла смысл заступничества и свидетельствовала против прежнего преследования. Но Бродский не хотел её выхода. Для него очередное подробное воспроизведение суда закрепляло связь между ценностью стихов и биографией жертвы. Таким образом, возникло реальное разногласие между бывшим подзащитным и защитником: один настаивал на самостоятельности литературы, другой считал необходимым удержать в публичной памяти опыт беззакония и сопротивления.

Эткинд возвращал читателю обстоятельства преследования и выступления людей, защищавших Бродского в 1964 году. Сам поэт стремился освободить восприятие своих стихов от постоянного соседства с судебной биографией. Между ними возник спор о предмете литературного разговора и о праве свидетеля вновь печатать пережитую историю. Издание защитника сохраняло обвинительный смысл по отношению к советскому суду, а возражения Бродского были направлены против превращения этой истории в главный ключ к его творчеству. Прежняя общая борьба получила продолжение в конфликте о её публичной памяти.

Парижское выступление 11 января 1990 года

Разногласие прозвучало публично на вечере в Высшей нормальной школе в Париже 11 января 1990 года. Отвечая на вопрос о книге Эткинда, Бродский заявил, что такой подход сводит литературу к политической полемике. Он затронул и другую сторону темы — сосредоточенность на причинённом зле, которая, по его мнению, подчиняет ему дальнейшую жизнь. Возражение было адресовано книге о процессе и способу объяснять автора через преследование. В зале обсуждалась уже биография Нобелевского лауреата, а причиной резкого ответа оставался суд, состоявшийся двадцать шесть лет назад.

Публикационная история ответа сама стала частью спора. Виктор Лупан, передававший вопросы и ответы, рассказывал, что в сокращённой публикации сохранили отметку об аплодисментах именно рядом с выпадом против книги. В результате создавалось впечатление, будто зал особенно поддержал атаку на Эткинда. По рассказу Лупана, это вызвало обиду, и он напечатал более точную запись. Таким образом, значение имела не только реплика, но и её редакционная подача.

Для Эткинда процесс был событием собственной жизни: он выступал свидетелем, получил взыскание в писательской организации и вновь столкнулся с обвинениями из-за помощи Бродскому в 1974 году. Поэтому книга сохраняла и его личный опыт сопротивления. Бродский, напротив, воспринимал очередное издание судебной истории как навязывание ему роли политической жертвы. Парижский ответ сделал это расхождение открытым и болезненным. Ранее выраженное Эткиндом признание поэтического мастерства сосуществовало теперь с несогласием бывшего подзащитного по поводу содержания и самого замысла книги о суде.

Поздний спор о Вигдоровой и благодарности

Рассказ Бродского и возражения очевидцев

В «Диалогах с Иосифом Бродским» Соломона Волкова поэт признавал аккуратность записи Вигдоровой, но говорил, что она охватила только небольшую часть процесса: журналистку, по его словам, быстро вывели из зала. В этом рассказе полнота записи оказывалась ограничена временем её присутствия. Утверждение вызвало возражения дочери Вигдоровой Александры Раскиной и других очевидцев. Спор затронул центральный документ кампании: именно по записанным Вигдоровой репликам о суде узнали друзья поэта, советские адресаты обращений и зарубежные читатели.

Александра Раскина утверждала, что её мать оставалась на обоих заседаниях от начала до конца. В подтверждение она привела свидетельство присутствовавшего в суде Якова Гордина и рассказ Игоря Ефимова о сверке записи перед отправкой за границу. По её объяснению, Бродский мог спутать эпизоды удаления других слушателей с угрозами, обращёнными к Вигдоровой. В изложении Раскиной угрозы не привели к исполнению: журналистка продолжила записывать вопросы, ответы и выступления свидетелей. Именно фактическое присутствие на всём протяжении заседаний стало предметом её возражения Волкову и Бродскому.

Ефимов вспоминал совместную работу над записью уже после заседаний: текст сверяли перед передачей за рубеж. Гордин подтверждал присутствие Вигдоровой в суде. Эти свидетельства связывают её судебные тетради с последующей машинописью и иностранными публикациями. В позднем рассказе Бродского, напротив, сохранился образ быстро удалённой журналистки. Раскина оспаривала эту конкретную версию, поскольку она меняла представление и о полноте документа, и о выполненной матерью работе. Её возражение было частью защиты авторства и обстоятельств создания текста, ставшего главным публичным свидетельством процесса.

Как возникло обвинение в неблагодарности

Недовольство поздними высказываниями Бродского было связано с тем, что уменьшение значения записи воспринималось и как уменьшение подвига её автора. Вигдорова умерла до освобождения поэта и уже не могла участвовать в споре. Для её близких было существенно восстановить не только точность обстоятельств суда, но и масштаб её действий: поездки, письма, риск, работу над записью и помощь в ссылке.

В беседе с Ириной Чайковской в 2013 году Волков защищал своё решение включать в «Диалоги» резкие и неудобные реплики. Он возражал против изображения отношений известных людей как непременно гармоничных. В споре о Вигдоровой для него существенным было право передать слова собеседника, даже когда они расходятся с почтительной публичной версией. Раскина сосредоточилась на другом — на ошибке в обстоятельствах присутствия матери в зале и на её последствиях для памяти о записи. Полемика шла одновременно о точности воспоминания Бродского и об ответственности публикатора его разговоров.

Наталья Иванова в интервью 2020 года связала поздние резкости Бродского с болезненным отношением к напоминаниям о суде. По её объяснению, поэт воспринимал благодарность как личное чувство и сопротивлялся её публичному востребованию. Иванова говорила об авторе, который стремился выйти из закреплённого за ним образа преследуемого и сам определять, какие события составляют его литературную биографию. В этой трактовке конфликт возникал между внутренней памятью о помощи и общественным ожиданием признательности; родственники Вигдоровой при этом добивались восстановления конкретных обстоятельств её работы.

Фотография Вигдоровой и сохранение личной памяти

Фотография Вигдоровой сохранялась в ленинградском жилище Бродского. Позднее современники видели её в его американском кабинете; музейная публикация связывает этот снимок с рабочим пространством поэта. Память о заступнице сопровождала его и после смены страны, языка повседневного общения и литературного положения. Так рядом с резкими словами, опубликованными Волковым, сохранилось вещественное свидетельство личного присутствия Вигдоровой в его жизни. Для близких журналистки спор шёл о том, насколько точно это присутствие передано в поздних рассказах и признано в публичной истории освобождения.

Пётр Крючков в статье «Всё есть» обратился к истории отношений Бродского с Лидией и Корнеем Чуковскими. Он поставил рядом дневниковые записи, письма и поздние интервью, в которых поэт с признательностью говорил о защитниках. В таком ряду сохранились и раздражение Чуковского, и изменение личной близости, и благодарная память. История, начавшаяся с хлопот об освобождении, продолжалась в неодинаковых по тону частных записях и публичных разговорах.

В поздней полемике выступили уже наследники и публикаторы памяти. Раскина восстанавливала работу матери, Гордин и Ефимов рассказывали о собственном участии, Волков объяснял редакционные решения при издании бесед. Крючков сопоставлял дневниковые записи Чуковских с признательными высказываниями Бродского в других интервью. У каждого из этих выступлений был свой адресат и повод. Непосредственные переживания 1960-х годов становились предметом новых споров о репутации поэта, долге перед спасавшими его людьми и достоверности известных рассказов о процессе.

Публичное возвращение документов и реабилитация

В СССР запись Вигдоровой смогла появиться в легальной печати только в конце 1988 года, в журнале «Огонёк» с вступлением Лидии Чуковской. Между процессом и этой публикацией прошло почти четверть века. Для советского читателя она возвращала не только историю самого Бродского, но и действия людей, чьи письма и выступления прежде либо замалчивались, либо изображались как проявление политической слепоты.

В 1989 году последовал полный пересмотр дела. В опубликованной Николаем Якимчуком беседе прокурор Александр Стуканов рассказывал о проверке, начатой прокуратурой Ленинграда в апреле. Материалы административного производства уже были уничтожены по истечении срока хранения; первоначально проверяющие располагали копией постановления. Они вновь установили, что Бродский выполнял литературную работу, а доказательства паразитического образа жизни отсутствовали.

По сообщению Стуканова, 26 июля 1989 года президиум Верховного суда РСФСР удовлетворил надзорный протест и прекратил дело за отсутствием состава административного правонарушения. В опубликованной беседе прокурор связал это решение с повторной проверкой занятий Бродского и отсутствием доказательств паразитического образа жизни. Сентябрьское определение 1965 года изменило только срок и отменило частное определение против свидетелей; пересмотр 1989 года устранил правовое основание высылки. Почти через четверть века дело завершилось тем результатом, которого защитники первоначально требовали в обращениях о незаконности преследования.

В предисловии к публикации «Памяти Фриды» Евгений Ефимов напомнил о молодом Бродском со сложным характером, которого защищали задолго до международного признания. Он возражал против рассказов, сводивших освобождение к одному письму или одному влиятельному посреднику. В центре его повествования были Вигдорова и её повседневные усилия: сбор сведений, поездки, разговоры, работа с записью суда. Посмертная слава спасённого человека меняла общественный масштаб истории, но Ефимов возвращал её к людям, действовавшим в 1963–1965 годах, когда исход хлопот оставался неизвестным.

Книга Чуковской о Вигдоровой вышла в 1997 году, уже после смерти автора. В ней сохранились обстоятельства их совместных хлопот и образ ближайшей подруги, для которой заступничество было постоянной практикой. Позднее издание вернуло в печать личную сторону кампании: переживания за высланного, обсуждения писем и поиски возможности помочь. Судебные и прокурорские бумаги фиксировали движение дела между учреждениями; Чуковская описывала ту же борьбу из круга людей, которые её вели. Память о Вигдоровой получила самостоятельное книжное продолжение через три десятилетия после её смерти.

Итоги и изменение оценок

Освобождение Бродского не привело к одинаковой оценке его дальнейшего поведения. Корней Чуковский критиковал стихи и самоуверенность; Лидия Чуковская сблизилась с поэтом к 1969 году, но в 1973-м резко осудила зарубежное интервью. Копелев и Орлова выразили сходное раздражение в частной переписке. Эткинд признал растущее мастерство Бродского и позднее вступил с ним в спор о книге, посвящённой процессу. Отношения развивались годами: конкретная помощь, литературное признание, личная обида и публичное несогласие возникали в разные моменты и по разным поводам.

Участник	Помощь и отношения после суда	Позднейшая оценка или разногласие
Корней Чуковский	Подписал телеграмму Микояну 2 июля 1965 года; содействовал вступлению Бродского в профгруппу 26 октября.	В дневнике возражал против высокой оценки стихов; 6 января 1966 года критиковал самоуверенность поэта и отсутствие благодарности за хлопоты.
Лидия Чуковская	После многолетних обращений и помощи в ссылке поддерживала личную связь; в июле 1969 года отметила сближение, 31 мая 1972-го тепло простилась перед отъездом.	1 июля 1973 года, прочитав интервью Скаммеллу, записала «Предал нас всех» и перечислила людей, чьи усилия сочла несправедливо умалёнными.
Наталья Грудинина	Выступила свидетелем о переводческом труде, понесла взыскание; связь сохранилась до эмиграции Бродского.	27 мая 1972 года получила от него дарственную надпись с признанием себя прежним подзащитным и подопечным. Позднее продолжала хлопотать за Эткинда.
Ефим Эткинд	Защищал в суде; к 1970 году поставил Бродского в свой ряд поэтических мастеров; в 1974-м вновь подтвердил участие в помощи.	Издал книгу о процессе в 1988 году. Бродский выступил против её замысла; 11 января 1990 года публично критиковал сведение литературы к политической биографии.
Лев Копелев и Раиса Орлова	Участвовали в обращениях, передаче книг и повседневной поддержке; сохраняли идею помощи преследуемым.	В письме Бёллям 6–10 июня 1973 года резко отозвались о публичных словах Бродского, связав достигнутую свободу с его возможностью говорить то, что они считали глупостями.
Фрида Вигдорова и Анна Ахматова	Вигдорова записала процесс и добивалась пересмотра до смерти 7 августа 1965 года. Ахматова поддерживала поэта во время ссылки и после возвращения.	Ахматова высоко оценила стихотворение «Народ» в сентябре 1965-го и умерла 5 марта 1966 года. Их участие принадлежит ранней истории кампании; поздние споры вели уже другие люди.

Поздние разногласия касались стихов, личных отношений, публичных высказываний и памяти о суде. В 1973 году особенно остро столкнулись опыт коллективного заступничества и заявленное Бродским предпочтение частного существования.

Кампания привела к сокращению срока высылки, возвращению Бродского в Ленинград и отмене судебного осуждения свидетелей. Издательские договоры, письма и запись Вигдоровой сохранили сведения о его литературном труде и действиях защитников. После освобождения помощь продолжилась в устройстве прописки, оформлении профессионального статуса и поиске издательских возможностей. Позднее прежние союзники вступили в болезненные споры о благодарности и политической роли писателя. Полный пересмотр 1989 года завершил юридическую историю, тогда как разногласия о личной памяти и образе поэта продолжались уже в книгах и публичной полемике.

Источники и литература

• Постановление о высылке, 13 марта 1964 года. Восемь листов судебного акта.
• Докладная комиссии, 7 декабря 1964 года. Полный текст в новой наборной копии с указанием архивного происхождения.
• Определение Верховного суда РСФСР, 4 сентября 1965 года. Пять листов судебного акта.
• Суд над Иосифом Бродским — обвинение, процесс, ранние материалы КГБ и итоговая оценка преследования.
• Борьба с тунеядством в СССР — предыстория, законодательство, статистика и пересмотр дел.

• Эткинд Е. Г. Процесс Иосифа Бродского. London: Overseas Publications Interchange, 1988.
• Чуковская Л. К. Из дневника. Воспоминания. М.: Время, 2014.
• Раскина А. А. Фрида Вигдорова и дело Бродского: мифы и реальность // Вигдорова Ф. А. Право записывать. М.: АСТ, 2017.
• Морев Г. Суд по указу // Звезда. 2023. № 9. С. 235–250.
• Морев Г. Порок славы // Знамя. 2024. № 6.
• Бёлль Г., Копелев Л. Переписка. 1962–1982. М., 2017.