Советская разведка и предупреждения о нападении Германии на СССР (1940–1941)

Советская разведка и предупреждения о нападении Германии на СССР (1940–1941)

Ф. И. Голиков. Фотография, опубликованная в «Красной звезде» 5 июня 1940 года.

Получение, проверка и использование сведений о подготовке германского нападения на Советский Союз.

Тип

Разведка и военно-политические решения

Начало

1940 год

Окончание

22 июня 1941 года

Место

СССР; Германия; европейские государства; Япония; США

Советская разведка и предупреждения о нападении Германии на СССР в 1940–1941 годах — история получения и оценки сведений о подготовке войны, завершившейся вторжением германских войск 22 июня 1941 года. Донесения поступали из Берлина и других европейских столиц, из Токио, от военных атташе, зарубежных источников органов государственной безопасности, разведывательных отделов приграничных округов и пограничных войск. Информацию передавали также иностранные правительства. Она охватывала перемещение дивизий и авиации, строительство аэродромов, хозяйственную подготовку оккупации, отношения Германии с союзниками и предположительные сроки начала боевых действий. Сведения различались по происхождению и степени определённости: рядом с наблюдениями за военными перевозками находились пересказы разговоров, дипломатические оценки, извлечения из документов и прогнозы самих разведчиков.

К весне 1941 года возможная война с Германией уже составляла предмет советского стратегического планирования. Острота проблемы заключалась в оценке ближайших намерений противника: завершает ли Германия подготовку внезапного удара, добивается ли уступок угрозой войны, продолжит ли сначала борьбу против Великобритании. От ответа зависели сроки мобилизации, передвижения соединений, занятия оборонительных рубежей и рассредоточения авиации. Сама по себе осведомлённость об опасности ещё не определяла, какие именно меры и в какой день будут приказаны войскам. Советские штабные разработки, действующие распоряжения и донесения разведки отражают разные стороны этой истории.

Предупреждения становились особенно настойчивыми в июне. Берлинские источники НКГБ сообщили о завершении приготовлений; направленное Меркуловым Сталину сообщение от 17 июня сохранило резолюцию, в которой Сталин назвал источник из штаба германской авиации дезинформатором. Вместе с тем по другим документам прослеживаются запросы о проверке сведений, обмен между ведомствами и подготовительные военные мероприятия. Ночная директива 21–22 июня уже прямо допускала внезапное нападение в течение 22–23 июня и требовала боевой готовности. В Западном особом военном округе на передававшем её документе отмечены получение в 01:45 и отправление армиям в 02:25–02:35 22 июня. Между предупреждением и действиями войск оставалась цепь передачи и исполнения приказов.

Существенная часть вопроса о сроках связана с различием между германским планированием и советскими сведениями о нём. В директиве № 21 от 18 декабря 1940 года 15 мая было сроком окончания длительных приготовлений. Распоряжение от 10 июня 1941 года назначало днём начала операции 22 июня и ещё предусматривало процедуру возможного переноса. Между тем иностранные источники передавали майские даты, середину или вторую половину июня, ожидание ультиматума либо удар «в любое время». Эти сообщения характеризуют работу разведывательных каналов; действительное изменение германского решения устанавливается по германским приказам и документам планирования. История предупреждений включает и успехи добывания информации, и трудности её проверки, и ответственность за решения, принимавшиеся при нараставшей опасности.

Сбор сведений и прохождение сообщений

Разведывательные ведомства и их адресаты

Сведения о Германии собирали несколько советских учреждений с различными задачами и возможностями. Военная разведка изучала вооружённые силы, их организацию, размещение, оснащение и вероятное применение. В июле 1940 года её центральный орган был включён в состав Генерального штаба как Разведывательное управление; его возглавил Филипп Иванович Голиков, одновременно заместитель начальника Генштаба. До него военной разведкой руководил Иван Иосифович Проскуров. Помимо центрального аппарата и зарубежных военных атташе, действовали разведывательные отделы штабов военных округов. Именно через округа проходила значительная часть сведений о ближайшем приграничье: расположении частей, железнодорожных перевозках и происходивших непосредственно перед фронтом изменениях.

Внешняя разведка органов государственной безопасности до февраля 1941 года находилась в НКВД, затем — в выделенном из него НКГБ. Новый наркомат был создан 3 февраля; его возглавил Всеволод Николаевич Меркулов. Зарубежная разведывательная работа относилась к 1-му управлению Павла Михайловича Фитина. Сохранение пограничных войск в системе НКВД означало, что донесения из пограничной полосы и сообщения зарубежной резидентуры могли идти в Москву разными ведомственными путями. В документах одного периода поэтому одновременно фигурируют НКВД и НКГБ: такое соседство соответствует устройству аппарата весной 1941 года.

В 1-м управлении НКГБ работа разделялась по территориальным направлениям. Первый отдел ведал Германией; четвёртый — в том числе Францией, Швейцарией и Финляндией; пятый — Италией, Румынией, Венгрией и другими странами Юго-Восточной Европы. В Берлине резидентурой руководил Амаяк Захарович Кобулов, «Захар»; в Лондоне — Анатолий Вениаминович Горский, «Вадим». В центральном аппарате германское направление возглавлял Павел Матвеевич Журавлёв, четвёртый отдел — Борис Аркадьевич Рыбкин. Такое устройство обеспечивало поступление сведений о германских приготовлениях и действиях союзников из нескольких столиц.

В сборе информации участвовали военно-морские атташе. В берлинском обзоре Деканозова от 21 мая отражены беседы советского морского атташе Воронцова со шведским и американскими военно-морскими представителями. Они обсуждали полёт Гесса и возможность германо-британского мира. Различные оценки собеседников поступали в дипломатический обзор и затем могли представляться высшим адресатам. Морской дипломатический канал таким образом дополнял сведения сухопутной разведки и внешней разведки органов госбезопасности.

Дипломатический канал объединял советские представительства и НКИД во главе с Вячеславом Михайловичем Молотовым. Послы и полпреды передавали собственные оценки и результаты бесед; через них же иностранные правительства могли официально или конфиденциально предупреждать Москву. Примером служит разговор заместителя государственного секретаря США Самнера Уэллеса с советским послом Константином Александровичем Уманским 1 марта 1941 года. Американская телеграмма от 4 марта подтверждает передачу сообщения, первоначально предназначавшегося для вручения Молотову в Москве. Тем самым предупреждение было передано по дипломатической линии, без участия советской зарубежной агентурной сети в его добывании.

На высшем уровне документы направлялись Сталину, Молотову, Берии, наркому обороны, начальнику Генштаба и другим руководителям в соответствии с конкретной рассылкой. Так, обзор Разведуправления от 31 мая имел обширный перечень получателей, а на донесении о Финляндии от 15 июня Голиков отдельно распорядился сообщить данные Сталину, Молотову, Ворошилову, Жданову, Маленкову, наркому обороны и начальнику Генштаба. Список адресатов определялся содержанием и оформлением каждого документа.

Как сообщение проходило от источника до Москвы

За сведениями зарубежного источника стояла определённая возможность наблюдения: служба в учреждении, беседа с чиновником или офицером, доступ к документу. Резидентура передавала их в Центр с указанием псевдонимов и обстоятельств получения. Такая цепочка хорошо видна в декабрьском донесении «Метеора»: «Альта» сообщала данные через «Арийца», а в Москве потребовали установить конкретных информаторов и адресата предполагаемого приказа. По календарю берлинских сообщений прослеживаются как личные наблюдения, так и многоступенчатые пересказы.

Доставленную шифртелеграмму в Москве расшифровывали и регистрировали. Римский документ № 55 от 19 июня сохраняет на бланке получение 20 июня в 06:55, последующую запись о расшифровании и входящий штамп 1-го управления НКГБ. Исходящая дата относится к сообщению резидентуры, московские отметки — к его обработке в Центре. На полях находятся указание сообщить Тимошенко и отдельная отметка об учёте от 21 июня. Один лист таким образом соединяет содержание предупреждения и несколько стадий его движения.

В центральном аппарате сведения сопоставляли и готовили к использованию. На сообщениях Зорге имеются требования проверить конкретные детали и включить часть материала в специальное сообщение. На бухарестском донесении 28 мая Голиков поручил сотрудникам рассмотреть совпадающие данные совместно. Письмо Разведуправления в НКГБ от 21 мая перечисляло вопросы для дополнительной проверки — от номеров частей и штабов до маршрутов поездов и устройства аэродромов.

Для доклада высшему руководству оформлялись сопроводительная записка наркомата и приложение. В истории берлинского предупреждения исходное сообщение резидентуры датировано 16 июня; письмо Меркулова Сталину и Молотову — 17 июня; приложение заверено Фитиным. На сопроводительном листе сохранилась резолюция Сталина. Документы этой цепи показывают участие источников, резидентуры, разведывательного управления и наркома в подготовке одного материала для политического руководства.

Дальнейший путь зависел от характера сведений. Пограничные наблюдения становились сводками и дипломатическими протестами, военные данные — исходными оценками штабных расчётов. Получение, рассылка, личная резолюция и приказ войскам фиксировали разные действия. Это позволяет сопоставить информационную работу с практическими решениями: от требования уточнить номер корпуса до распоряжения рассредоточить авиацию перед рассветом 22 июня.

Германский замысел и сроки вторжения

Германское решение о войне и содержание директивы № 21

Германские документы планирования объясняют, что готовил противник, а советские донесения — какие сведения об этом удавалось получить. Директива № 21 от 18 декабря 1940 года ставила вооружённым силам задачу разгромить Советский Союз кратковременной кампанией ещё до окончания войны против Великобритании. Для сухопутной армии предусматривалось использование всех доступных соединений за вычетом необходимых для удержания оккупированных территорий. Военно-воздушные силы должны были обеспечить быстрое завершение наземных операций, сохранив защиту германской промышленности и действия против Великобритании; военно-морской флот продолжал сосредоточивать основные усилия против неё. Война на Востоке планировалась в условиях продолжающейся войны на Западе.

Общий замысел предусматривал уничтожение главных сил Красной армии в западной части СССР глубокими продвижениями танковых соединений. Отход боеспособных советских войск в глубину страны предполагалось предотвратить. Быстрое преследование должно было вывести германские войска на рубеж, за которым советская авиация уже не могла бы наносить удары по территории рейха. Конечная формула о барьере по линии Волга — Архангельск выражала масштаб наступательных намерений; промышленность Урала предполагалось при необходимости подавить авиацией. Подобные положения представляют собой цели германского командования, а не описание уже имевшихся у него возможностей или будущего действительного хода войны.

В оперативной части проводилось различие между северным и южным участками относительно Припятских болот. Севернее них намечались две группы армий. Сильное танковое и моторизованное наступление из района Варшавы должно было уничтожить советские силы в Белоруссии, после чего подвижные соединения могли развивать действия во взаимодействии с группировкой, наступавшей из Восточной Пруссии. Южнее Припяти ставилась задача разгромить советские войска на Украине до их отхода к Днепру. Для оценки советской осведомлённости здесь существенны именно соотношение направлений и роль подвижных группировок: общее знание о возможности войны ещё не раскрывало расположение решающих германских сил.

Финляндия и Румыния входили в директиву как предполагаемые участники военных действий. Финским войскам отводились прикрытие германского развёртывания на севере, сковывание советских сил и последующие действия, согласованные с германским наступлением. Северный театр охватывал также норвежское направление, Петсамо и коммуникации Советского Союза. Поэтому наблюдения за Финляндией, погрузкой германских войск и передвижениями в Лапландии имели значение для общей картины подготовки нападения. Региональная разведывательная задача была связана с общим германским планом, хотя сроки и условия операций на севере отличались от главного сухопутного наступления. Подготовка этого театра подробно рассматривается в статьях Военное сотрудничество Германии и Финляндии в 1940–1941 годах и Операция «Зильберфукс» (1941).

Для германского руководства сохранение тайны составляло часть плана. В директиве особо подчёркивалась необходимость скрыть наступательные намерения, ограничить круг посвящённых и представить подготовительные распоряжения в соответствующей секретной форме. На практике увеличение числа воинских эшелонов, аэродромов и складов делало саму подготовку всё более заметной. Скрывать приходилось прежде всего её назначение, оперативный замысел и момент перехода к боевым действиям. Это обстоятельство определило сочетание реального сосредоточения с версиями о войне против Великобритании, оборонительном прикрытии восточного тыла и возможном политическом давлении на Москву.

Сроки подготовки и установленный день нападения

Директива № 21 различала подготовительные работы и отдельное решение о стратегическом развёртывании. Работы, требовавшие продолжительного времени, предписывалось начать немедленно, если они ещё не велись, и закончить к 15 мая 1941 года. Приказ о развёртывании Гитлер предполагал отдать в случае необходимости за восемь недель до намеченного начала операций. Поэтому сама дата 15 мая в данном документе характеризует готовность длительных приготовлений. В тексте отсутствует распоряжение непременно перейти границу именно в этот день. Существовавшие в последующей подготовке расчёты на майское начало кампании и их изменение требуют рассмотрения следующих германских документов, а не замены ими формулировки декабрьской директивы.

К 10 июня распоряжение главного командования сухопутных войск содержало уже другую по определённости дату. Днём «Д» операции «Барбаросса» назначалось 22 июня. Документ, подписанный Гальдером по поручению командования, предусматривал также возможный перенос: соответствующее решение требовалось принять не позднее 18 июня. В этом пункте предусматривалось сохранение в тайне данных о направлении главного удара. Для войск устанавливался контрольный момент 13:00 21 июня, когда надлежало передать один из двух сигналов. «Дортмунд» означал наступление в назначенный срок и переход к открытому исполнению приказов; «Альтона» — отмену начала 22 июня и перенос на другое время. Пункт о сигнале «Альтона» предусматривал «полное раскрытие целей сосредоточения немецких войск», поскольку к этому моменту ожидалась их полная боевая готовность.

Тот же приказ назначал начало движения сухопутных войск и перелёт авиации через границу на 3 часа 30 минут 22 июня. В нём отдельно указывалось, что задержка вылета самолётов по метеорологическим причинам не должна задержать сухопутное наступление. Это время принадлежит системе отсчёта германского приказа; при сопоставлении с отметками советских учреждений учитывается различие часов. Кроме того, дата и час из подготовительного документа характеризуют отданное распоряжение. Они не устанавливают автоматически фактическое время каждого выстрела, налёта и пограничного столкновения на всём протяжении будущего фронта.

В самом июньском приказе возможность переноса оставалась предусмотренной процедурой. Приказ различал сигналы начала операции и её отсрочки. Аналогично агентурное сообщение о якобы отложенном нападении показывает, какая информация циркулировала в конкретном источнике и была передана в Москву. Документальная хронология германских решений и хронология советских предупреждений соприкасаются, но складываются из разных свидетельств. Для вопроса о внезапности существенно, удалось ли советским учреждениям распознать переход от длительной подготовки к исполнению окончательного приказа.

В донесениях одновременно присутствовали сроки нескольких типов. Одни называли предполагаемый день нападения, другие — конец сосредоточения или приготовления аэродромов; третьи ожидали ультиматума, после которого политическое решение ещё могло измениться. В сообщениях «Рамзая» от 1 июня, например, фигурировали вторая половина июня и примерно 15 июня, причём второй прогноз прямо связывался с рассказом подполковника Шолла, выехавшего из Берлина 6 мая. Указание происхождения даты позволяло понять, насколько давно она могла стать известна информатору. Такие детали определяют содержание предупреждения точнее, чем составленный задним числом ряд всех упомянутых в переписке чисел.

Балканская кампания и изменение германского графика

Документально установленный перенос в подготовке нападения связан с Балканской кампанией. В указаниях Кейтеля от 3 апреля 1941 года прямо сообщалось, что вследствие операций на Балканах время начала «Барбароссы» откладывается по меньшей мере на четыре недели. Распоряжение касалось и сопутствующих мероприятий: непосредственно наступательные приготовления предлагалось отодвинуть насколько возможно, продолжая объяснять их прикрытием тыла от СССР. Перед историком находится прямое свидетельство изменения германского графика, отличное по характеру от агентурного сообщения об услышанной дате.

В документе было указано, что железнодорожный транспорт на следующей неделе продолжит работать по мирному расписанию. Переход на максимально уплотнённый график для последней очереди эшелонов, авиации и подвижных соединений связывался с завершением кампании на юго-востоке. Флоту предлагали растянуть или отложить перебазирование на учебные пункты. Сухопутное командование должно было представить новые расчёты перевозок; день начала усиленной подготовки, пока ещё не установленный, обозначался условной буквой. Таким образом, отсрочка затрагивала конкретную транспортную и организационную последовательность, а не только календарную запись.

Запись совещания у начальника отдела обороны страны штаба ОКВ от 1 мая уже фиксировала решение Гитлера начать «Барбароссу» 22 июня. Введение максимальных перевозок в ней назначалось на 23 мая; также отмечалось, что резервы сухопутного командования не успеют полностью прибыть к началу операций. В той же записи рассматривалось соотношение сил по трём главным направлениям и ожидалось, что ожесточённые приграничные сражения займут до четырёх недель. Германская сторона связывала выбор срока с подготовленным оперативным и транспортным расчётом, исходившим из быстрого поражения советских основных сил.

На совещании затрагивалось взаимодействие с Финляндией, Венгрией и Румынией. Подготовительные переговоры с дружественными государствами предписывалось прикрывать ссылками на германские действия на западе и оборонительные меры на востоке. Это соединение реального согласования войны с её внешним объяснением важно для оценки иностранных сообщений: партнёры Германии могли получать разные по полноте сведения на разных этапах. Сам факт переговоров ещё не означал, что все их участники одновременно знали окончательный день и весь оперативный замысел.

Разные этапы подготовки сохраняют собственную датировку. В записи 1 мая максимальные перевозки назначались с 23 мая, тогда как указание о второй фазе дезинформации от 12 мая связывало её начало с транспортным графиком 22 мая. Это даты организационных мероприятий в разных распоряжениях, а не два дополнительных дня вторжения. В июньском приказе фиксировался контроль окончательного исполнения — возможность принять решение о переносе до 18 июня и передать сигнал войскам 21 июня. Такая последовательность даёт документальную основу для истории изменения сроков, сохраняя различие между подготовкой, выбранной датой и переходом к исполнению.

Балканская отсрочка была одним из обстоятельств, влиявших на германский расчёт сроков кампании. Указание Кейтеля описывает причину конкретной отсрочки и её организационные последствия. Дальнейшая оценка того, как срок начала повлиял на продолжительность кампании, требует изучения боевых действий, снабжения, сопротивления Красной армии и германских решений уже после вторжения. В истории советских предупреждений этот документ нужен прежде всего для точного ответа, какое изменение действительно приказало германское командование и как оно соотносилось с поступавшими в Москву прогнозами.

Дезинформация как часть германской подготовки

Указание штаба оперативного руководства ОКВ от 15 февраля 1941 года прямо определяло целью маскировки сокрытие операции «Барбаросса». Предусматривались два этапа. Примерно до середины апреля требовалось поддерживать неопределённость относительно дальнейших намерений Германии. Когда скрыть приготовления на востоке станет невозможно, их предлагалось объяснять как отвлекающие действия, прикрывающие последние приготовления к вторжению в Великобританию. Само увеличение германской группировки у советской границы поэтому входило в расчёт авторов дезинформации: они готовили объяснение видимым признакам, а не рассчитывали сделать все эшелоны невидимыми для иностранной разведки.

На первом этапе предлагалось усиливать впечатление близкой высадки в Великобритании, распространять сведения о новых средствах нападения и перевозки войск, преувеличивать значение второстепенных операций. Война на Балканах и переброска сил в Северную Африку предоставляли для этого действительный материал. Перемещения к советской границе должны были выглядеть как смена гарнизонов, подтягивание тылов балканской операции или оборонительное прикрытие от возможных советских действий. Эти версии могли сочетаться: одно и то же наблюдаемое передвижение получало разные объяснения для разных аудиторий.

ОКВ требовало увязывать распространяемые сведения с действительными мероприятиями высших штабов. Организацию информационной работы возлагали на управление военной разведки и контрразведки; предусматривалась передача отрывочных сведений через германских атташе в нейтральных странах и иностранных атташе в Берлине. Такой путь особенно важен для истории советских донесений: информация от военного дипломата или его собеседника могла выглядеть осведомлённой и при этом быть частью направленного распространения версии. Вместе с тем существование германского плана дезинформации само по себе ещё не устанавливает происхождение каждого конкретного ошибочного слуха.

Обман предназначался и для собственных войск. Даже после переброски на восток солдаты должны были верить, что речь идёт о прикрытии тыла либо об отвлекающем манёвре. Предлагалось создавать впечатление подготовки новых воздушно-десантных действий против Великобритании, использовать сведения о переводчиках английского языка и картах её территории. Предусматривались демонстративные меры в районе Ла-Манша и у норвежского побережья. Маскировка охватывала и сведения для иностранных наблюдателей, и объяснения, предназначенные собственным военнослужащим.

12 мая последовало указание о второй фазе дезинформации, привязанной к введению 22 мая максимально уплотнённого графика движения эшелонов. Усилия штабов и разведывательных органов предписывалось направить на представление восточного сосредоточения как широко задуманного манёвра против западного противника. Одновременно требовалось энергично поддерживать видимость подготовки вторжения в Великобританию. Близость начала действительной операции, по замыслу составителей, позволяла применять всё более грубые способы прикрытия: для исправления ложного впечатления у противника оставалось всё меньше времени.

В числе приёмов называлась выдача некоторым соединениям на востоке приказов о переброске на запад, способных вызвать новую волну слухов. Захват Крита предлагалось представить генеральной репетицией десанта в Великобританию. В документе отмечались уже проведённые политические меры и подготовка новых. Для читателя советских донесений эти распоряжения объясняют, почему сведения о действительных операциях Германии могли поддерживать ошибочную оценку её следующего шага. Балканские действия, Крит и Северная Африка существовали в реальности; дезинформация заключалась в придании им определённого места в общей картине намерений.

При этом германские документы, захваченные и опубликованные после войны, представляют другой горизонт знания. Из них историк видит намерение обмануть советское командование и конкретные способы организации обмана. В сохранившихся советских донесениях он видит, какие версии дошли до конкретного учреждения. Для вывода о влиянии дезинформации требуется их содержательное сопоставление и, где возможно, документальная связь каналов. Одна лишь ошибочность советского прогноза ещё не раскрывает, возник он из германской операции, ошибки информатора, задержки сообщения или неверного вывода аналитика.

Первые предупреждения и оценки весны 1941 года

Берлинские источники: от первых предупреждений к наблюдению за подготовкой

Среди важнейших источников НКГБ в Германии были Арвид Харнак, «Корсиканец», и Харро Шульце-Бойзен, «Старшина». Их имена раскрыты в научных публикациях и сопоставлены с оперативными псевдонимами. Харнак был связан с германским хозяйственным аппаратом; Шульце-Бойзен добывал сведения в системе германской авиации. Их возможности дополняли друг друга: хозяйственные приготовления и решения авиационного командования освещались с разных сторон. При этом не каждое переданное ими сообщение исходило из документа. Они сообщали также услышанное от чиновников, офицеров и знакомых, а в некоторых случаях формулировали собственную оценку положения.

Составленный 20 июня 1941 года в Москве «Календарь сообщений» свёл их сведения за период с сентября 1940-го до 16 июня 1941 года. Самое раннее включённое в него предупреждение датировано 6 сентября 1940 года. Оно передавало рассказ германского офицера генеральному директору фирмы Тициенсу о войне с Советским Союзом в начале следующего года и о предварительной оккупации Румынии. В этом эпизоде речь шла о цепочке пересказа: офицер — предприниматель — «Корсиканец». Календарь позволяет установить содержание сведений, отобранных позднее для обзора; собственноручного германского решения или точного дня будущего нападения этот рассказ не содержал.

Осенью 1940 года Харнак передавал сведения о признаках ухудшения отношений и хозяйственных распоряжениях. В записи от 2 октября фигурировали сообщения об изъятии книг русских писателей в армии и о распоряжении Геринга прекратить поставки в СССР, затем частично изменённом под давлением заинтересованных в сырье фирм. Это были косвенные признаки изменения политической обстановки, а не сами оперативные приказы. Их смысл зависел от сопоставления с перевозками войск, дипломатическими переговорами и другими сведениями. Сочетание экономических и политических наблюдений показывает, что разведывательная работа охватывала более широкий круг вопросов, чем поиск одного секретного документа с датой вторжения.

К началу 1941 года в сообщениях появились более конкретные военные приготовления. В календарной записи от 7 января передавалось указание начать широкую воздушную фотосъёмку советской приграничной полосы, включая Ленинград. Сообщалось также об изменении положения русского направления в авиационном штабе: его работу связывали с частью аппарата, разрабатывавшей военные операции. Затем поступали сведения о составлении карт промышленности СССР. Эти признаки относились к подготовке возможного театра войны и выбору объектов воздействия. Они ещё не устанавливали срок нападения, но раскрывали практическую работу, необходимую для его подготовки.

В течение весны источники описывали разработку бомбардировочных целей: железнодорожных узлов, электростанций, промышленных предприятий, городов. Фигурировали Ленинград, Выборг, Киев, предприятия московской авиационной промышленности, Донецкий бассейн. Передавались сведения об аэрофотосъёмке и поступавших в штаб снимках. Для советского руководства подобные сообщения имели значение независимо от точности отдельного прогноза дня войны: они характеризовали изучение объектов на советской территории и подготовку воздушных действий. Но сами перечисленные источником цели сохраняют статус разведывательных сведений; позднейшая проверка германского плана могла показать другое распределение первоочередных задач авиации.

Харнак сообщал также о расчётах экономической эффективности нападения и об обсуждении захвата Украины и Кавказа. В этих донесениях были видны разные оценки внутри германского хозяйственного аппарата: сообщения о подготовке оккупации соседствовали со сведениями об отрицательных выводах отдельных экономистов. Противоречия мнений не отменяли самого факта работы над вопросом, но усложняли вывод о принятом политическом решении. Чиновник мог считать войну невыгодной, тогда как военное командование продолжало её готовить. Источник, передававший мнение такого чиновника, сообщал о реальном разговоре, но мог переоценить его влияние на государственную политику.

Сообщения о направлениях ударов также менялись. В конце марта из авиационных кругов передавалась версия охвата советских сил с юга, со стороны Румынии, и с севера, через Прибалтику, возможно также Финляндию. Такой замысел объяснялся сравнением с германскими действиями во Франции. В апреле рядом с подготовкой против СССР источники отмечали временное переключение внимания штаба авиации на Югославию и ожидание действий в Турции, Сирии и Ираке. Это сочетание показывает практическую трудность анализа: разные германские операции были реальны, а вывод о том, какая из них станет следующей, зависел от интерпретации их соотношения.

В берлинских материалах различимы и сведения, сообщённые с оговорками самих источников. В одном из мартовских сообщений «Старшина» оценивал вероятность выступления лишь в половину и допускал блеф. В других сообщениях утверждалось, что война уже решена. Подобные различия характеризуют изменение получаемой информации и собственных оценок информаторов. Они составляют часть подлинной истории предупреждений. Позднейшая выборка только тех фрагментов, которые совпали с событиями, делает сообщение более определённым, чем оно было в момент передачи; выборка только ошибочных прогнозов столь же неполно показывает объём добытых сведений.

Июньское предупреждение «в любое время» выросло, таким образом, из длительного наблюдения за несколькими видами приготовления. К этому времени источники говорили уже и об авиационных целях, и о сосредоточении сил, и о будущих хозяйственных управлениях оккупированных территорий. У берлинской сети имелось существенное преимущество близости к германским учреждениям. Её ограничением оставался неодинаковый доступ к закрытым решениям и необходимость получать часть информации через собеседников. Вопрос о качестве каждого донесения связан с этим устройством работы, а не только с тем, совпала ли названная в нём дата с 22 июня.

Декабрь 1940 года: раннее предупреждение и ошибочный срок

В конце декабря военная разведка уже получала сообщения о германском решении готовить войну против СССР. Донесение «Метеора» из Берлина от 29 декабря передавало сведения «Альты», полученные через «Арийца» из военных кругов: Гитлер якобы отдал приказ о подготовке, а война будет объявлена в марте 1941 года. Дата сообщения отстояла от подписания германской директивы № 21 менее чем на две недели. Однако донесение не содержало её текста и называло срок, который не осуществился.

На копии сохранилась развёрнутая реакция Разведуправления. Голиков распорядился дать копии наркому обороны и начальнику Генштаба. Панфилов поставил вопросы о том, кто именно входит в названные осведомлённые круги и кому отдан приказ. Голиков 30 декабря потребовал более ясного освещения и проверки, поручив получить первое уточняющее донесение приблизительно через пять дней. Поручение подготовить запрос и отметка об исполнении относятся к 31 декабря. В перечне рассылки названы Сталин, Молотов, Тимошенко и Мерецков.

Этот документ показывает сразу несколько сторон предвоенной разведывательной работы: тревожные сведения имелись задолго до июня, их направляли высшим адресатам, а неопределённое указание на «военные круги» вызывало требование проверки. Сведения о подготовке войны оказались обоснованными, но названный источником мартовский срок не подтвердился. В отличие от мартовского агентурного прогноза, директива № 21 устанавливала 15 мая сроком завершения длительных приготовлений.

Рядом в сборнике опубликовано сообщение Зорге от 28 декабря 1940 года. Приезжие из Германии рассказывали о крупной группировке на востоке, включая Румынию, как о средстве давления на СССР. В этих разговорах допускалась оккупация значительной части советской территории при конфликте, одновременно передавалось мнение, что Германия войны не желает. Германский военный атташе в Токио считал называвшуюся численность сил несколько преувеличенной. Документ сохраняет сочетание угрозы, условного сценария и оценки советской военной слабости в германских кругах.

Таким образом, уже на рубеже 1940–1941 годов в Москву попадали и сообщения о подготовительном приказе, и объяснения германского сосредоточения давлением. Сравнение двух декабрьских донесений важно прежде всего как картина поступавшей информации: они исходили из разных мест и передавали разные уровни осведомлённости. Позднейшее знание о неизбежности нападения не устраняет этих различий. В первой половине 1941 года их предстояло разрешать проверкой перевозок, дислокации, инженерной подготовки и сведений о решениях командования.

Американское предупреждение: 1 и 20 марта

Утром 1 марта государственный секретарь США Корделл Хэлл поручил послу Лоуренсу Штейнгардту срочно встретиться с Молотовым. Надлежало устно и конфиденциально сообщить, что американское правительство получило сведения, которые считает достоверными и указывающими на намерение Германии напасть на СССР в недалёком будущем. В телеграмме нападение связывалось также с развитием сопротивления Великобритании и американской поддержки её военных и хозяйственных усилий. Сообщение не содержало конкретной даты германского вторжения. Оно передавало политическую оценку правительства США, которую Вашингтон решил довести до советского руководства.

В том же поручении были предусмотрены срок и альтернативный адресат: если встретиться с Молотовым в ближайшие один-два дня не удастся, посол мог по своему усмотрению передать сведения его заместителю Андрею Януарьевичу Вышинскому. Однако фактическая передача произошла по другому пути. В телеграмме от 4 марта Хэлл сообщил Штейнгардту, что во второй половине дня 1 марта Уэллес, разговаривая с советским послом Уманским в Вашингтоне, использовал подходящий ход беседы и сам изложил информацию. Поэтому первоначальное указание американскому послу в Москве отменялось.

Документальная цепочка здесь позволяет разделить намерение отправителя и состоявшийся контакт. Указание Хэлла показывает, что США собирались сообщить Москве; последующая телеграмма подтверждает, кому сведения были переданы. Американские документы фиксируют получение предупреждения Уманским; дальнейшее движение советской дипломатической переписки в них не раскрыто. В самой американской публикации отмечено, что отдельной записи разговора 1 марта в делах Госдепартамента не обнаружено; его содержание восстанавливается по связанным документам.

20 марта Уэллес вновь беседовал с Уманским. После общей встречи он попросил посла остаться для короткого разговора наедине. Уманский спросил, есть ли дополнительное подтверждение прежнего сообщения о германских планах нападения на СССР. Уэллес ответил утвердительно. Запись этого разговора относится уже к новому подтверждению ранее переданного предупреждения. Она одновременно показывает, что Уманский помнил содержание первого сообщения и интересовался его проверкой. В этой записи, как и в первоначальном американском поручении, отсутствует точное число будущего вторжения.

Американские редакторы связывают дополнительное подтверждение с полученными Уэллесом 19 марта сведениями греческого представителя. Тот передал информацию о сообщениях шведских миссий из Берлина, Бухареста и Хельсинки, основанных на германских источниках. Такая цепочка пересекает несколько дипломатических сред. Впоследствии сообщения из разных столиц могли отражать как самостоятельные наблюдения, так и обращение одних и тех же известий по нескольким каналам. Конкретный путь информации здесь указан в примечании к дипломатическому документу; он позволяет понять, что скрывается за общей формулой дополнительного подтверждения.

Для советской стороны американские сведения были одним из иностранных предупреждений, которые приходилось сопоставлять с собственной разведкой и внешнеполитическими интересами отправителя. Наличие интереса США к сопротивлению германской агрессии объясняет, почему Вашингтон счёл нужным предупредить СССР; оно не отменяет самого факта переданного сообщения. Историческая оценка его точности опирается на содержание, а оценка реакции Москвы — на документы советской стороны. Американская переписка устанавливает дипломатический эпизод надёжнее, чем обобщённое воспоминание о предупреждениях, составленное уже после начала войны.

Доклад Голикова 20 марта: собранные сведения и итоговая оценка

Доклад начальника Разведуправления от 20 марта 1941 года был адресован НКО, СНК и ЦК ВКП(б). Он объединял высказывания, организационные мероприятия и возможные варианты германских действий против СССР. Во вступлении Голиков относил большую часть агентурных данных о весенней войне к англо-американским источникам, заинтересованным, по его оценке, в ухудшении советско-германских отношений. Одновременно он признавал, что часть накопленных с июля 1940 года сведений заслуживает серьёзного внимания. Таким образом, аналитическая установка документа была изложена вместе с материалом, который предстояло оценить.

Перечень содержал неоднородные сообщения. Одни связывали выступление против СССР с миром Германии и Великобритании; другие предполагали, что неудача германских действий на западе подтолкнёт Гитлера к захвату Украины и Кавказа. Передавались разговоры о необходимости расширить германские границы, о разногласиях вокруг отношений с СССР и о возможности совместных действий с Японией. Упоминались Финляндия и Румыния, их территориальные интересы и роль в предполагаемой коалиции. Содержание этих высказываний отражает круг версий, обращавшихся в дипломатической и военной среде, а не уже установленный Разведуправлением единый германский план.

В докладе были названы и конкретные сроки. Один из источников ожидал столкновения в мае; в одном из вариантов фигурировало ориентировочное 20 мая; сообщение берлинского военного атташе давало интервал между 15 мая и 15 июня. Различались также основания: анонимное письмо, данные Киевского особого военного округа, агентурный материал, сведения из дипломатических бесед. Точность числа в такой записи не означала равной надёжности его происхождения. Для понимания мартовской оценки существенно, что Голиков располагал сообщениями о близкой войне, но не счёл их совокупность достаточной для изменения своей итоговой формулы.

Оперативные варианты также отличались. Анонимное письмо от 15 декабря 1940 года предполагало наступление на Киев с нескольких направлений; другой материал связывал удары через Прибалтику и Галицию с участием Финляндии и Румынии. В одном из агентурных сообщений говорилось о трёх германских армейских группах, но командующие и направления распределялись иначе, чем в действительном плане. Бок связывался с ударом на Петроград, Рундштедт — на Москву, Лееб — на Киев. Этот пример особенно показателен: знание самого принципа трёх крупных группировок соседствовало с ошибками в их конкретном предназначении.

Румынское направление представлялось одновременно источником сырья, плацдармом и средством решения германских политических задач. В докладе перечислялись сведения о путях сообщения через Словакию и Венгрию, аэродромах, складах, возможном использовании румынских войск и разработке плана войны. Одна из переданных оценок ожидала начала действий через три месяца. Другая связывала удар с захватом экономически важных советских районов, прежде всего Украины. Указание на такие приготовления составляло существенную информацию, но не давало само по себе ответа, где сосредоточится решающая германская ударная масса.

В выводах Голиков счёл наиболее вероятным начало действий после победы над Великобританией либо после выгодного для Германии мира с ней. Сообщения о неизбежной войне весной он предложил оценивать как дезинформацию английской и, возможно, германской разведки. Именно в этом заключении видна аналитическая ошибка документа: германская директива № 21 предусматривала разгром СССР ещё до окончания войны с Великобританией. Сопоставление раскрывает различие между имевшимися тревожными сведениями и принятой в РУ оценкой условий, при которых Гитлер решится на войну.

Мартовский доклад часто становится предметом противоположных интерпретаций. В докладе собраны многочисленные предупреждения, однако в итоговой оценке Голиков отверг прогноз близкой весенней войны. Ни наличие в приложениях близких к действительности элементов, ни ошибочность итоговой формулы по отдельности не описывают весь документ. Кроме того, вывод от 20 марта характеризует состояние оценки на эту дату. Последующее поступление сведений, запросы об их проверке и дальнейшие доклады образуют следующую часть истории, которую необходимо рассматривать по собственным документам.

Послание Черчилля и трудности дипломатической передачи

3 апреля 1941 года Уинстон Черчилль составил короткое послание Сталину. В нём сообщалось о переброске трёх из пяти германских танковых дивизий из Румынии в южную Польшу после того, как германское руководство сочло своё положение в Югославии обеспеченным. После белградского переворота это движение, по сообщению Черчилля, было отменено. От Сталина ожидалось понимание значения факта. Текст предупреждал через конкретное военное наблюдение, но не содержал даты нападения, полного состава восточной группировки или подробного германского плана.

Письмо предназначалось для передачи через британского посла Стаффорда Криппса. Между составлением послания и его поступлением по советской дипломатической линии прошло значительное время. В публикации «1941 год» текст сопровождается кратким указанием на передачу Сталину 21 апреля; развёрнутый редакционный комментарий к тому же эпизоду описывает передачу Криппсом текста Вышинскому 19 апреля. В разных частях издания сведения о передаче представлены неодинаково.

Содержание послания было связано с балканскими событиями, но его значение выходило за их пределы. Возвращение подвижных частей к операции против Югославии показывало, что предполагаемое восточное движение существовало ещё до завершения Балканской кампании. В то же время такой вывод зависел от точности британских данных и от того, как советский адресат понимал связь разных германских операций. В апреле Москва получала также сообщения о возможном политическом давлении, Ближнем Востоке и германских отношениях с Японией. Короткое письмо становилось частью сложившейся картины, а не передавало её готовое исчерпывающее объяснение.

В научной литературе различаются оценки намерений британской стороны и практической ценности этого послания. Мельтюхов подчёркивал заинтересованность Великобритании в облегчении собственного положения и неопределённость переданной информации. Для документальной истории оба вопроса — политический интерес отправителя и предупреждающее содержание сообщения — остаются различимыми. Великобритания действительно вела войну с Германией; письмо действительно сообщало о движении германских танковых сил на восток. Вывод о том, как именно оно повлияло на решения в Кремле, требует самостоятельного подтверждения.

Позднейшее обсуждение сохранилось в записи встречи Сталина с Черчиллем 15 августа 1942 года. Черчилль напомнил о своём первом кратком предупреждении, связанном с югославскими событиями; Сталин отвечал, что нападение Германии не ставилось им под сомнение и что он рассчитывал получить ещё шесть месяцев подготовки. Эта ретроспективная реплика характеризует объяснение Сталиным своей предвоенной позиции союзнику в августе 1942 года.

Дипломатические предупреждения поэтому не складываются в простую схему «союзники сообщили всё, Москва получила сразу». В марте американское поручение было реализовано через посла СССР в Вашингтоне, а не через первоначально выбранного адресата в Москве; апрельское британское послание прошло с задержкой и через заместителя наркома. Эти эпизоды показывают значение посредников и времени передачи. Их содержание подтверждает наличие иностранных предупреждений задолго до июня, сохраняя границы сообщённого: речь шла об угрозе и признаках подготовки, а не о передаче советскому руководству окончательного германского приказа от 10 июня.

Военный атташе Тупиков: предупреждение в пределах 1941 года

Василий Иванович Тупиков, советский военный атташе в Германии, 25–26 апреля направил Голикову обобщающую записку. Он начал с оценки собственной работы: за три с половиной месяца в Берлине было отправлено около полутора сотен телеграмм и несколько десятков письменных донесений различной достоверности и ценности. Тупиков ставил вопрос о войне с СССР как о конкретной задаче германской политики и стратегии. Это отличало его текст от передачи очередного разговора: атташе пытался вывести общее заключение из уже направленного в Центр материала.

В политической части записки обсуждался советско-японский пакт о нейтралитете. Тупиков передавал наблюдения за его встречей в германской печати и дипломатической среде, а также беседу 18 апреля с источником, обозначенным как «Хозяйственник». По его словам, тот связывал улучшение обстановки с пактом, одновременно излагая представление о допустимости лишь хозяйственного, но не политического сближения двух государств. В записке атташе отдельно изложены речь собеседника и собственное толкование её смысла. Тупиков считал возможным, что пакт затруднил расчёт Германии на одновременные действия с Японией; это было его аналитическим объяснением, а не полученным германским приказом о переносе нападения.

Военные основания тревоги атташе видел в росте восточной группировки, продолжении перевозок и состоянии германских вооружённых сил. В тексте передавалась оценка 118–120 дивизий на восточном направлении с учётом Румынии. В приложении приводились распределение по театрам и изменение группировок за несколько месяцев. Это оценка советского аппарата на тот момент; действительная численность германской группировки требует отдельного сопоставления с германскими документами. Для основного вывода Тупикова существенной была наблюдаемая тенденция усиления группировки у советских границ и продолжение движения войск после Балканской кампании.

Финляндию атташе выделил как район открыто антисоветского военного интереса Германии. Он писал о непрерывных военных перевозках и поступавших сведениях о движении целых частей, а не только отдельных групп военнослужащих. Переброски из Норвегии в Финляндию фигурировали и в приложении. Тем самым северный сюжет входил в общий анализ будущей войны уже в апрельском докладе берлинского атташе. Его значение здесь состояло в расширении вероятного фронта и германского сотрудничества с соседями СССР; точного северного оперативного плана и полного состава будущих соединений эта записка ещё не раскрывала.

Итоговое заключение было определённым относительно года: СССР в германских планах выступает очередным противником, а столкновение возможно в более короткие сроки и во всяком случае в пределах 1941 года. Ближайшие действия Тупиков связывал с усилением перебросок на советское направление и дальнейшими германскими шагами в отношении Турции, Швеции и Финляндии. Возможность значительных операций на Ближнем Востоке и в Африке, способных ослабить европейскую группировку, он оставлял вопросом. Такой вывод отличается от формулы Голикова 20 марта о войне преимущественно после завершения борьбы с Великобританией.

На опубликованной записке имеется помета Голикова от 3 июня: в очередном письме Тупикову предлагалось ответить также в связи с этим докладом. Сохранившаяся помета фиксирует работу с текстом 3 июня; дата первоначального рассмотрения в опубликованном экземпляре не отмечена. Апрельская дата самого доклада и июньская дата сохранившейся пометы являются двумя отдельными документальными ориентирами. Записка показывает наличие в советской военной разведке настойчивой оценки близкой войны, которую её автор обосновывал совокупностью наблюдений.

Май и июнь: уточнение характера угрозы

Майские колебания и июньская конкретизация берлинских сведений

После Балканской кампании берлинские источники продолжали следить за тем, какое направление получит дальнейшее германское наступление. Календарь сообщений сохраняет заметную смену оценок между 24 и 30 апреля. В первой записи «Старшина», ссылаясь на проходившие через его руки документы, сообщал о переключении авиационного штаба на Турцию, Сирию и Ирак и о прекращении поступления части фотоснимков советской территории. В записи 30 апреля уже утверждалось, что решение о выступлении против СССР принято и его следует ожидать со дня на день. Здесь же отмечалось усиление германо-финского штабного взаимодействия.

Эти сообщения отражали работу источника внутри учреждения, занимавшегося одновременно несколькими театрами войны. Переключение части текущих разработок авиации могло быть заметно наблюдателю раньше, чем причины изменения общего графика. Источник описывал доступную ему служебную работу и разговоры офицеров. В германском приказе от 3 апреля балканские операции уже были связаны с отсрочкой «Барбароссы» минимум на четыре недели; этот приказ и сведения берлинской сети освещают подготовку с разных сторон.

В начале мая в сообщениях о германских намерениях присутствовала версия политического принуждения СССР. Передавалась речь референта германского Министерства хозяйства Кроля: от Москвы якобы потребуют выступления против Великобритании на стороне держав оси, а гарантией станут оккупация Украины и, возможно, Прибалтики. Версия ультиматума соединяла военную концентрацию с представлением о предстоящих переговорах. В такой картине оставалось место для дипломатической развязки перед возможной войной.

В записи от 9 мая «Старшина» сообщал об ускоренной подготовке авиационной операции и об офицерских разговорах, в которых фигурировали 20 мая или июнь. Одновременно передавалась другая версия ультиматума: расширение советского экспорта и отказ от коммунистической пропаганды, допуск германских комиссаров к промышленным предприятиям Украины и оккупация отдельных районов. Разные формулировки требований показывают, что источники пересказывали обсуждавшиеся представления, а не вручённый советской стороне дипломатический документ. Их предупреждающее содержание состояло в подготовке сил и обсуждении близкого выступления.

В том же сообщении продолжение аэрофотосъёмки советской территории связывалось с более осторожными полётами на большой высоте. Передавались сведения о меморандуме Антонеску, в котором германское выступление весной обосновывалось потребностью в украинской сырьевой и продовольственной базе. Военная, экономическая и союзническая подготовка оказывались в одном информационном поле. Для проверки каждого пункта имелись разные возможности: полёты замечали у границы, хозяйственные оценки выяснялись через чиновников, а содержание меморандума передавалось агентурным путём.

Запись от 11 мая описывала организацию и перемещение центра 1-го воздушного флота к Кёнигсбергу. Источник подчёркивал, что подготовленная организация позволяла быстро перебросить самолёты. Это существенная деталь механизма сосредоточения: аппарат управления и аэродромная инфраструктура могли быть готовы раньше завершения перебазирования боевых машин. В сообщении признавалась ограниченность сведений о количественном составе флота. Для советской оценки требовалось соединить такую информацию с наблюдением за аэродромами и фактическими перелётами.

14 мая вновь передавалось мнение об откладывании планов против СССР. Одновременно сообщалось об усилении секретности, указаниях германским послам и военным атташе опровергать слухи о столкновении. Источники связывали приказ о сохранении тайны с тем, что германские разведывательные мероприятия стали известны советской стороне. В том же блоке календаря сохранялись и сведения о продолжающейся подготовке. Это сочетание особенно важно для понимания майского периода: снижение публичной определённости сопровождало практическую работу против СССР.

9 июня из Берлина пришла новая серия признаков. Сообщалось о подготовке карт советских аэродромов, готовности аэродромных начальников в генерал-губернаторстве и Восточной Пруссии принимать самолёты, срочном оборудовании аэродрома в Инстербурге. Завершение мероприятий связывалось с серединой июня. Упоминалось формирование будущего административного управления во главе с Розенбергом. Вместе с этим сохранялась версия о предстоящих требованиях к СССР — германском хозяйственном руководстве на Украине и использовании советского флота против Великобритании.

11 июня сообщалось, что руководящие круги Министерства авиации и его штаба считают нападение окончательно решённым. Источник передавал предполагаемое перемещение главной квартиры Геринга из Берлина, называя Румынию и ожидаемый отъезд 18 июня. Это была информация о прогнозируемом действии; календарь не является отчётом о состоявшемся переезде. Важнее общее изменение оценки: к сведениям об аэродромах и картах добавлялось утверждение о завершённом решении на высшем уровне.

Наконец, 16 июня формула о подготовке превратилась в предупреждение о её завершении и возможности удара в любой момент. В тот же день сведения о хозяйственных назначениях конкретизировали планы управления оккупированными районами. Майские прогнозы и июньские наблюдения образуют последовательность, в которой общий вывод всё настойчивее подкреплялся практическими приготовлениями. Составители календаря 20 июня свели эти материалы в один ретроспективный обзор за предвоенные месяцы.

Полёт Гесса и вопрос о германо-британском соглашении

Для советского анализа значение имела возможность изменения германо-британских отношений. Письмо Деканозова «Предварительные данные о “случае с Гессом”» было составлено 21 мая; 26 мая старший помощник наркома иностранных дел Сергей Козырев направил его копию для Сталина через Александра Поскрёбышева по поручению Молотова. Документ систематизировал реакцию германского общества, содержание сообщений печати и оценки иностранных наблюдателей. Таким образом, сведения о полёте заместителя Гитлера в Великобританию рассматривались в Москве как часть общей картины возможного изменения войны.

В письме соединялись беседы с германскими гражданами и иностранными корреспондентами, публикации газет и сообщения военных дипломатов. Одни собеседники видели в поступке Гесса попытку добиться прекращения войны с Великобританией перед действиями против СССР. Помощник шведского морского атташе Альстрем высказал такую версию в разговоре с советским военно-морским атташе М. А. Воронцовым. Другие считали произошедшее проявлением внутренних противоречий германского руководства.

Американские морские офицеры в беседе с Воронцовым 14 мая, напротив, оценивали мир в существующих условиях как маловероятный и объясняли поступок Гесса расколом внутри германской партии и правительства. Для советского посольства это были разные мнения, полученные через доступные дипломатические контакты. В итоговой части Деканозов отмечал недостаточную ясность существа переговоров, наличие противоречий в германских кругах и выраженность стремления договориться с Великобританией.

Письмо сохраняло границы фактически выясненного. Например, рассказы об арестах сторонников Гесса были перечислены вместе с признанием отсутствия точных сведений об именах и масштабах. В обзоре также отмечалось усиление антисоветской пропаганды и появление соответствующих изданий в берлинских магазинах. Перемены публичного тона, разговоры о мире и подготовка восточной войны рассматривались как связанные элементы политической обстановки.

Этот эпизод помогает понять значение условных прогнозов, связывавших нападение на СССР с окончанием войны против Великобритании. Для советских дипломатов и разведчиков вопрос о возможности германо-британского соглашения оставался предметом активного изучения. В документах рядом существовали сведения о восточном сосредоточении и версии, способные изменить его политическое объяснение. Письмо Деканозова показывает конкретную работу по сопоставлению таких версий и документированное направление её результатов для Сталина.

Токийский канал: сообщения Рихарда Зорге в мае и июне

Разведывательная группа Рихарда Зорге, действовавшего под псевдонимом «Рамзай», передавала сведения через германские дипломатические и военные круги в Японии, а также через японские источники. В сообщениях важно различать информацию германского посла Ойгена Отта, оценки отдельных офицеров, приехавших из Европы, и сведения о японских намерениях. Германское посольство обсуждало европейскую войну и получало корреспонденцию из Берлина. Этот канал сообщал о политических намерениях и ожиданиях внутри германского представительства; его возможности по непосредственной проверке движения соединений у западной границы СССР были иными, чем у берлинского военного атташе или советских пограничных органов.

В сообщении 6 мая Зорге передал разговоры с Оттом и германским военно-морским атташе. Война против СССР связывалась с намерением Гитлера устранить противника на континенте и получить продовольственную и сырьевую базу. Обсуждались окончание посевной кампании в СССР и переговоры с Турцией. При этом в одном документе соседствовали несколько вариантов: начало войны в мае, решение после завершения борьбы с Великобританией и возможность германского выступления в любой момент. Сведения о политической цели были определённее прогноза о времени.

На документе сохранились следы работы Разведуправления. Голиков распорядился включить часть содержания в специальное сообщение, а места, относившиеся к оценке быстроты разгрома Красной армии, были отмечены отдельно. Имеются указания о рассылке сообщения пяти адресатам и об исполнении 7 мая. Информация поступила в центральный военный разведывательный аппарат и подвергалась отбору для дальнейшего использования. Время личного ознакомления адресатов на экземпляре не отмечено.

21 мая Зорге сообщил о разговорах с новыми приезжими из Берлина: некоторым предписывалось вернуться к концу мая, поскольку в это время могла начаться война. Одновременно передавалось мнение, что опасность войны в текущем году способна миновать. В той же радиограмме содержалась оценка германских сил, выраженная как девять корпусов и 150 дивизий. Такое соотношение вызывало вопрос уже внутри разведывательного аппарата. Голиков поручил выяснить, о корпусах или армиях шла речь; отметка об исполнении относится к 23 мая. Ошибочное обозначение уровня объединения меняло представление о масштабе группировки.

Особое место занимают два разных сообщения, опубликованные под датой 1 июня. В первом Отт оценивал вероятность войны во второй половине июня как очень высокую. В качестве признаков обсуждались прекращение движения каучука через СССР и возвращение германских технических работников из Японии. Разведуправление поручило проверить сведения об отъезде работников; исполнение отмечено 3 июня. В издании военной разведки 2008 года редакционное примечание к этому сообщению указывает исходную дату 30 мая. При сопоставлении публикаций следует учитывать одновременно издательскую датировку и примечание об оригинале.

Второе сообщение относило предполагаемое начало войны примерно к 15 июня. Его непосредственным источником был подполковник Шолль, направлявшийся из Германии на службу в Бангкок. В сообщении специально отмечалось, что информация Отта об этом сроке восходила к тому же Шоллю, а собственного подтверждения из Берлина посол не имел. Два собеседника, повторившие одну версию, не составляли двух независимых источников. Зорге передал также рассуждение Шолля об ошибках советского размещения войск. Голиков потребовал уточнить содержание этой оценки и надёжность самого источника; на документе появилась отрицательная оценочная помета.

Разница между двумя радиограммами существенна для хронологии предупреждений. «Вторая половина июня» была широким интервалом высокой вероятности; «около 15 июня» — более узким прогнозом определённого офицера. В июне эти сведения могли рассматриваться в Москве рядом, однако их происхождение различалось. Объединение их в одну телеграмму с единственной точной датой скрывает содержание источников и вопросы, поставленные советским военным руководством.

17 июня из Токио поступили ещё два сообщения. Одно касалось японско-американских переговоров, положения министра иностранных дел Ёсукэ Мацуоки и обсуждений внутри германского представительства. В нём передавалось, в частности, предпочтение победы над Великобританией войне против СССР. На экземпляре имеется распоряжение Голикова от 18 июня о направлении содержания Сталину, Молотову, Тимошенко и Жукову. Это конкретный документальный след движения токийских сведений к высшим адресатам. Он подтверждает рассылку, но не содержит их личных резолюций.

Другое сообщение 17 июня передавало мнение германского курьера: война против СССР, вероятно, откладывается до конца июня. В нём же отмечалось отсутствие определённости у военного атташе относительно того, состоится ли война вообще. Отдельная часть относилась к германским представлениям о времени, которое потребовалось бы Японии для выступления на Дальнем Востоке. Эти сведения не являлись японским приказом о нападении. Для Москвы радиограмма добавляла ещё одну версию времени германского решения в момент, когда из Берлина уже поступали гораздо более категоричные предупреждения.

20 июня Зорге сообщил, что Отт считает войну Германии с СССР неизбежной и объясняет германскую уверенность низкой оценкой Красной армии. Источник «Инвест» передавал обсуждения японского Генерального штаба. На опубликованном документе находится учётная помета от 22 июня. Помета фиксирует обработку экземпляра; отметки о докладе Сталину 20 июня в нём нет.

Вклад группы Зорге раскрывается последовательностью документов. Она передавала информацию о вероятности войны, германских целях и сроках, сообщала о Японии и позволяла сопоставлять оценки посольских кругов с другими каналами. Одновременно сообщения зависели от осведомлённости конкретных собеседников. Сохранившиеся поручения Голикова показывают и использование сведений, и недоверие к отдельным деталям. Токийские материалы сохраняют неопределённость, слухи и вопросы проверки, сопровождавшие реальную разведывательную работу.

Европейские резидентуры и различная близость источников к решениям

Сведения поступали также из Швейцарии и через другие европейские сети. В публикации военной разведки помещено сообщение «Доры» из Женевы от 22 апреля. Через посредника «Пуасона» передавалась информация члена швейцарского Национального совета, связанного с газетой «Базлер нахрихтен»: в берлинских правительственных кругах якобы называли 15 июня сроком похода на Украину. Здесь видна многоступенчатая цепочка передачи — германские круги, швейцарский собеседник, посредник и советский разведчик. Голиков оставил раздражённый вопрос о способности источника давать деловую информацию. Документ подтверждает получение прогноза, но его текст не раскрывает доступа информатора к германским оперативным приказам.

Другой тип сведений содержало сообщение «Доры» от 2 июня. В нём передавалась беседа с прибывшим в Женеву германским офицером: моторизованные части у советской границы находились в постоянной готовности, а подготовка стала менее демонстративной, но более интенсивной, чем в конце апреля — начале мая. Такая информация относилась к характеру военных приготовлений и не зависела от назначения одного календарного дня. В сборнике 2008 года текст приведён по воспоминаниям Шандора Радо. Это ограничивает возможности проверки по опубликованному оригиналу: перед исследователем воспроизведение агентурного сообщения через мемуарное издание.

Берлинский источник «Альта» сообщал как о передвижениях, так и о противодействии распространению сведений. В выдержке от 10 мая говорилось о директивных письмах германским военным атташе: они должны были опровергать слухи о подготовке войны против СССР и объяснять восточное сосредоточение готовностью к советским действиям и средством давления. Наличие такого сообщения показывает, что советская военная разведка получала сведения о прикрывающих версиях. Его сопоставление с германской директивой о дезинформации от 12 мая раскрывает общую логику маскировки, хотя документы различаются по происхождению и времени.

В сообщении «Альты» от 7 июня утверждалось, что кампания против СССР начнётся после 20 июня. Одновременно передавались сведения о железнодорожных перевозках на восток, опасениях германского генералитета относительно топлива и снабжения, потерях в Югославии. Вероятность войны оценивалась категорично: информированные круги в её проведении не сомневались. Оценки темпа перевозок и снабжения передавались со слов информатора. Вместе с ними в Москву поступало определённое предупреждение о ближайшем июньском сроке.

Эти сообщения различались и по сохранности. У одних документов опубликованы архивные шифры, резолюции и следы рассылки; другие известны в выдержках из позднейших книг. Поэтому общий перечень резидентур описывает широту сбора, а изучение каждого сообщения устанавливает, что именно было известно, как получено и кому передано. При сопоставлении дат близость прогноза к 22 июня — лишь один из признаков. Не менее существенны независимость источника, наличие наблюдаемых военных признаков и возможность проследить обработку материала в Москве.

Бухарест, София и Рим: предупреждения с южного направления

Сообщение «Ещенко» из Бухареста от 28 мая позволяло сопоставить сведения германских кругов с наблюдением за перевозками через Румынию. Значительная часть материала передавалась через «АБЦ» и прибывшего из Берлина собеседника. В ней утверждалось, что военная подготовка против СССР идёт планомерно, война в июне вероятна, а развёртывание должно завершиться к середине месяца. Одновременно информатор признавал: окончательное решение известно лишь Гитлеру и ближайшему окружению. Даже уверенное предупреждение сохраняло различие между масштабом приготовлений и доступом к последнему политическому решению.

В донесении обсуждались германские планы быстрого разгрома Красной армии, разрушения связи и последующего управления занятой территорией. Участие Финляндии оценивалось как определившееся. Информатор связывал военно-оперативную подготовку с экономическими и политическими целями будущей оккупации. Для советского адресата существенно, что сообщение соединяло близкий срок войны, возвращение сил с Балкан и подготовку оккупационных мероприятий.

Сам «Ещенко» добавлял наблюдения за усилившимся движением германского автотранспорта с пехотой и бронемашинами через Бухарест. Во время поездки 27 мая в Плоешти он видел часть колонн, но прямо отмечал, что установить их дальнейшее направление не смог из-за сопровождавших лиц. Это признание границы наблюдения повышает ценность документа для исследования способов разведки: автор разделял увиденное лично и сведения собеседников о движении в Молдавию. Ослабление разговоров о войне, по его оценке, не означало прекращения подготовки.

Голиков 29 мая поручил сотрудникам рассмотреть сообщения совместно и включить часть сведений в проект специального сообщения, поскольку по другой линии поступала сходная информация. Сохранившаяся помета показывает аналитическое сопоставление каналов. Опубликованный экземпляр сохраняет поручение о подготовке проекта; перечень получателей окончательного специального сообщения в нём отсутствует.

В сообщении «Косты» из Софии от 19 мая германские приготовления связывались с ресурсами Украины. Источник прогнозировал крупные действия в начале июля и приводил очень высокие оценки числа германских дивизий. Этот материал полезен как свидетельство поступавших в Москву представлений о целях и сроках; приведённые в нём 120 и 200 дивизий относятся к оценкам собеседников. В тот же день сообщение «Доры» передавало иную последовательность: выступление против СССР ставилось в зависимость от положения британского флота и германского закрепления в Малой Азии.

Различные сроки в этих сообщениях относятся к разным информаторам и оценкам. Прогноз начала июля, условие о Средиземноморье и утверждение о вероятной июньской войне принадлежали разным источникам. В Москве эти версии сопоставлялись с наблюдениями за перевозками. Германские решения о графике устанавливаются отдельно — по приказу Кейтеля от 3 апреля, записи совещания ОКВ от 1 мая и приказу сухопутных войск от 10 июня.

Шифртелеграмма из Рима от 19 июня 1941 года. На бланке видны отметки о получении и последующей передаче сведений.

19 июня римская резидентура НКГБ передала ещё одно конкретное предупреждение. «Тит» сообщал сведения, полученные на встрече с «Гау», который ссылался на «Дарью» и «Марту». По этой информации, в итальянское Министерство иностранных дел накануне поступила телеграмма посла Италии в Берлине: высшее германское командование назвало промежуток между 20 и 25 июня временем начала военных действий против СССР. Интервал охватывал фактическую дату вторжения и был сообщён до него.

Резидентура передала содержание итальянского дипломатического сообщения через цепочку посредников. Опубликован советский пересказ; оригинал итальянской телеграммы в этой публикации отсутствует. По редакционному примечанию сборника, сообщение поступило в Центр 20 июня и 21 июня было доложено Тимошенко. Это позволяет проследить путь предупреждения к руководству наркомата обороны, сохраняя различие между датой встречи в Риме, поступлением в Москву и докладом наркому.

Военные признаки и советское планирование

Проверка военных перевозок и межведомственный обмен

21 мая Разведуправление направило НКГБ записку с оценкой получаемых сведений и перечнем вопросов для дальнейшей работы. В её начале усиление германской группировки у советских границ признавалось несомненным. Сомнения касались другого: одно и то же соединение могло наблюдаться при передвижении между несколькими пунктами и быть учтено неоднократно. Авторы указывали также на учения в приграничной полосе. Для различения действительного прибытия новых войск и местного перемещения требовались подробности происхождения, маршрута и времени перевозки.

РУ просило сообщать, из какой страны или района идут войска, когда и через какие пункты проходят, к какому роду относятся, в каком количестве следуют, какие имеют номера и в состав каких корпусов и армий входят. Важным завершением цепочки было место и время прибытия. Такой запрос показывает конкретную аналитическую потребность: увеличение числа замеченных эшелонов ещё требовалось перевести в представление о боевом составе противника. Танк на платформе, полк, дивизия и штаб армии отвечали на разные вопросы. Для определения направления главного удара особенно существенными становились связь частей с вышестоящими штабами и окончательный район их сосредоточения.

В той же записке часть сведений была подтверждена, часть поставлена под сомнение. Сообщение о штабе руководства войсками у советской границы в Вавере, предместье Варшавы, сопоставлялось с данными о штабе восточной группы в Спале. Оспаривалось также отнесение штаба 9-й армии к району Люблина. Наличие хранилищ горючего и бомб, авиамастерских, расширение отдельных аэродромов, напротив, подтверждались другими источниками. Документ отражает сравнительную работу с несколькими поступлениями, включая попытку установить иерархию штабов и назначение наблюдаемых объектов.

Технические вопросы были подробными. По новым аэродромам, бетонным бомбохранилищам и автострадам запрашивали дополнительные сведения: ширину проезжей части, толщину покрытия, степень использования строительных машин. Уточнялись маршрут узкоколейной дороги и количество аэродромов вокруг Бельско-Бяла. Эти детали раскрывают материальную сторону подготовки войны и разведывательной проверки. Дорога или аэродром были значимы не только как отметка на карте, но и как элемент пропускной способности, подвоза и развёртывания. Вместе с тем получение такого перечня вопросов само по себе не показывает, успела ли агентура ответить на каждый из них до 22 июня.

10 июня Центр направил берлинскому резиденту «Захару» ещё более широкий перечень заданий. Требовались численность и возрастной состав германской армии, организационная структура соединений, количество танков, самолётов и артиллерии, производственная мощность предприятий, новые образцы вооружения. Отдельный блок касался дислокации армейских штабов и штабов групп армий, численности войск восточнее Одера, строительства укреплений и аэродромных узлов, суточной пропускной способности железных дорог. В завершающем пункте прямо ставилась задача добыть сведения о планах военных операций против СССР в доступной форме — документально или через высказывания осведомлённых лиц.

Задания распределялись с учётом доступа источников. «Старшину» предлагалось сосредоточить на авиации и использовать его связи для изучения частей в Румынии и личного состава ВВС. Через связи «Корсиканца» рассчитывали получать сведения о военно-химической промышленности, технических новинках и флоте. «Брайтенбаху» поручали выяснение дислокации германских частей и строительства укреплений у советской границы; «Франкфуртер» должен был помогать по промышленности и военно-морским вопросам. Псевдонимы здесь обозначают не взаимозаменяемых носителей «секрета Гитлера», а источники с разными возможностями и кругом контактов.

Письмо предписывало использовать наблюдения советских инженеров и приёмщиков, ездивших по Германии, а также сотрудников резидентуры и привлечённых на месте лиц. Одновременно Центр требовал беречь сеть: не выдавать одному агенту полный перечень интересующих вопросов и избегать одинакового одновременного задания нескольким людям, способного раскрыть общий интерес и привести к провалу. Для удобства систематизации военных сведений устанавливалась помета «МОБ». Документ поэтому показывает сразу и активизацию сбора, и пределы работы: требовалось быстро получить широкую картину, сохраняя конспирацию источников.

Содержание майского запроса РУ и июньского задания резидентуре характеризует состояние знания точнее, чем общий тезис об осведомлённости Москвы. Значительное усиление противника уже признавалось установленным, но оставались открытыми нумерация и принадлежность частей, размещение штабов, структура соединений и оперативный замысел. Межведомственный обмен существовал; одновременно он требовал уточнений и проверки. Работа продолжалась непосредственно перед вторжением, когда время, необходимое для получения ответов, становилось самостоятельным ограничением разведывательной деятельности.

Что знали о численности и группировке вермахта

Спецсообщение РУ от 31 мая о группировке германских войск на 1 июня позволяет увидеть общую модель, с которой работал Генеральный штаб. Германская армия оценивалась в 286–296 дивизий. Против СССР насчитывали 120–122 дивизии, против Великобритании на всех театрах — 122–126, в резервах — 44–48. Эти значения принадлежат советской разведывательной оценке. Особенно важна не только сумма, но и её структура: даже крупная группировка у советской границы представлялась примерно сопоставимой с силами, направленными против Великобритании, при наличии значительных резервов.

По направлениям РУ показывало 23–24 дивизии в Восточной Пруссии, 30 на варшавском направлении против ЗапОВО и 35–36 в Люблинско-Краковском районе против КОВО. Отдельно учитывались войска в Словакии, Прикарпатской Украине, Молдавии и Северной Добрудже, а также в районе Данциг — Познань — Торн. В оценке присутствовали четырнадцать танковых и тринадцать моторизованных дивизий на западной границе с Германией и Румынией. Такое распределение позволяло судить о широком фронте угрозы, но ещё требовало правильного установления подвижных ударных группировок и принадлежности сил к оперативным объединениям.

В спецсообщении отмечалось создание оперативной глубины западнее линии Лодзь — Краков и усиление германского правого крыла за счёт перебросок с Балкан. Одновременно сохранялось ожидание дальнейших операций против Великобритании на Ближнем Востоке, в Египте и против самих Британских островов. Норвегия учитывалась в этой картине двояко: часть находившихся там дивизий относилась к противобританскому фронту, но северная группировка могла использоваться и против СССР. Это не было отсутствием наблюдения за востоком; ошибочная общая модель могла возникать при объяснении направления и назначения уже обнаруженных перевозок.

В сводке № 5, опубликованной под датой 15 июня, распределение германских вооружённых сил дано по состоянию на 1 июня. Временной срез её основных данных отставал от даты выпуска на две недели. Кроме того, подборка 2008 года передаёт выдержки из нескольких страниц типографского документа, включая разделы о Балканах, Болгарии и Румынии. Перед читателем находится часть большого военно-статистического обзора. Для реконструкции конкретного июньского доклада руководству рядом с ним необходимо рассматривать оперативные спецсообщения и их рассылку.

В общей оценке германской армии сводка насчитывала, в частности, 20–25 моторизованных, 22 танковые, 15 горнострелковых дивизий, по 4–5 парашютных и авиадесантных дивизий. Современная проверка этих данных составляет самостоятельную исследовательскую задачу. Мельтюхов показывает, что советские оценки общего количества соединений и отдельных категорий были завышены, а представление о распределении германских сил по театрам существенно отличалось от действительного. Это влияло на определение того, завершено ли сосредоточение для решающей операции. Если общая армия противника представлялась значительно большей, уже подошедшая к границе группировка могла выглядеть ещё недостаточной.

Подсчёт дивизий имел и качественное измерение. Для первоначального успеха вермахта значение имели концентрация танковых и моторизованных сил, их взаимодействие с авиацией, расположение штабов и готовность к одновременному наступлению. Общее число дивизий, их состав и распределение по направлениям составляли разные элементы оценки. Разведка отмечала наращивание сил, а проверка номеров и подчинённости соединений должна была уточнять их оперативное построение. Сопоставление общего числа, даты оценки и оперативного построения даёт более содержательное представление о результатах разведки.

Кудряшов и Домнин связывают важнейший просчёт советского планирования с ожиданием главного германского удара на юго-западе. Исследуя карты и штабные разработки, они показывают недооценку возможностей германской центральной группировки и переоценку сил противника на юге. В северном регионе направления на Мурманск и Кандалакшу в целом угадывались, но состав предполагаемых сил и ширина ожидавшихся действий передавались неточно; карельская часть прогноза имела дополнительные пробелы. Это выводы исследователей по сопоставлению советских карт с германским развёртыванием, а не содержание одного агентурного донесения.

Проблема знания о вторжении поэтому включает несколько измерений, не совпадающих по степени успешности. Советские учреждения обнаруживали усиление восточной группировки, собирали подробности строительства и движения частей и одновременно ошибались в количестве отдельных соединений, структуре сил и направлении решающего удара. Для боевой готовности эти ошибки были практически значимы: привести войска в повышенную готовность и развернуть главную массу сил на нужном направлении — разные решения. Сведения о времени нападения становились частью этой более широкой задачи, а не заменяли её.

Разведывательные оценки в советском военном планировании

Штабные документы показывают, как разведывательные сведения становились исходными данными военных расчётов. В проекте соображений по стратегическому развёртыванию, датируемом не ранее 15 мая 1941 года, численность германской армии и её группировки у советской границы прямо связывалась с данными Разведуправления. Указывалось до 112 дивизий у границ СССР и возможность привлечения значительно больших сил в случае войны. Эти величины служили исходными оценками для расчёта возможного соотношения сил.

В проекте германские главные силы ожидались южнее Демблина с ударом через Ковель и Ровно на Киев. Одновременно предполагались удары из Восточной Пруссии на Вильно и Ригу, а со стороны Сувалок и Бреста — на Волковыск и Барановичи. Для Финляндии, Венгрии и Румынии рассчитывались возможные силы союзных Германии армий. Таким образом, ожидание нападения не ограничивалось одним участком границы. Выбор вероятного главного направления определял, где предлагалось сосредоточить собственные основные силы.

В проекте признавалось преимущество германской армии в готовности: она была отмобилизована, располагала развёрнутыми тылами и могла опередить СССР в развёртывании, нанеся внезапный удар. В ответ предлагалось упредить противника и атаковать его во время незавершённого развёртывания. Главный советский удар планировался силами Юго-Западного фронта к Кракову и Катовице; на ряде других направлений предполагалась активная оборона. Это содержание штабного предложения существенно для понимания того, какие способы ответа на угрозу обсуждались в Генеральном штабе.

Среди предварительных мероприятий проект перечислял скрытое отмобилизование под видом сборов, сосредоточение войск под видом выхода в лагеря, перемещение авиации на полевые аэродромы и развёртывание тыловой и госпитальной базы. В разделе прикрытия требовались оборона границы и готовность ПВО. Тем самым авторы связывали возможность собственных активных действий с необходимостью защититься от внезапного удара. Эти положения показывают содержание проработки, а не доказывают, что каждое мероприятие было санкционировано и полностью осуществлено.

Архивная легенда публикации устанавливает принципиальное обстоятельство: записка не подписана. Её датировка выведена из надписей на приложенных картах и схемах, в тексте сохраняются правки. В формуляре указаны Тимошенко и Жуков, а подписи и резолюция об утверждении отсутствуют. Исследователи рассматривают записку в ряду последовательных разработок Генерального штаба, сопоставляя её с действительными директивами и движением войск.

От проектов отличаются распоряжения, доведённые до военных советов округов. Директива № 504207 от 12 июня предусматривала прибытие на территорию ЗапОВО соединений 51-го и 63-го стрелковых корпусов и инженерного полка в период с 17 июня по 2 июля. Округ должен был подготовить места лагерного размещения, топливо и продовольствие. Прибывающие соединения не включались в состав округа и не подчинялись его Военному совету. Предписывалась строгая секретность: круг осведомлённых ограничивался командующим, членом Военного совета и начальником штаба.

Директива № 504205 от 13 июня требовала перевести глубинные дивизии и корпусные управления КОВО ближе к границе в новые лагеря к 1 июля. Перечислялись 31-й, 36-й, 55-й, 49-й и 37-й стрелковые корпуса, способы передвижения походом и по железной дороге. Марши следовало проводить по ночам, сочетать с тактическими занятиями и сохранять в тайне; войска должны были взять возимые запасы боеприпасов и горючего. Вывоз семей запрещался. В то же время приграничные дивизии оставлялись на месте до особого приказа об их выдвижении к границе.

Указание срока к 1 июля показывает, что эти мероприятия рассчитывались на период, выходивший за фактическое начало германского вторжения. Их содержание подтверждает подготовительные действия до 22 июня, одновременно сохраняя границы принятых мер. Выдвижение глубинных соединений, занятие огневых точек на самой границе, рассредоточение авиации и всеобщая мобилизация — разные действия с разными сроками и организационными последствиями. Для каждого мероприятия требовались собственные распоряжения и сроки исполнения.

Справка Ватутина от 13 июня о предполагаемом развёртывании раскрывает транспортную сторону вопроса. Для дополнительных перевозок 33 дивизий, управлений и частей усиления в расчёте требовалось около 1700 эшелонов и приблизительно тринадцать дней при пропуске 130 эшелонов в сутки; боевые части предполагалось перевезти за десять дней. Эти величины являются расчётом Генерального штаба, а не отчётом о завершённом движении. Они объясняют, почему перевод информации о войне в готовую группировку требовал времени, железнодорожных ресурсов и последовательных приказов.

Предвоенные разработки и директивы опровергают представление о полном отсутствии подготовки к германской угрозе. Одновременно они не устраняют вопроса о её своевременности, достаточности и соответствии реальному замыслу противника. Современное исследование Кудряшова и Домнина рассматривает изменения советского планирования и ошибочные оценки возможностей сторон. Надёжный вывод требует сопоставления разведывательных оценок, утверждённых распоряжений и фактического положения войск к моменту нападения.

Северный фланг

Финляндия и северный фланг: предупреждения о расширении фронта

Северное направление входило в германский замысел с момента директивы № 21. В ней предусматривалось использование германских сил в Норвегии и взаимодействие с Финляндией; важное место занимали район Петсамо, никелевые разработки и действия против советских коммуникаций. Для советской стороны значение имели и германские перевозки через Финляндию, и развёртывание собственно финской армии. Эти процессы развивались одновременно, но сведения о них поступали через разные разведывательные и дипломатические каналы. Политические и оперативные договорённости рассмотрены в статье Военное сотрудничество Германии и Финляндии в 1940–1941 годах, их военное продолжение — в статье Операция «Зильберфукс» (1941).

7 мая 1941 года 1-е управление НКГБ СССР составило справку о вовлечении Финляндии в войну против СССР. В ней передавалось мнение офицеров финского генштаба о том, что в случае советско-германского конфликта Германия будет добиваться участия Финляндии в войне. Сообщалось также о переговорах офицеров германского и финского штабов по поводу манёвров. Предполагаемое наступление на Мурманск связывалось с германскими частями в Северной Норвегии. Немецким офицерам приписывался прогноз, что май станет критическим месяцем в советско-германских отношениях; конкретного дня нападения справка не называла. В печатной публикации копии передана помета «Послано в ЦК», фиксирующая направление материала в партийный центр.

13 июня заместитель наркома государственной безопасности Богдан Захарович Кобулов направил Сталину агентурный материал из Хельсинки. Сообщение касалось мобилизационных мероприятий, германского военного присутствия и оценок политики Финляндии. Документ НКГБ сохранился в Центральном архиве ФСБ. Сообщение военной разведки о всеобщей мобилизации было составлено позднее, 18 июня. Совпадение темы отражает параллельное поступление информации по двум ведомственным линиям.

15 июня «Оствальд» из Хельсинки сообщил Разведуправлению о прибытии германских войск через порты Вааса, Оулу и Кеми в период 5–15 июня. В тексте фигурировали не менее двух моторизованных дивизий, движение эшелонами и походным порядком в Северную Финляндию, продолжавшиеся выгрузка и перевозки к Рованиеми. Эти определения характеризуют разведывательную идентификацию сил. Реальный состав группировки следует устанавливать по германским оперативным и транспортным документам, поскольку внешнее наблюдение за колоннами не давало автоматического знания штатной принадлежности всех частей.

В том же донесении описывались мобилизация финских резервистов, усиление полицейского режима, запретные зоны. Отдельно обозначены результаты личного наблюдения: большое количество машин, германских военнослужащих и офицеров в Рованиеми и окрестностях. Автор приводил оценки не менее двух тысяч автомобилей и десяти тысяч военнослужащих, а также замеченные номера на форме. В данном случае материал включал не только слух о будущей войне, но и наблюдаемые признаки сосредоточения. Их совокупность указывала на изменение военно-политической обстановки на северном фланге.

На экземпляре имеется резолюция Голикова от 16 июня о рассылке Сталину, Молотову, Ворошилову, Жданову, Маленкову, наркому обороны и начальнику Генерального штаба. Резолюция перечисляет высших адресатов сообщения. Резолюция свидетельствует о решении направить сообщение этим лицам; личное ознакомление каждого из них должно подтверждаться другими следами.

В приложении к записке Кобулова от 13 июня источником назван министр финансов Финляндии Мауно Пеккала, беседовавший с советским агентом. В документе сообщалось об уже прибывших трёх германских дивизиях и ещё примерно двух, ожидавших погрузки в Штеттине. Версия о давлении на СССР ради уступок прямо обозначена как мнение Пеккалы; следующий абзац допускал непосредственное нападение Германии с использованием Финляндии как плацдарма. Наличие двух объяснений приготовлений показывает неопределённость их оценки в поступавших сведениях.

18 июня Разведуправление подготовило сообщение о всеобщей мобилизации в Финляндии и германских войсках на её территории. Заверенная копия хранится в ЦАМО. Между июньскими сообщениями прослеживается переход от сведений об отдельных мероприятиях к констатации широкого развёртывания. В то же время дата документа — 18 июня — не является датой начала всех описанных процессов. Финская мобилизация проводилась ступенями, а германские перевозки начались ранее; последовательность раскрывается сопоставлением разведывательных материалов с исследованиями военного сотрудничества.

Сводка РУ от 18 июня вновь описывала прибытие войск через Вааса, Оулу и Кеми за 5–15 июня, но определяла их количество как «до двух моторизованных дивизий». В донесении «Оствальда» от 15 июня стояло «не менее двух». В сводке номера 6, 17 и 80 также были уже истолкованы как номера германских пехотных полков. Сопоставление сохраняет изменение формулировок и уровня идентификации; повторение сходных данных в сводном сообщении само по себе не делает их новым независимым наблюдением.

Сведения, полученные другими государствами, позволяют проверять сам ход событий, но требуют отдельного рассмотрения. Например, американский посланник Артур Шёнфельд 18 июня сообщил в Вашингтон о германском движении в районе Рованиеми со слов финского Генерального штаба. Эта переписка подтверждает осведомлённость американской стороны и существование информации о движении войск. Сведений о передаче этого американского сообщения Москве в документе нет.

Разведывательное значение финляндских материалов заключалось в предупреждении о возможном расширении войны на север и об угрозе советским коммуникациям. Размещение германских сил, мобилизация Финляндии, даты начала отдельных операций и фактический переход границы не совпадали во времени. Поэтому сообщения середины июня следует читать как сведения о подготовке и складывании враждебной группировки, сопоставляя их с последующей хронологией. Хозяйственные и транспортные условия этого района раскрывает статья Хозяйство и оборона Советской Карелии и Мурманской области накануне Великой Отечественной войны.

Последняя предвоенная декада

Сообщение ТАСС 14 июня и сведения, поступавшие по закрытым каналам

Сообщение ТАСС, опубликованное в «Известиях» 14 июня, представляло официальную публичную позицию СССР. В документальной публикации сохранившийся текст датирован редакторами 13 июня. Оно опровергало несколько связанных слухов: будто Германия предъявила СССР территориальные и экономические требования, будто идут переговоры о новом соглашении, а отказ Москвы вызвал германское сосредоточение. Отдельно отрицались сообщения о советской подготовке войны против Германии. Текст объяснял советские летние сборы обучением запасных и проверкой железнодорожного аппарата.

Публично утверждалось, что обе стороны соблюдают пакт о ненападении, а германские перевозки после Балканской кампании связаны с иными мотивами. Такое объяснение прямо расходилось с предупреждениями о близком нападении. Однако сообщение ТАСС не было сводкой Разведуправления или НКГБ: оно не перечисляло источников, не оценивало их достоверность и не раскрывало содержания секретной переписки. Оно выражало официальную дипломатическую линию в условиях, когда разведывательные органы продолжали сбор и проверку сведений.

Различие публичной позиции и закрытой информации особенно заметно по ближайшим датам. Задание берлинской резидентуре от 10 июня требовало добывать оперативные планы и проверять расположение сил. Доклад о германских войсках в Финляндии был подготовлен 15 июня, а распоряжение о его рассылке — 16-го. Из Берлина в те же дни поступало сообщение о завершении военных приготовлений. Следовательно, публикация ТАСС не прекратила разведывательную работу и не устранила предупреждений из документооборота.

В берлинском сообщении передавалась реакция германских военных кругов: заявление ТАСС встретили иронически и не считали обстоятельством, меняющим их приготовления. Источник сообщал о продолжении подготовки удара после заявления ТАСС. Уже после заявления агентурная информация оставалась тревожной.

Объяснения целей сообщения ТАСС в исторической литературе связаны с вопросами дипломатического давления, стремления получить германскую реакцию и советской политики отсрочки войны. Публичное заявление сопровождалось продолжением разведывательной работы и военных передвижений. Практическую сторону политики раскрывают директивы о переброске соединений и приведении их в готовность.

Берлин, 16–17 июня: завершение приготовлений и резолюция Сталина

Начало сообщения из Берлина о завершении германских приготовлений. Приложение к письму Меркулова от 17 июня 1941 года.

В сообщении берлинской резидентуры от 16 июня источник «Старшина» вновь подчёркивал, что военные мероприятия для нападения закончены и удар возможен в любое время. В тексте передача обозначена как получение через «Старика». Сообщение содержало также перечень вероятных объектов воздушного нападения, сведения о германских авиаремонтных предприятиях и предполагаемом участии Венгрии. Содержание выходило за пределы общей уверенности в будущей войне: речь шла о завершённости приготовлений и непосредственной опасности.

Сведения «Корсиканца» раскрывали хозяйственную сторону планируемой оккупации. Он передавал назначения руководителей будущих экономических управлений для районов СССР, называл Аммона, Бурандта, Бургера и Шлоттерера, описывал сбор предназначенных для этой работы лиц в Дрездене. Сообщалось и о выступлении Альфреда Розенберга перед хозяйственными работниками. Это был иной канал внутри берлинской сети: сведения из экономического аппарата дополняли информацию, связанную со штабом авиации. Совпадение по общему направлению повышало значение сообщения, сохраняя необходимость проверки персональных назначений и полномочий.

В опубликованном тексте объекты воздушных ударов включали «Свирь-3», московские заводы, выпускавшие отдельные авиационные компоненты, и ремонтные мастерские. Обозначение «Свирь-3» присутствует в самом агентурном тексте. Перечень промышленных объектов отражал информацию источника о вероятных налётах. В германской директиве № 21 первоочередные задачи авиации формулировались иначе: содействие сухопутной операции и нейтрализация советской авиации.

17 июня нарком государственной безопасности Всеволод Николаевич Меркулов направил Сталину и Молотову сообщение, составленное из двух блоков: данных источника из штаба германской авиации и данных источника из германского Министерства хозяйства. Приложение заверил начальник внешней разведки Павел Михайлович Фитин. Формула об окончании военных приготовлений и возможности удара в любое время была вынесена в начало материала. Здесь уже прослеживается переход от резидентского сообщения к документу, предназначенному высшему политическому руководству.

На сопроводительном документе сохранилась собственноручная резолюция Сталина, адресованная Меркулову. В ней источник из штаба германской авиации был назван дезинформатором; остальная фраза выражала это отношение в крайне грубой форме. Автограф является прямым свидетельством отрицательной оценки конкретного источника Сталиным. Он имеет иной доказательный статус, чем запись о направлении документа или позднее воспоминание о кремлёвском разговоре. При этом текст резолюции не формулирует отдельного решения обо всех источниках советской разведки и не объясняет мотивов оценки.

Документ доступен в нескольких формах: в печатных сборниках, в электронной публикации и в цифровых образах Президентской библиотеки. В издании 2011 года приведён тогдашний архивный шифр АП РФ; карточка цифрового оригинала указывает РГАНИ при тех же номерах фонда, описи, дела и листов. Это разные обозначения архивного местонахождения одного комплекса, а не два независимых доклада с одинаковым содержанием. Цифровая копия сохраняет сопроводительный лист с автографом и приложение. Именно сверка листа позволяет уверенно датировать обращение Меркулова 17 июня.

Вместе с тем исходное сообщение резидентуры датировано 16 июня. Редакционное примечание сборника 1995 года указывает его поступление в НКГБ утром 16 июня и дальнейший доклад в тот же день. Такие сведения об обработке необходимо отличать от даты сохранившегося сопроводительного документа. Резидентская радиограмма, подготовленная на её основе записка и экземпляр с резолюцией Сталина относятся к одной цепи передачи. Их подсчёт как трёх независимых агентурных предупреждений создавал бы ложное впечатление о количестве источников.

Меркуловский доклад занимает центральное место в споре о реакции советского руководства потому, что здесь соединены содержательное предупреждение и доказанная личная реакция Сталина. Документ показывает отвергнутое им сообщение о непосредственной угрозе за несколько дней до вторжения. Однако объяснение всей совокупности решений требует учитывать другие материалы: разведывательные сводки, военные проекты, распоряжения округам и ночную директиву. Прямая резолюция позволяет установить отношение к этому источнику точнее, чем реконструировать по ней всю систему решений.

Невежин рассматривает этот эпизод в контексте документальных публикаций внешней разведки и подчёркивает значение оригинальных помет, утрачиваемых в перепечатках. Его анализ помогает восстановить последовательность прохождения сведений. Частные детали необходимо сверять с самим документом: дата сопроводительного письма и обозначение «Свирь-3» читаются по цифровым листам и печатной публикации первичного текста. Историографическая оценка и содержание архивного свидетельства здесь дополняют друг друга, оставаясь различными уровнями источников.

Пограничные наблюдения: авиация, перевозки и подготовка переправ

Важный поток сведений возникал непосредственно у границы. Пограничные наряды и местные оперативные подразделения наблюдали полёты, движение транспорта, инженерные работы и изменения режима в сопредельной полосе. Их данные отличались от сообщений зарубежных резидентур: они могли подробно описывать конкретный участок, но не всегда позволяли установить общий замысел германского командования. Локальная достоверность наблюдения и правильное понимание его стратегического значения составляли разные задачи.

В сообщении НКВД от 12 июня за подписью Берии указывалось, что с ноября 1940 года по 10 июня границу со стороны Германии нарушили 185 самолётов. На май и первые десять дней июня приходился 91 самолёт. В тексте подчёркивалось, что нарушения не имели случайного характера: направления полётов проходили над строившимися оборонительными сооружениями и крупными гарнизонами, глубина проникновения в ряде случаев достигала ста и более километров. Эти числа характеризуют учёт, изложенный НКВД в данном сообщении, а не исчерпывающую современную реконструкцию всех германских разведывательных вылетов.

Как конкретный пример был приведён самолёт, принуждённый к посадке советскими истребителями в районе Ровно 15 апреля. Согласно сообщению, у экипажа обнаружили карты Черниговской области, аэрофотосъёмочное оборудование и отснятую плёнку; глубина проникновения оценивалась до двухсот километров. В отличие от разговоров о вероятной войне, такой эпизод предоставлял материальные признаки разведки советской территории. Его наличие не сообщало дату общего вторжения, но делало объяснение всех полётов навигационными ошибками недостаточным.

Сообщение от 20 июня за подписью заместителя наркома Ивана Ивановича Масленникова охватывало период 10–19 июня. Пограничными отрядами были зафиксированы 86 случаев нарушения границы иностранными самолётами: 63 со стороны Германии, девять — Финляндии, два — Венгрии и двенадцать — Румынии. Здесь единицей учёта прямо назван случай нарушения, тогда как в сообщении 12 июня фигурировало число самолётов. Кроме того, периоды пересекались 10 июня. Оба сообщения используют разные единицы учёта и частично перекрывающиеся периоды.

Разведывательная сводка НКГБ № 1510 от 20 июня соединяла сведения о нескольких участках. В районе Клайпеды, Прекуле и Шилуте отмечалось дальнейшее сосредоточение германских сил. Сообщалось о перебросках из Франции и Греции к Люблину, Бресту и в Восточную Пруссию, о санитарных и бензозаправочных автоколоннах. Наблюдение за транспортом здесь приобретало оперативный смысл: перемещение боевых частей сопровождалось средствами медицинского и топливного обеспечения.

Для района Августова сводка описывала движение пехоты, оборудование позиций и ремонт мостов и дорог. Против Брестского участка пограничной охраны отмечались скопления войск, танков, полевой и зенитной артиллерии в лесах. В районе Костомлоты фиксировалась заготовка леса для мостов через Буг. Такое сочетание данных было особенно существенно для оценки близости операции: оно относилось к условиям преодоления пограничной реки и развёртыванию сил на подходах к ней. При этом точный состав соединений и распределение задач между ними из одного наблюдения за лесоматериалами не следовали.

В сводке присутствовали и изменения в жизни приграничных населённых пунктов: подготовка подвалов и погребов как укрытий, предложение сельскому населению вырыть ямы от бомбардировок, выселение жителей и размещение войск в освободившихся помещениях. Одновременно передавалось официальное объяснение германской стороны о предстоящих крупных манёврах. Советские органы видели не только военную активность, но и сопровождавшие её административные меры и прикрывающие сообщения.

Последний пункт касался германской агентуры. В нём говорилось о краткосрочных заданиях на три-четыре дня и об инструктаже отправлявшихся на более длительный срок: при переходе германскими войсками границы они должны были обращаться в германские части уже на советской территории. Это свидетельство относилось к действиям противника, рассчитанным на скорое изменение линии фронта. Оно усиливало предупреждающий смысл остальных пунктов, хотя сведения о заданиях агентов сами нуждались в оперативной проверке.

Согласно редакционному примечанию, 21 июня сводка была направлена начальнику Разведуправления за № 2/7/12340. Таким образом, сведения органов госбезопасности о приграничной обстановке передавались военному разведывательному аппарату. Дата составления сводки и дата её направления различаются. Этот эпизод продолжал межведомственный обмен, видимый по запросу Разведуправления от 21 мая: к 21 июня особенно важной становилась скорость сведения материалов из разных источников.

Дипломатическая реакция 21 июня: вопросы Молотова и протест против полётов

21 июня Молотов вызвал германского посла Фридриха-Вернера фон дер Шуленбурга и вручил ему заявление о нарушениях советской границы германскими самолётами. Это документированный пример использования накопленных пограничных данных дипломатическим ведомством. Советское правительство ссылалось на ранее направленную ноту и на продолжение полётов. Разведывательное наблюдение получало форму официального межгосударственного протеста.

В памятной записке напоминалось, что нота от 21 апреля перечисляла восемьдесят случаев нарушения за период 27 марта — 18 апреля. Ответа на неё к 21 июня советская сторона, по собственному заявлению, не получила. За следующий период, 19 апреля — 19 июня, указывались уже 180 случаев. По каждому, согласно записке, пограничная охрана заявляла протест германским представителям. Систематичность и глубина полётов в сто–сто пятьдесят и более километров были названы основанием считать нарушения преднамеренными.

Эти показатели относятся к периодам и единицам учёта, указанным НКИД в конкретной ноте. Они отличаются по временному охвату от сообщения НКВД от 12 июня и от сводки Масленникова за 10–19 июня. Документальная последовательность показывает, что сведения о полётах накапливались и неоднократно становились предметом официальных обращений. Вопрос о прекращении нарушений ставился перед германским правительством ещё до начала вторжения.

Шуленбург обещал передать заявление в Берлин и говорил, что сам не осведомлён о германских нарушениях, тогда как получает жалобы противоположной стороны. Молотов отвечал, что такие жалобы редки, а германские полёты имеют иной характер. Затем нарком перешёл к общей обстановке: спросил об отъезде сотрудников посольства и их жён, усилившихся разговорах о войне и отсутствии публикации сообщения ТАСС в Германии. Он также предложил объяснить, в чём состоит германское недовольство СССР.

Посол признал основания для вопросов, но сообщил об отсутствии информации из Берлина. Он подтвердил отъезд военно-морского атташе Баумбаха и лесного атташе, а также невозвращение из Берлина военно-воздушного атташе Ашенбреннера. По словам Шуленбурга, дипломатический состав этими отзывами затронут не был. Таким образом, изменения в германском представительстве были замечены советской стороной и прямо обсуждались с послом накануне нападения.

Шуленбург пересказал своё прежнее объяснение Гитлера: сосредоточение у советских границ представлялось мерой предосторожности. Он обещал телеграфировать о разговоре и предложил выяснять германскую позицию через советского посла Владимира Георгиевича Деканозова в Берлине. Сообщение английского радио о якобы неоднократных приёмах Деканозова Риббентропом Молотов назвал неверным. Беседа закончилась без содержательного ответа на вопросы о германских намерениях.

В тот же день советское полпредство в Германии оформило вербальную ноту № 013166 с изложением претензий по полётам. Её текст повторял основные числа и требование принять меры к прекращению нарушений. Памятная записка в Москве и нота в Берлине показывают согласованную дипломатическую постановку вопроса по двум каналам. Это устанавливает конкретную реакцию советского внешнеполитического аппарата на наблюдаемые приготовления.

Другую сторону последнего дня сохраняет дневник генерального секретаря Исполкома Коминтерна Георгия Михайловича Димитрова. 21 июня он записал сведения о телеграмме Чжоу Эньлая и о прогнозе Чан Кайши, называвшем этот день сроком германского нападения. Димитров отметил множившиеся слухи и свой утренний звонок Молотову с просьбой об указаниях для коммунистических партий. В ответе Молотова, переданном дневником, положение характеризовалось как неясное и связанное с большой политической игрой; он обещал поговорить со Сталиным.

Запись Димитрова относится к его собственному общению с Молотовым и полученной им информации. В сопоставлении с официальной беседой она показывает сочетание тревоги и неопределённости в последнем предвоенном дне. На дипломатическом уровне СССР требовал объяснить германские действия, а позднее по военной линии передавалась директива о готовности к возможному внезапному удару. Обе реакции документированы, хотя относятся к различным задачам и процедурам принятия решений.

Последние сутки: точные предупреждения и приказ о боевой готовности

К 20 июня наряду с широкими интервалами поступали сообщения, называвшие 21 или 22 июня. В донесении «Косты» из Софии от 20 июня источником выступал германский эмиссар. Дополнительно передавались слова курьера из Бухареста о завершении румынской мобилизации и ожидании военных действий в любой момент. Донесение содержало также завышенные и неточные оценки распределения германских соединений, включая число моторизованных дивизий. Близкий к действительности срок и ошибочная количественная информация могли сосуществовать в одном тексте.

Софийский документ дополняет римское предупреждение об интервале 20–25 июня более узким сроком. Публикация сохраняет сведения о рассылке и пометах на заверенной копии; личная резолюция Сталина на ней отсутствует. Ближайшие дни в этих донесениях уже выступали временем ожидаемого вторжения.

Особую группу составляют предупреждения людей, непосредственно переходивших границу перед вторжением. В 03:10 22 июня Управление НКГБ по Львовской области передало по телефону в НКГБ УССР показания германского ефрейтора Альфреда Лискова, перешедшего границу в районе Сокаля. Он сообщил, что вечером командир роты объявил о предстоящем ночью переходе Буга после артиллерийской подготовки. В показаниях были названы плоты, лодки и понтоны. Это предупреждение относилось к ближайшим часам и к действиям определённой части на конкретном участке.

Телефонограмма сохраняет время передачи из Львова в Киев. Она не содержит отметки о вручении Сталину вечером 21 июня и не устанавливает времени его личного ознакомления с показаниями. Названная Лисковым принадлежность к части также остаётся содержанием допроса, подлежащим сверке с германским учётом. Документ позволяет уверенно говорить о поступлении конкретного предупреждения в украинский аппарат госбезопасности в 03:10. Расширять эту цепочку до иных адресатов без дополнительных свидетельств было бы необоснованно.

К этому времени уже шла передача директивы наркома обороны Семёна Константиновича Тимошенко и начальника Генерального штаба Георгия Константиновича Жукова приграничным округам. В опубликованном тексте прямо допускалось внезапное нападение Германии 22–23 июня на фронтах Ленинградского, Прибалтийского, Западного, Киевского и Одесского военных округов. Упоминались возможные провокационные действия. Одновременно ставилась задача полной боевой готовности к внезапному удару Германии или её союзников.

Предписания были конкретными. В ночь на 22 июня следовало скрытно занять огневые точки укреплённых районов на государственной границе. До рассвета требовалось рассредоточить всю авиацию, включая войсковую, по полевым аэродромам и замаскировать её. Все части надлежало привести в боевую готовность, удерживая их рассредоточенными и замаскированными. Противовоздушная оборона должна была перейти в готовность без дополнительного вызова приписного состава; предусматривалась подготовка затемнения городов и объектов.

При этом директива сохраняла ограничения: не поддаваться действиям, способным вызвать осложнения, и не проводить других мероприятий без особого распоряжения. В её содержании соединялись признание непосредственной угрозы и стремление контролировать ответные шаги. Это оперативный приказ с очень коротким сроком исполнения. Всеобщая мобилизация в нём не объявлялась; для исполнения предписанных мер оставались считаные часы.

Документ Западного особого военного округа позволяет увидеть одно из звеньев передачи. Командующий Дмитрий Григорьевич Павлов, член Военного совета Александр Яковлевич Фоминых и начальник штаба Владимир Ефимович Климовских направили содержание приказа командующим 3-й, 4-й и 10-й армиями для немедленного исполнения. На сохранившемся экземпляре стоит отметка о поступлении в 01:45 и об отправлении в 02:25–02:35 22 июня. Это не предположительное время из поздних воспоминаний, а регистрационные отметки опубликованного документа.

Из этих отметок следует, что между поступлением в окружное звено и отправлением армиям прошло около сорока минут; отправка продолжалась десять минут. Однако они не показывают, когда получили приказ штабы всех соединений, как быстро его довели до частей и какие мероприятия успели выполнить. Путь приказа не заканчивался окружным телеграфом. Для оценки исполнения требуются журналы и донесения армий, корпусов, дивизий и аэродромных служб. Эти отметки характеризуют передачу в ЗапОВО; время прохождения приказа в других округах устанавливается по их документам.

Опубликован рядом и иной документ — рукописный проект о выводе глубинных стрелковых дивизий ЗапОВО в районы по плану прикрытия с окончанием к 1 июля. Его заголовок датирован редакторами не позднее 22 июня, но архивная легенда прямо отмечает отсутствие подписей. Поэтому его наличие свидетельствует о подготовке текста распоряжения, а не об установленном факте его отправки и исполнения. Сопоставление с подлинной переданной ночной директивой особенно наглядно показывает разницу между штабной разработкой и действующим приказом.

Первые удары и переход германскими войсками границы превратили прогнозируемую угрозу в начавшуюся войну. Разведывательное предупреждение в этот момент сменялось боевой информацией: сообщениями о налётах, артиллерийском огне и действиях противника. Ночная директива показывает признание возможности немедленного нападения до получения полной картины вторжения. Её позднее прохождение одновременно объясняет, почему наличие такого приказа не является доказательством заблаговременной готовности всей группировки.

История последних часов не сводится к вопросу, кто первым произнёс дату 22 июня. К этому моменту действовали несколько процессов: поступали зарубежные сведения, пограничные органы уточняли местную обстановку, центральное командование принимало решение о готовности, окружные штабы передавали приказ дальше. Документы каждого уровня фиксируют собственное действие. Их сопоставление позволяет установить, какая информация имелась и что было приказано, не подменяя реальную последовательность знанием о том, что произошло затем.

Документы и научное изучение

Документальные публикации и изучение предупреждений

Современная источниковая база складывается из архивных оригиналов и их публикаций разных лет. В сборнике «Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне» 1995 года представлены сообщения резидентур, сопроводительные письма, пограничные сводки и календарь берлинских предупреждений. Двухтомное издание «1941 год» 1998 года соединяет материалы разведки, дипломатии, партийно-государственного аппарата и военного командования. Сопоставление этих комплексов позволяет связывать сведения о противнике с решениями и перепиской советских учреждений.

Издание «Военная разведка информирует» 2008 года расширяет представление о работе Разведуправления. В нём воспроизведены агентурные сообщения, обзоры и пометы о проверке и использовании сведений. Часть документов перепечатана из более ранних сборников или мемуаров, что обозначено в издательских легендах. На примере декабрьского сообщения «Метеора» видны последовательные поручения Голикова, Панфилова, Кузнецова и исполнителя; на примере донесения «Ещенко» — подготовка специального сообщения после сопоставления нескольких каналов.

В 2025 году опубликованы цифровые факсимиле из архива Службы внешней разведки России. В подборке за 1939–1941 годы римская шифртелеграмма № 55 от 19 июня воспроизведена на странице 516. На бланке видны получение 20 июня в 06:55, запись о расшифровании позднее тем же утром, регистрационный штамп 1-го управления НКГБ и помета о сообщении Тимошенко. На документе также имеется учётная помета от 21 июня. Эти реквизиты дают возможность изучать обработку сообщения по самому листу.

Факсимиле сохраняет более полный текст, чем краткая публикация римского сообщения 1995 года: рядом с предупреждением об интервале 20–25 июня находятся сведения о предполагаемых германо-турецких переговорах и ожидаемой встрече Гитлера с Антонеску. В этих дополнительных пунктах сама радиограмма использует оговорку о предположительности. Сопоставление позволяет увидеть тематический отбор в печатном сборнике и сохранить общий контекст исходного сообщения. Сведения о сроке нападения были одним из нескольких переданных резидентурой вопросов.

М. И. Мельтюхов в исследовании 1998 года поставил вопрос о противоречивости доступных разведывательных материалов и о соотношении предупреждений с оценками германской группировки. В. А. Невежин в работе 2026 года сосредоточился на публикациях внешней разведки, сопоставлении телеграмм с оформленными для руководства сообщениями и значении помет на оригиналах. Исследования относятся к разным этапам раскрытия источников и выделяют различные стороны проблемы. Их выводы проверяются по конкретным документам, а содержание донесений сохраняется с исходными датами и атрибуцией.

Для истории 1941 года особое значение имеют три документальных результата. Во-первых, предупреждения о подготовке войны поступали длительное время и из нескольких независимых сред: германских учреждений, дипломатических кругов, союзных Германии стран и приграничной полосы. Во-вторых, в последней предвоенной декаде имелись сообщения о завершении приготовления и ближайших сроках, включая 21–22 июня. В-третьих, использование информации прослеживается через запросы о проверке, рассылку, дипломатические протесты, военные распоряжения и сохранившиеся резолюции. Степень документированности каждого звена различается; наиболее прямые свидетельства личной реакции и времени передачи дают автографы и регистрационные отметки.

Источники и литература

• Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 1. Кн. 2: Накануне. 1 января — 21 июня 1941 г. М.: Книга и бизнес, 1995.
• 1941 год: В 2 кн. / сост. Л. Е. Решин и др.; под ред. В. П. Наумова. М.: Международный фонд «Демократия», 1998.
• Военная разведка информирует. Документы Разведуправления Красной армии. Январь 1939 — июнь 1941 г. / сост. В. А. Гаврилов, Ф. Ф. Перелеченков. М., 2008.
• Документальные материалы (1939–1945) из архива Службы внешней разведки Российской Федерации. Москва, 2025. Подборка за 1939–1941 гг.
• Foreign Relations of the United States. Diplomatic Papers. 1941. Vol. I.
• Мельтюхов М. И. Советская разведка и проблема внезапного нападения // Отечественная история. 1998. № 3. С. 3–20.
• Кудряшов С. В., Домнин А. И. Планы военного ответа на подготовку Германией агрессии против СССР в предвоенные годы // Российская история. 2026. № 2. С. 131–151.
• Невежин В. А. Советская внешняя разведка накануне германского вторжения (май–июнь 1941 г.): анализ документальных публикаций // Российская история. 2026. № 2. С. 152–165.

См. также

• Военное сотрудничество Германии и Финляндии в 1940–1941 годах.
• Операция «Зильберфукс» (1941).
• Хозяйство и оборона Советской Карелии и Мурманской области накануне Великой Отечественной войны.
• Радиоразведка.
• Портал: Криптография и разведка.