Перейти к содержанию

Россия и Джунгарское ханство

Материал из Энциклопедия История. Главное
Россия и Джунгарское ханство
Историческая карта с речной сетью, крепостями и подписями областей.
Иртыш, Зайсан и соседние области на карте XVIII века.

Дипломатия, торговля, пограничные споры и переход населения между Россией и Джунгарским ханством.

Регион
Сибирь; Джунгария; Иртышское пограничье
Область
Дипломатическая и военная история
Период
Конец XVII века — 1750-е годы
Разновидность
Межгосударственные отношения

Россия и Джунгарское ханство в конце XVII — середине XVIII века поддерживали дипломатические и торговые отношения, спорили о пограничных землях и зависимом населении. Джунгарские правители искали военную поддержку против империи Цин и доступ к сибирским рынкам. Российское правительство стремилось закрепиться на Иртыше, обезопасить пограничные поселения и торговые пути, получить сведения о Центральной Азии и её рудных богатствах. Переговоры осложнялись разным пониманием принадлежности земель, податных обязанностей и условий покровительства.[1]

Посольства обсуждали обмен пленными и возвращение перебежчиков. Купцы доставляли сведения о дорогах и приготовлениях к войне; пограничные начальники решали, где разместить полки и чем кормить людей и лошадей. Жители спорных районов могли платить сборы обеим сторонам. Власть на границе зависела от решения этих повседневных вопросов наряду с договорённостями правителей.[2][3]

Гибель Джунгарского ханства в ходе цинского завоевания Центральной Азии изменила круг соседей России. В середине 1750-х годов российским дипломатам предстояло выяснить, кто распоряжается бывшими джунгарскими владениями и населением. Споры о людях, торговле и безопасности Сибири переходили в отношения с империей Цин.[4]

Пространство интересов и язык притязаний

Для обеих сторон Иртыш служил путём движения и рубежом, на котором сталкивались разные представления о власти. В переговорах 1719 года российский посланец И. Д. Чередов связывал строительство крепостей с поисками золота, серебра и меди, а также с развитием торговли. Он заявлял, что Иртыш принадлежит российскому государю, и требовал возврата захваченных людей и казённого имущества. Цэван-Рабдан, напротив, ссылался на пограничные отметки и считал, что русские вышли за согласованные пределы.[1]

Спор затрагивал не только участок для крепости. Джунгарский правитель обвинял сибирских начальников в задержании и ограблении посланцев и в переселении зависимых от него кыргызов и телеутов. Он жаловался, что очередной начальник объяснял случившееся распоряжениями предшественника. Российские переговорщики связывали мир с освобождением пленных, безопасностью торговли и признанием своих притязаний на речной путь. В таких условиях один и тот же поступок мог описываться как защита собственных людей или как вторжение в чужую область.[1]

Взаимные заявления о принадлежности Иртыша выражали притязания сторон. На практике власть на пограничье проявлялась в сборе податей, переселении людей, пропуске караванов и содержании гарнизонов. Питер Пердью в исследовании границ, карт и передвижений в Центральной Евразии связывает проведение границ с попытками государств контролировать пространство и мобильное население.[5]

Галдан и предложение похода к Албазину

В сентябре 1692 года Данчин-ноен-Кашка передал русскому представителю М. Юдину предложение Галдана о военной помощи против Китая. Джунгарская сторона предлагала содействовать возвращению Албазина. Обосновывая это предложение, собеседник Юдина утверждал, что спорная земля принадлежала монголам, а не китайскому государю.[6]

Галдан пытался связать борьбу с Цин с российскими интересами на Амуре и привлечь Россию к совместным действиям. Сохранившаяся запись передаёт это предложение; согласие российского правительства и осуществление похода к Албазину ею не подтверждаются.[6]

Крепости и спор о податях в начале XVIII века

Ещё до больших переговоров Петровского времени русско-джунгарские отношения обострялись из-за небольших укреплений и зависимого населения. В заявлении, переданном в Тобольск 20 апреля 1703 года, Цэван-Рабдан требовал выяснить, по чьему приказу русские построили острог на Кыштаке. Жителей районов под Кузнецком, Томском и Красноярском он объявлял людьми своих предков и собственными подданными. Строительство острога представлялось ему вмешательством в давно сложившиеся отношения власти и сбора платежей.[7]

Притязания на эти земли подкреплялись вооружёнными действиями. В августе 1710 года казаки рассказывали в Кузнецкой воеводской канцелярии об осаде Бикатунской крепости. По их показаниям, служилые люди «бились трои сутки, днем и ночью». Нападавшие подожгли башни и острог; защитники перебрались через протоку на остров. Они успели унести железную затинную пушку и бочку пороха, но оставили медную пушку в горящем укреплении.[8]

На пограничье крепости опирались на гарнизоны, орудия, запасы и помощь извне. Судьба Бикатунска показывает уязвимость небольшого укрепления: после трёх суток обороны защитникам пришлось спасаться на острове, унося часть вооружения и пороха.[8]

26 июля 1713 года сибирский губернатор М. П. Гагарин потребовал от Цэван-Рабдана прекратить сбор алмана — джунгарской подати — с барабинских татар. Губернатор называл их давними ясачными людьми российского государя, а взимание джунгарских платежей — обидой российской стороне. Там, где хунтайджи ссылался на власть своих предков, русская канцелярия приводила собственный довод о давности подданства. В дальнейшем этот конфликт повторялся в переговорах о двоеданцах, пленных и перебежчиках.[9]

Иртышские экспедиции и русские пленные

Замысел похода и осада Ямышева

22 мая 1714 года Пётр I приказал подполковнику Ивану Бухгольцу ехать в Тобольск, получить у губернатора Матвея Гагарина 1500 военных людей и построить крепость у Ямышевского озера. После зимовки следовало идти к Яркенду, сведения о золоте которого заинтересовали царя. На пути предписывалось создавать редуты для продовольственных складов и связи, разделённые шестью-семью днями перехода. Указ требовал овладеть Яркендом и укрепить его: «трудитца тот городок достать». Для экспедиции разрешалось отобрать пленных шведов, сведущих в инженерном деле, артиллерии и рудном промысле. Разведка месторождений входила в замысел вооружённого продвижения с постоянными опорными пунктами.[10]

Летом 1715 года отряд вышел из Тобольска; 1 октября достиг Ямышевского озера и приступил к устройству укрепления. По исследованию турецкого историка Мурата Озкана, экспедиция насчитывала около 3 тысяч человек. Цэван-Рабдан потребовал ухода русских со своей территории. Нападение джунгаров 9 февраля 1716 года удалось отбить, но осада и перехват продовольственного каравана поставили гарнизон в тяжёлое положение. Уменьшавшийся из-за болезней отряд лишался возможности продолжить поход. После переговоров Бухгольц распорядился уничтожить укрепление; 29 апреля русские начали отход вниз по Иртышу. В мае они устроили лагерь у устья Оми, где возникла Омская крепость. Поход к яркендскому золоту завершился отступлением, однако новое укрепление закрепило российское присутствие ниже по реке.[11]

Разведка 1719 года и поход Лихарева

Приказ от 18 января 1719 года поручал гвардии майору Ивану Лихареву продолжить разведку пути к Яркенду. В его команду включили выпускников Морской академии, геодезистов Ивана Захарова и Петра Чичагова. Подготовка заняла отдельный сезон: 24 июля 1719 года из Семипалатной крепости выступил разведывательный отряд капитана Андрея Урезова; в августе — начале сентября он обследовал Зайсан и нижнее течение Чёрного Иртыша.[12]

Сам Лихарев достиг Зайсана в конце июля 1720 года, затем поднялся по Чёрному Иртышу. После вооружённого столкновения с джунгарами он повернул обратно. На обратном пути была заложена Усть-Каменогорская крепость. Бородаев относит её основание к августу 1720 года, опираясь на выявленную им копию экспедиционной «Ведомости о пути»; прежнюю датировку 1719 годом, предложенную Е. А. Княжецкой, он отвергает. В октябре Лихарев вернулся в Тобольск. Крепость у выхода из гор закрепляла верхний конец российской цепи укреплений на Иртыше.[12]

Продвижение вверх по Иртышу соединяло поиски руд, строительство укреплений и дипломатические поручения. Именно так Чередов объяснял Цэван-Рабдану задачи майора И. М. Лихарева в 1719 году. Российский посланец настаивал, что экспедиция направлена не для войны, но одновременно защищал право строить крепости. Для джунгарского правителя такая оговорка не устраняла угрозы: укреплённый речной путь позволял России постоянно присутствовать в спорной области.[1]

Съёмки и сведения о Джунгарии

Походы дали материал для новых карт. Бородаев различает съёмку Иртыша и схематическое изображение внутренних областей Джунгарии по расспросам. Присутствие Усть-Каменогорской крепости на картах Чичагова служит ему основанием датировать их концом 1720 года.[12]

Питер Пердью рассматривает российскую, цинскую и джунгарскую картографию как часть соперничества государств. Съёмки должны были помогать движению войск, сбору податей и контролю над населением. При этом даже более точные карты сохраняли выборочность: показывали прежде всего то, что интересовало власть. В цинском атласе стратегически важные районы обследовали с участием иезуитов и местных помощников; области с недостаточными сведениями оставались незаполненными. В таком сопоставлении русские чертежи Иртыша позволяют увидеть, какие участки были непосредственно обследованы и какие сведения о соседях получены через посредников.[5]

Пленные и передача навыков

Ранее движение отряда И. Д. Бухгольца к Ямышеву уже закончилось столкновением и пленением российских служилых людей. В материалах посольства Унковского напечатаны показания бывшего драгуна Ильи Лычагина. Он рассказывал о службе в гренадерской роте Санкт-Петербургского полка, переходе к Ямышеву с Бухгольцем и нападении на людей, возвращавшихся с денежной казной. Сведения Лычагина соединяют историю экспедиции с судьбой отдельного солдата, для которого продвижение в степь обернулось длительным пленом.[13]

В опубликованном вместе с журналом «Экстракте о противностях, учиненных контайшиными людьми русским» перечислены пленные, захваченные при Ямышеве и в пути в 1716 году: офицеры, солдаты, драгуны, казаки, татары, торговые люди и женщины. Среди названных лиц находятся шведский пастор и штык-юнкер Ренат. Такие списки составлялись для предъявления претензий и возвращения людей; они показывают, насколько военное предприятие зависело от перевозки денег, припасов и сопровождавших её людей.[14]

Экстракт сообщает и о ремёслах, которые пленные развивали в Джунгарии: литье пушек и мортир, изготовлении сукна, обработке кожи. Христина, жена погибшего капитана Симса, обучала ханских дочерей и других девушек изготовлению золотых галунов. С захваченными людьми в ханство попадали навыки, необходимые двору, мастерским и войску. Возвращение пленных затрагивало поэтому и военную экономику Джунгарии.[14]

Исследование Лизы Хелльман, основанное на шведских свидетельствах о плене, дополняет российские дипломатические записи. Пленные участвовали в связях между Россией, Джунгарией и Цин как ремесленники и посредники; среди них были люди, владевшие картографическими навыками. Хелльман связывает эту передачу знаний с принудительным перемещением людей и использованием их труда джунгарским двором. В 1733 году Йохан Ренат и Бригитта Шерценфельдт покинули ханство вместе с возвращавшейся российской миссией полковника Угримова. Дипломатическая поездка стала и путём выхода из многолетнего плена.[15]

В последующих переговорах постоянно соединялись требования освободить пленных, вернуть казну и признать право на крепости. Для России они вытекали из продвижения вверх по Иртышу; для джунгарского правителя составляли спор о пределах российского присутствия. Поиски руд и устройство постоянных укреплений обсуждались вместе.[1][14]

Переговоры Цэван-Рабдана: помощь и покровительство

Требования 1719 года

В беседе с Чередовым Цэван-Рабдан не ограничился жалобами на крепости и сибирских начальников. Он просил защитить его от Китая и монгольских противников, сохранить сборы с зависимого населения и возвращать уходивших на российскую сторону людей. Предложение покровительства соединялось с требованием не разрушать собственные права джунгарского правителя.[1]

Российская сторона ссылалась на положение волжского калмыцкого хана Аюки как на возможный образец отношений. Джунгарский двор интересовала прежде всего практическая помощь: какие войска прибудут и чего Россия потребует взамен. Обсуждались безопасность ханства, его доходы и власть над подданными; общие слова о защите оставляли объём взаимных обязательств открытым.[1]

Просьба о двадцатитысячном войске

В письме сибирскому губернатору А. М. Черкасскому от 4 мая 1721 года Цэван-Рабдан просил прислать поздней осенью около 20 тысяч русских воинов вверх по Иртышу. Одновременно он предлагал решить без войны вопросы о людях, деньгах и лошадях. Масштаб запрошенной помощи показывает, что речь шла о значительном военном обязательстве, а не только о дипломатическом жесте.[16]

Двадцать тысяч воинов были запрошенной помощью, а не численностью состоявшейся экспедиции. В письме хунтайджи обозначил желательный масштаб, время и направление движения войска. Для исполнения проекта требовалось отдельное решение российского правительства о выступлении, снабжении и командовании.[16]

Ответ Петра I

19 ноября 1721 года Пётр I ответил Цэван-Рабдану письмом, в котором выражал готовность принять просьбу о защите и оборонять его подобно Аюке. Конкретные условия ещё предстояло согласовать с Черкасским или назначенным российским посланцем. Обещание покровительства открывало следующий этап переговоров.[17]

В издании письмо озаглавлено как грамота о приёме в подданство, но его условия оставались предметом переговоров. В 1724 году выяснилось, что джунгарский посланник не уполномочен решать вопрос о подданстве. Поэтому царское обещание защиты не даёт основания считать Джунгарию уже включённой в состав России.[17][18]

Посольство Ивана Унковского

Дорога и прибытие ко двору

Для переговоров с Цэван-Рабданом был направлен капитан от артиллерии Иван Унковский. По его отчёту, инструкцию он получил в Москве 19 января 1722 года, а выехал 25 февраля. В ставку хунтайджи посланник прибыл 17 ноября, царскую грамоту вручил 20 ноября, устные поручения изложил 3 декабря.[19]

Пребывание русского посольства при дворе затянулось. Унковский сообщал о надзоре за его людьми и ограничениях на общение. Сведения о намерениях хунтайджи он получал в официальных беседах, разговорах с приближёнными и наблюдениях за другими посланцами. Его отчёт отражает условия, в которых российский представитель пытался добиться ответа.[19]

Специалисты и речной транспорт

Сохранившаяся ведомость состава экспедиции показывает, что дипломатическая миссия имела технические задачи. В списке названы ученик геодезии Григорий Путилов, ученик инженерного дела Михаил Апушкин, кондуктор Андрей Готовцов, горные специалисты Павел Бривцын и Лаврентий Ескин. При посольстве предусматривались переводчики, кузнец Яков Таскин и фельдшер Иван Солеников. Эти назначения связывали переговоры с изучением местности, рудных ресурсов и путей сообщения.[20]

Для речного этапа в ведомости указаны четыре речных судна — дощаника, 60 солдат, два канонира, два фузилёра, барабанщик и начальствующие лица; рабочая команда судов насчитывала 92 человека. Ведомость описывает отправление и сопровождение миссии. Состав людей на речном пути, в сухопутном переходе и при ставке хунтайджи различался, поэтому ведомость не определяет число одновременно прибывших ко двору.[20]

Купцы при посольстве

Журнал Унковского позволяет увидеть, как рядом с официальной дипломатией действовала торговля. В январе 1723 года бухарские и ойратские торговцы приезжали к русским купцам. Ханские бухарские купчины Сатим и Нияс жаловались, что русские не хотят заключать сделки. Посланник отказался устанавливать условия продажи: «они в товарех своих вольны сами, а мне в том им указать не можно». Он передал и встречную претензию к высоким ценам на привезённые товары.[21]

Ханские купчины вели переговоры о ценах и представляли торговые интересы двора. Русские купцы распоряжались собственным товаром; Унковский отказался определять для них цены. Дипломатическое сопровождение не делало эти сделки казёнными поставками.[21]

Пределы достигнутого соглашения

По отчёту Унковского, Цэван-Рабдан допускал обсуждение разработки руд в верховьях Или, но отказывал в строительстве русских крепостей. Его позиция зависела и от изменений в отношениях с Цин после смерти императора Канси. Согласие по отдельному хозяйственному вопросу оставляло открытыми вопросы военной помощи и признания верховной власти России.[19]

Задержка с ответом стала самостоятельным предметом переговоров. 7 апреля 1723 года Унковский через Санджи-зайсана просил дать решение и отпустить посольство: шёл пятый месяц его пребывания при ставке. Российский представитель продолжал добиваться определённого ответа от хунтайджи.[21]

Посланник Доржи и вопрос о подданстве

В переговорах с канцлером Г. И. Головкиным 23 мая 1724 года джунгарский посланник Доржи просил поддерживать мир на границе, помогать против неприятелей и сохранять торговлю. На вопрос о подданстве он ответил, что соответствующего поручения не имеет. Его полномочия ограничивались переданными предложениями о помощи и отношениях с Россией.[18]

Доржи затронул и конкретные пограничные вопросы. Он просил вернуть двух калмыков из Тобольска и установить возвращение будущих беглецов; со своей стороны говорил об освобождении русских пленных. На вопросы о крепостях и рудниках посланник также не имел полного наказа. По его объяснению, прежнее разрешение искать руду было связано с ожиданием военной помощи.[18]

Джунгарская сторона рассчитывала получить защиту в обмен на отдельные уступки, сохранив собственное управление. Российский двор стремился определить политические обязательства, связанные с покровительством. Доржи не мог завершить обсуждение важнейших условий без нового поручения своего правителя.[17][18]

Торговля, пошлины и статус ханских купцов

К 1740-м годам торговые поездки джунгарских подданных стали предметом подробных межгосударственных требований. 29 декабря 1743 года Коллегия иностранных дел предъявила ойратским посланцам претензии к купцам, которые не допускали таможенного досмотра, уклонялись от пошлин и требовали корм для себя и лошадей. Российские власти возражали и против поездок в глубь Сибири, в том числе к Тобольску и Ирбиту.[22]

Коллегия предлагала сосредоточить торговлю в Ямышевской и Семипалатинской пограничных крепостях; для Ямышевской обсуждался беспошлинный порядок. Письменное соглашение можно было заключить лишь при наличии у посланцев соответствующих полномочий. Предлагаемый порядок ещё требовал согласования.[22]

Особую трудность создавал статус людей, называвших себя ханскими купчинами. В грамоте российской стороны 1745 года отмечалось, что приезжие предъявляют письма от имени правителя и объясняют поездку покупками для его личного обихода, но прибывают часто, с многочисленными спутниками и большими партиями товаров. Отсюда возникало требование отличать собственных закупщиков хана от остальных торговцев.[23]

Предлагалось выдавать таким купчинам заверенные ханской печатью письма с перечислением людей, товаров, лошадей и верблюдов. Российские власти требовали небольших свит и запрещения брать у местных жителей припасы без оплаты. Спор о торговле поэтому включал вопрос о дипломатических привилегиях: кто вправе требовать государственного содержания и на каком основании освобождать привезённый товар от обычных процедур.[23]

Военная тревога 1744 года

Усиление Сибирских линий

В 1744 году российское правительство связывало усиление сибирской обороны с угрозой со стороны Галдан-Цэрэна. Сенатское предписание Х. Х. Киндерману перечисляло джунгарские притязания на земли и зависимое население, требования убрать русские крепости и Колывано-Воскресенские медные заводы. Так российская канцелярия излагала предмет пограничного спора.[24]

2 октября Военная коллегия распорядилась направить в Сибирь три драгунских полка — Олонецкий, Луцкий и Вологодский — и два пехотных, Нашебургский и Ширванский. В приказе оговаривались ускоренное движение, артиллерийское имущество, боеприпасы, лошади, продовольствие и фураж. Распределение обязанностей между военными и сибирскими учреждениями было необходимо, чтобы приказ о переброске превратился в действительное усиление границы.[25]

Приказ определял состав предназначенных к переброске полков. Сроки их прибытия и действительная сила на Иртыше зависели от состояния частей после перехода, размещения и снабжения. Местные донесения конца года показывают, насколько эти условия могли изменить первоначальный замысел.[25][2]

Лёд, неурожай и недостаток фуража

В представлении от 10 декабря 1744 года командующие Иртышской и Тобольской линиями объясняли затруднения с переброской войск. Коменданты сообщали о неурожае: лишних запасов не было, мука, рожь, овёс и сено не продавались. Полковник Павлуцкий указывал, что покрытая льдом дорога мешает передвижению конницы. Размещение нескольких полков в верхнеиртышских крепостях грозило продовольственным кризисом.[2]

Одновременно полковник Зорин получил через бухарских, казахских и русских торговцев сведения, что в Джунгарии не видно военных приготовлений. Эти сообщения расходились с прежними слухами о нападении после замерзания Иртыша. Начальники предложили изменить размещение частей и расширить разведку; при пехотном полку предусматривались 271 казак для разведывательной службы. Они также требовали при первой возможности заготавливать продовольствие и фураж на три года.[2]

Местное командование сопоставляло слухи о нападении с новыми сведениями и состоянием крепостных запасов. Купеческая информация, лёд на дорогах и нехватка фуража влияли на решение о сосредоточении войск. В сравнительном исследовании мобилизации Китая, России и Монголии Пердью рассматривает снабжение и государственные ресурсы как ключ к объяснению возможностей армий. Донесения 1744 года раскрывают эти ограничения на сибирской границе.[26][2]

Двоеданцы, железо и власть над населением

Неурегулированность пограничья особенно ясно проявлялась в сборе платежей с населения. В рапорте кузнецкого воеводы Шапошникова, составленном после 28 августа 1745 года, говорилось о кондомских волостях, жители которых платили джунгарскому правителю алман железными котлами и таганами. Одновременно российская канцелярия считала их своим ясачным населением. Такие люди находились в поле притязаний двух властей.[3]

Киндерман распорядился по возможности скрытно препятствовать передаче джунгарам железных изделий. Кузнецкие власти предписали заменить их зверем или иными предметами. Потребность в железе объясняли строительством местных винных и пивных заводов; сами изделия предлагалось принимать в российскую казну по цене в зачёт ясака. В Кумандинскую волость направляли человека, который должен был тайно выяснить, чем джунгарский сборщик Дюрен собирал алман.[3]

Кузнецкие власти пытались перенаправить железо в российскую казну, изменить состав джунгарских сборов и получить сведения о работе чужого сборщика. Запрет касался котлов и таганов; платежи зверем и другим имуществом допускались. Ограничение вывоза железа сохраняло двойные податные обязательства населения.[3]

Дипломатия после военной тревоги

Грамота Елизаветы Петровны Галдан-Цэрэну от 18 октября 1745 года сочетала стремление решать территориальные споры переговорами с предложениями по пленным, беглецам и торговле. Российская императрица сообщала о приёме посольства ламы Даши, обещала отправить представителя и хороший доспех. Местным начальникам предписывалось не чинить обид приезжим; торговлю связывали с Ямышевской и Семипалатинской крепостями.[27]

В той же грамоте длительное пребывание посольства объяснялось поездкой из Москвы в Петербург и покупками для его нужд. Передвижение внутри России и практические дела участников затягивали миссию. Возвращение людей требовало распоряжений пограничным властям, а торговые договорённости — определения мест обмена и порядка пропуска.[27]

Военная подготовка, торговля и дипломатия продолжались одновременно. Усиление линии сочеталось с переговорами о дружественных отношениях; споры о крепостях, зависимом населении, пленных и сборах сохранялись. Письма правителей и донесения местных начальников показывают разные стороны одного пограничного конфликта.[22][2][3][27]

Россия и борьба за джунгарский престол

Даваци и Амурсана в расчётах российского правительства

К началу 1750-х годов междоусобицы в Джунгарии дали российским властям возможность воздействовать на отношения с ханством через претендентов на власть. Указ Коллегии иностранных дел И. И. Неплюеву от 31 августа 1752 года предписывал привлечь Даваци и Амурсану, находившихся у казахов. Даваци рассматривался в указе как возможный законный наследник джунгарских правителей. Это была оценка российской канцелярии, на которой она строила свой расчёт на будущие переговоры о спорных сибирских землях.[28]

Неплюеву и А. И. Тевкелеву поручалось склонить султана Аблая к содействию, используя казённые товары и обещания награды. К претендентам следовало направить опытного офицера с письмами на русском и калмыцком языках. Им обещали содержание и невыдачу джунгарскому правителю; Даваци разрешалось наедине внушить надежду, что в будущем обстоятельства позволят ему получить власть. Прибытие в Оренбург мыслилось как первый шаг: затем претендентов предполагалось отправить в Казань, дальше от опасной границы.[28]

Практическая сторона замысла была расписана подробно. Предусматривались одежда за казённый счёт и ежедневные кормовые деньги: нойонам по 50 копеек, их знатным спутникам по 20, служителям по 10. Одновременно требовались разведка и частые пограничные разъезды. Российское правительство учитывало, что приём противников действующего джунгарского правителя вместе со строительством новой линии от Омска к Звериной Голове может вызвать ответное нападение.[28]

Почему в Петербурге предпочитали слабого соседа

22 ноября 1753 года императорский указ Неплюеву обсуждал уже другую ситуацию: Даваци получил власть, а нойон Намки-Доржа, не желая ему подчиняться, откочевал со своими людьми. Оренбургские власти предлагали привлечь нового противника Даваци к Иртышу и использовать его для утверждения желательной России границы и защиты серебряных заводов. Центральная власть отвергла предложение о формальном покровительстве этому претенденту: оно могло разрушить прежние расчёты на расположение Даваци.[29]

В указе прямо сказано: «не без ползы, чтоб зенгорской народ пребывал в междоусобии». Если Намки-Доржа самостоятельно прикочует к Иртышу, предписывалось не давать ни разрешения, ни запрещения и смотреть на это «сквозь перстов», сохраняя предосторожность. Если же он сумеет дойти к Яику и попросит пропустить его к волжским калмыкам, переход разрешалось организовать отдельными партиями с казачьим сопровождением.[29]

Здесь проявлялись разные, иногда сталкивавшиеся интересы. Уход людей ослаблял Джунгарию, но мог усилить волжских калмыков. Помощь одному претенденту давала возможность влиять на будущего правителя, но грозила испортить отношения с победителем. Пограничная безопасность, защита заводов и удобная линия разграничения связывались с тем, кто сохранит власть и сколько людей останется у него в подчинении. Поэтому содержание указов менялось вместе с обстановкой внутри ханства.[28][29]

Приём беженцев и границы покровительства

Условия указа 1756 года

После цинского вторжения вопрос о покровительстве приобрёл массовый характер. К российским крепостям обращались зайсаны со своими людьми, рассчитывавшие избежать подчинения новым властям и вооружённых нападений. В указе Елизаветы Петровны Неплюеву от 27 января 1756 года были сведены сообщения о таких просьбах и возражения пограничных начальников. Последние указывали на малочисленность команд: не хватало людей одновременно охранять крепости, сопровождать переселенцев и отражать возможную погоню.[30]

Указ воспроизводил условие прежнего распоряжения: принимать отступающих под защиту можно там, где российские военные способны проводить их дальше и дать отпор преследователям. При отсутствии такой возможности предписывалось не допускать их за линии, стараясь обойтись без столкновения. Это делало предоставление покровительства зависимым от состояния войск и возможности организовать переселение.[30]

Центральная власть не одобрила постоянного размещения прибывающих у самой сибирской границы. Обсуждавшийся ранее путь за Иркутск к бурятам также был отвергнут из опасения, что цинские войска смогут захватить людей поблизости от Монголии. В итоге приём связывался с согласием переселиться на Волгу к торгутским калмыкам. Для привлечения переселенцев предполагалось использовать посланцев калмыцкого наместника Дондук-Даши: единоверцам и людям близкого происхождения ожидали большего доверия, чем русским пограничным командирам.[30]

Для российского правительства переселение имело и политический смысл. В указе отмечалось, что с Волги уйти обратно в Джунгарию будет практически невозможно; удаление людей от прежнего пограничья уменьшит основания для непосредственных претензий соседей. Приём давал защиту, но сопровождался требованием оставить места кочевий и двигаться на большое расстояние. Эти условия объясняют, почему просьба о российском покровительстве не всегда означала готовность выполнить российский план переселения.[30]

Омба, Болот и требование выдачи

Переход зависимого населения вызвал прямые споры с Цин. 20 мая 1757 года Коллегия иностранных дел приказала сибирскому губернатору В. А. Мятлеву не выдавать зайсана Омбу и его сына Болота. Цинская сторона требовала их как прежде принятых подданных, получивших особые знаки пожалования. Российская канцелярия признавала наличие такого требования, но распорядилась убрать обоих с границы.[31]

Удержание Омбы и Болота объясняли необходимостью разбирательства по их прежним действиям против российской стороны. Самим отцу и сыну следовало сообщить и другую причину: выдача могла подвергнуть их мучению у цинских властей. Отказ сопровождался дипломатическим обоснованием и распоряжением переместить семью с границы, где её присутствие усиливало спор о подданстве.[31]

Цена переселения

Перевозка больших групп на запад сопровождалась тяжёлыми потерями. Сенатский указ от 28 октября 1757 года передавал сведения о следовавшей к Оренбургу группе джунгар: в дороге умерли 557 мужчин и женщин, ещё 208 человек болели горячкой и лихорадкой. Сообщение описывает потери этого потока переселенцев; общей численности жертв в ханстве оно не определяет.[32]

По переданному в указе объяснению самих переселенцев, им не хватало привычной мясной пищи и одежды; выдаваемый провиант не соответствовал их обычному питанию, а поездка на телегах была непривычна. Документ свидетельствует и о наличии казённого снабжения, и о его недостаточности для людей в дороге. За административным решением о переводе на Волгу стояли болезни, нехватка подходящей пищи и распад привычного уклада.[32]

Амурсана и безопасность российских крепостей

В рапорте от 24 апреля 1757 года командующий Верхнеиртышской линией Риддер сообщал о посланцах Амурсаны, прибывших в Усть-Каменогорскую крепость 5 января. Зайсан Даба вёз письмо к российскому двору; зайсан Эрке участвовал в сопровождении. По их заявлению, Амурсана желал перейти под высочайшую протекцию. Между приездом посланцев и составлением рапорта прошло более трёх месяцев.[33]

Переговоры о покровительстве сопровождались требованиями охранять российские укрепления. Сенатский указ от 2 октября 1757 года предписывал крайнюю предосторожность в отношении Амурсаны и преследовавших казахов цинских войск. На случай нападения предусматривался вооружённый отпор для защиты российских подданных и уже принятых джунгар. Указ определял действия при угрозе, а не сообщал о состоявшемся нападении Амурсаны на русскую крепость.[34]

Сам Амурсана 28 июля 1757 года прибыл к Семипалатинской крепости. Через Ямышево и Тару его доставили в Тобольск, куда он приехал 20 августа. Оспа прервала попытку найти защиту в России: 21 сентября Амурсана умер. И. Я. Златкин приводит сообщение об этом поручика Захарова, приставленного к нему для ухода. Таким образом, дальнейшая переписка властей касалась уже судьбы его останков и отношений с преследовавшей его империей Цин.[35]

Цинское правительство потребовало выдать тело Амурсаны. 1 ноября 1757 года российские власти предписали сибирскому губернатору Ф. И. Соймонову отправить его в Селенгинск, чтобы представители Пекина могли удостовериться в смерти. 17 декабря тело отправили из Тобольска. Юнко Мияваки, рассматривая этот эпизод в истории падения Джунгарии, отмечает, что российская сторона разрешила осмотр, но отказала в выдаче тела. Спор о бывшем претенденте продолжился после его смерти и стал частью русско-цинских отношений.[35][36]

Война, бегство населения и конкурирующие требования подданства продолжали определять положение у российской границы. Прежняя двусторонняя дипломатия сменилась взаимодействием с цинскими начальниками, казахскими правителями, ойратскими претендентами и переселенцами. Вопросы о людях, торговле и крепостях сохранились, но единого джунгарского правительства, с которым можно было бы заключить общее соглашение, уже не существовало.[30][33][31][34]

После гибели ханства

Цинское завоевание изменило адресата российских пограничных требований. В инструкции В. Ф. Братищеву от 21 декабря 1756 года Коллегия иностранных дел поручала выяснить положение джунгар и их земель: кто управляет оставшимся населением, где находятся перешедшие под власть Цин и каково действительное положение бывшего джунгарского правителя Даваци. Формулировки инструкции показывают, что полученные в России известия ещё требовали проверки.[4]

Братищев должен был собирать сведения о войсках, отношении цинских властей к России и состоянии торговли. Исчезновение прежнего джунгарского центра власти меняло состав участников переговоров о безопасности, переселении людей и устройстве отношений в Центральной Азии.[4]

Источники и их прочтение

Основу сведений о переговорах и устройстве границы составляют российские дипломатические и военные документы: грамоты, записи бесед, распоряжения и донесения. Каждый вид источников раскрывает свою сторону событий. Просьбы показывают ожидания участников, приказы — решения центральной власти, местные рапорты — положение, о котором сообщали пограничные начальники. Их сопоставление помогает установить, какие намерения удалось осуществить.[16][25][2]

Журнал Унковского соединяет отчёт о переговорах с записями поездок, наблюдениями и ведомостями. Н. И. Веселовский включил в издание 1887 года предисловие и примечания, представляющие отдельный редакционный слой. В сборнике «Русско-джунгарские отношения» тексты снабжены датировками, заголовками и архивными обозначениями; отмечено, где публикуются копии и канцелярские записи слов джунгарских представителей.[19][6][18]

Даты российских документов XVIII века приведены по публикациям, в их календаре. Названия групп населения сохранены с учётом языка источников. Так, «бухарцами» в торговых сообщениях названы участники сибирско-центральноазиатских торговых связей. При определении их положения существенны место, занятие и отношения с властями; старые канцелярские обозначения не всегда совпадают с современными национальными определениями.[21][2][3]

См. также

Примечания

  1. ↑ 1,0 1,1 1,2 1,3 1,4 1,5 1,6 Запись переговоров посланца майора И. М. Лихарева И. Д. Чередова с джунгарским хунтайджи Цэван-Рабданом. 1719. Русско-джунгарские отношения (конец XVII — 60-е гг. XVIII в.). Документы и извлечения. Док. 12. РГАДА. Ф. Зюнгорские дела. Оп. 113. 1595–1736. Д. 1. Л. 19–20 об. Копия; электронная транскрипция.
  2. ↑ 2,0 2,1 2,2 2,3 2,4 2,5 2,6 2,7 Представление командующих войсками на Иртышской и Тобольской линиях. 10 декабря 1744. Русско-джунгарские отношения. Док. 70. ГАОО. Ф. Г. Е. Катанаева. Оп. 1. Д. 7. Л. 1–3. Копия; электронная транскрипция.
  3. ↑ 3,0 3,1 3,2 3,3 3,4 3,5 Из рапорта кузнецкого воеводы майора Шапошникова Х. Х. Киндерману о сборе алмана. После 28 августа 1745. Русско-джунгарские отношения. Док. 74. ГАОО. Ф. Военно-походная канцелярия Главного командира Сибирского корпуса. Оп. 1. Д. 7. Л. 20–21. Подлинник по обозначению издания; электронная транскрипция.
  4. ↑ 4,0 4,1 4,2 Инструкция В. Ф. Братищеву в связи с назначением курьером в Пекин. 21 декабря 1756. Русско-китайские отношения в XVIII веке. Документы и материалы. Т. VI: 1752–1765. М.: Памятники исторической мысли, 2011. Док. 15. § 11.
  5. ↑ 5,0 5,1 Peter C. Perdue. Boundaries, Maps, and Movement: Chinese, Russian, and Mongolian Empires in Early Modern Central Eurasia. The International History Review. 1998. Vol. 20, no. 2. P. 263–286. Здесь: p. 263–264, 270–277.
  6. ↑ 6,0 6,1 6,2 Заявление Данчин-ноена-Кашки М. Юдину. Сентябрь 1692. Русско-джунгарские отношения. Док. 4. АВПРИ. Ф. Сношения России с Китаем. Оп. 62/1. 1759. Д. 5. Л. 169 об.–170. Копия; электронная транскрипция. 1759 — дата архивного дела, не дата переговоров.
  7. ↑ Заявление Цэван-Рабдана тобольскому воеводе М. Я. Черкасскому. 20 апреля 1703. Русско-джунгарские отношения. Док. 5. АВПРИ. Ф. Зюнгорские дела. Оп. 113/1. 1739. Д. 1. Л. 280–281. Копия.
  8. ↑ 8,0 8,1 Показания казаков об осаде Бикатунской крепости. Август 1710. Русско-джунгарские отношения. Док. 8. АВПРИ. Ф. Зюнгорские дела. Оп. 113/1. 1731. Д. 2. Л. 66–66 об. Копия.
  9. ↑ Послание М. П. Гагарина Цэван-Рабдану о барабинских татарах. 26 июля 1713. Русско-джунгарские отношения. Док. 10. АВПРИ. Ф. Зюнгорские дела. Оп. 113/1. 1731. Д. 2. Л. 104–104 об. Копия.
  10. ↑ Указ Петра I И. Д. Бухгольцу. 22 мая 1714. Международные отношения в Центральной Азии. Док. 84. Пункты 1–5; электронная транскрипция. Публикации: Памятники сибирской истории XVIII века. Кн. 2, № 11. С. 36–37; ПСЗ-I. Т. V, № 2811. С. 105–106.
  11. ↑ Murat Özkan. Petro’nun Altın Düşleri: İvan Dmitrieviç Buhgolts’un Yarkend Keşif Seferi (1714–1716) [Золотые мечты Петра: Яркендская экспедиция Ивана Дмитриевича Бухгольца]. Hacettepe Üniversitesi Türkiyat Araştırmaları Dergisi. 2020. № 32. С. 187–202. Здесь: с. 195–199; проверен PDF, особенно с. 197–198.
  12. ↑ 12,0 12,1 12,2 В. Б. Бородаев. Российские военные экспедиции к истокам Иртыша в 1715–1720 гг. и создание карты Верхнего Прииртышья // Социально-экономические и этнокультурные процессы в Верхнем Прииртышье в XVII–XX веках. Новосибирск: Параллель, 2011. С. 12–17. Электронная авторская публикация; архивные документы цитируются по исследованию.
  13. ↑ И. С. Унковский. Показания Ильи Лычагина. Посольство к зюнгарскому хун-тайчжи Цэван Рабтану… СПб., 1887. С. 171–174.
  14. ↑ 14,0 14,1 14,2 Экстракт о противностях, учиненных контайшиными людьми русским. Приложение V к: Посольство к зюнгарскому хун-тайчжи Цэван Рабтану… / изд. Н. И. Веселовского. СПб., 1887. С. 229–232.
  15. ↑ Lisa Hellman. Enslaved in Dzungaria: what an eighteenth-century crocheting instructor can teach us about overland globalisation [В плену в Джунгарии: что история учительницы рукоделия XVIII века позволяет понять о сухопутной глобализации]. Journal of Global History. 2022. Vol. 17, no. 3. P. 374–393. Опубликовано онлайн 21 мая 2021. Здесь: разделы о пленных, картографии и возвращении; примеч. 82–93, 110. Выбранные фрагменты; CC BY 4.0.
  16. ↑ 16,0 16,1 16,2 Письмо Цэван-Рабдана А. М. Черкасскому. 4 мая 1721. Русско-джунгарские отношения. Док. 13. РГАДА. Ф. Правительствующий Сенат. Оп. 113. 1721–1735. Д. 56. Л. 22. Копия; электронная транскрипция.
  17. ↑ 17,0 17,1 17,2 Грамота Петра I Цэван-Рабдану. 19 ноября 1721. Русско-джунгарские отношения. Док. 14. В издании воспроизведена по: Посольство к зюнгарскому хун-тайчжи Цэван Рабтану… / изд. Н. И. Веселовского. СПб., 1887. С. XIX–XX; электронная транскрипция.
  18. ↑ 18,0 18,1 18,2 18,3 18,4 Заявление джунгарского посланника Доржи Г. И. Головкину. 23 мая 1724. Русско-джунгарские отношения. Док. 19. АВПРИ. Ф. Зюнгорские дела. Оп. 113/1. 1724–1725. Д. 2. Л. 18–19. Запись переговоров; электронная транскрипция.
  19. ↑ 19,0 19,1 19,2 19,3 И. С. Унковский. Отчёт о посольстве и начало путевого журнала. Посольство к зюнгарскому хун-тайчжи Цэван Рабтану капитана от артиллерии Ивана Унковского и путевой журнал его за 1722–1724 годы / изд. с предисловием и примечаниями Н. И. Веселовского. СПб.: тип. В. Киршбаума, 1887. С. 1–5; электронная транскрипция.
  20. ↑ 20,0 20,1 И. С. Унковский. Ведомости и материалы о составе посольства. Посольство к зюнгарскому хун-тайчжи Цэван Рабтану… СПб., 1887. С. 163–166; электронная транскрипция.
  21. ↑ 21,0 21,1 21,2 21,3 И. С. Унковский. Путевой журнал. Посольство к зюнгарскому хун-тайчжи Цэван Рабтану… СПб., 1887. С. 63–64, записи 12–23 января 1723; с. 79–80, запись 7 апреля 1723; электронная транскрипция.
  22. ↑ 22,0 22,1 22,2 Заявление Коллегии иностранных дел ойратским посланцам. 29 декабря 1743. Русско-джунгарские отношения. Док. 67. АВПРИ. Ф. Зюнгорские дела. Оп. 113/1. 1743. Д. 3. Л. 484–485. Подлинник по обозначению издания; электронная транскрипция.
  23. ↑ 23,0 23,1 Грамота Елизаветы Петровны Галдан-Цэрэну об ограничении торговли. 18 октября 1745. Русско-джунгарские отношения. Док. 76. ГАОО. Ф. Военно-походная канцелярия Главного командира Сибирского корпуса. Оп. 1. Д. 10. Л. 139–142 об. Копия. Здесь: заключительная часть, л. 142–142 об.; электронная транскрипция.
  24. ↑ Предписание Сената Х. Х. Киндерману. Не позднее 2 октября 1744. Русско-джунгарские отношения. Док. 68. ГАОРО. Ф. Оренбургская губернская канцелярия. Оп. 1. 1744–1745. Д. 6. Л. 127–127 об. Копия; электронная транскрипция.
  25. ↑ 25,0 25,1 25,2 Указ Военной коллегии бригадиру Юрлову. 2 октября 1744. Русско-джунгарские отношения. Док. 69. Здесь: начальные пункты о направлении и снабжении полков, л. 2–4; электронная транскрипция.
  26. ↑ Peter C. Perdue. Military Mobilization in Seventeenth and Eighteenth-Century China, Russia, and Mongolia. Modern Asian Studies. 1996. Vol. 30, no. 4. P. 757–793. Здесь: p. 757–759, 767–768, 776–781; использованы выбранные фрагменты.
  27. ↑ 27,0 27,1 27,2 Грамота Елизаветы Петровны Галдан-Цэрэну. 18 октября 1745. Русско-джунгарские отношения. Док. 77. АВПРИ. Ф. Зюнгорские дела. Оп. 113/1. 1745. Д. 4. Л. 267–269. Копия; электронная транскрипция.
  28. ↑ 28,0 28,1 28,2 28,3 Указ Коллегии иностранных дел И. И. Неплюеву. 31 августа 1752. Русско-джунгарские отношения. Док. 104. РГАДА. Ф. Правительствующий Сенат. Оп. 113. Д. 1607. Л. 559–562 об. Копия. Здесь: пункты 1–5.
  29. ↑ 29,0 29,1 29,2 Указ Елизаветы Петровны И. И. Неплюеву о политике в отношении Джунгарии. 22 ноября 1753. Русско-джунгарские отношения. Док. 110. РГАДА. Ф. Правительствующий Сенат. Оп. 113. Д. 1607. Л. 639–640 об. Копия.
  30. ↑ 30,0 30,1 30,2 30,3 30,4 Указ Елизаветы Петровны И. И. Неплюеву об условиях приёма ойратов и алтайцев. 27 января 1756. Русско-джунгарские отношения. Док. 117. ГАОО. Ф. Г. Е. Катанаева. Оп. 1. Д. 38. Л. 1–6 об. Копия. Здесь: л. 3–6 об.
  31. ↑ 31,0 31,1 31,2 Указ Коллегии иностранных дел В. А. Мятлеву о невыдаче Омбы и Болота. 20 мая 1757. Русско-джунгарские отношения. Док. 141. АВПРИ. Ф. Сношения России с Китаем. Оп. 62/1. 1757. Д. 3. Л. 21–22. Копия.
  32. ↑ 32,0 32,1 Указ Сената Коллегии иностранных дел о болезнях переселенцев. 28 октября 1757. Русско-джунгарские отношения. Док. 149. АВПРИ. Ф. Зюнгорские дела. Оп. 113/1. 1755–1757. Д. 4. Л. 616–616 об. Копия.
  33. ↑ 33,0 33,1 Рапорт Риддера о посольстве Амурсаны. 24 апреля 1757. Русско-джунгарские отношения. Док. 140. АВПРИ. Ф. Зюнгорские дела. Оп. 113/1. 1757. Д. 3. Л. 105–105 об. Копия.
  34. ↑ 34,0 34,1 Указ Сената Коллегии иностранных дел об охране сибирских крепостей. 2 октября 1757. Русско-джунгарские отношения. Док. 148. АВПРИ. Ф. Зюнгорские дела. Оп. 113/1. 1755–1757. Д. 4. Л. 614 об. Подлинник по обозначению издания.
  35. ↑ 35,0 35,1 И. Я. Златкин. Русские архивные материалы об Амурсане // Филология и история монгольских народов. Памяти академика Бориса Яковлевича Владимирцова. М.: Издательство восточной литературы, 1958. Здесь: с. 310–313; электронная публикация. Архивная переписка цитируется по исследованию.
  36. ↑ Junko Miyawaki. The Khoyid chief Amursana in the fall of the Dzungars: The importance of the Oyirad family trees discovered in Kazan // Historical and Linguistic Interaction between Inner-Asia and Europe / ed. Á. Berta, E. Horváth. Szeged, 1997. P. 195–205. Здесь: p. 199; использован выбранный фрагмент.

Литература

Источник — https://wiki.histglav.ru/index.php?title=Россия_и_Джунгарское_ханство&oldid=14393