Уголовное дело Всеволода Мейерхольда

Уголовное дело Всеволода Мейерхольда

Мейерхольд после ареста, 1939 год. Регистрационные фотографии НКВД.

Обвинение в измене родине и участии в контрреволюционной организации; следствие, жалобы, суд и последующий пересмотр.

Тип

Уголовное преследование

Начало

20 июня 1939 года

Окончание

2 февраля 1940 года

Место

Ленинград; Москва

Итог

Смертный приговор 1 февраля 1940 года; расстрел 2 февраля. Приговор отменён 26 ноября 1955 года.

Уголовное дело Всеволода Мейерхольда — следствие и суд 1939–1940 годов, завершившиеся расстрелом театрального режиссёра. Его арестовали 20 июня 1939 года в Ленинграде. 1 февраля 1940 года Военная коллегия Верховного суда СССР признала его виновным в измене родине и участии в контрреволюционной организации; на следующий день приговор исполнили в Москве. В 1955 году Военная коллегия отменила приговор и прекратила дело за отсутствием состава преступления.

К аресту Мейерхольд пришёл после двадцати лет работы внутри советской культурной системы. Член партии с 1918 года, руководитель театральных учреждений и сторонник революционного преобразования сцены, он получал государственную поддержку, распоряжался средствами, обращался к влиятельным знакомым и сам давал политические характеристики сотрудникам. Когда прежних покровителей и гостей объявили врагами, связи с ними стали частью обвинения. Следствие объединило споры о спектаклях и деньгах, зарубежные знакомства и домашние разговоры в историю многолетнего заговора.

В тюрьме он сначала признавал обвинения и называл коллег участниками организации. Затем стал исправлять показания и отказываться от них. В письмах Берии, прокурору и Молотову объяснял, как избиения, страх и первоначальная вера в правоту правительства заставляли его оговаривать себя и других. Суд услышал этот отказ уже после того, как Берия предложил Сталину расстрелять режиссёра и получил согласие на список, включавший его имя. Эти решения, поступки и возражения сохранились в опубликованных материалах дела № 537.

Идёт загрузка карты…

Ленинград — город ареста Мейерхольда 20 июня 1939 года; 22 июня его доставили в Москву, где проходили следствие и суд. Городские ориентиры.

Какой театр возглавлял Мейерхольд

Любовь Попова. Эскиз сценической конструкции для «Великодушного рогоносца», 1922 год. Помосты, лестницы и колёса открыто включены в устройство сцены.

Мейерхольд был одним из создателей советского режиссёрского театра: смысл спектакля он раскрывал всей его композицией — движением актёров, музыкой, пространством и ритмом. После революции этот поиск соединялся с политической программой. В 1920 году, возглавив Театральный отдел Наркомпроса, он выступил за «Театральный Октябрь», хотел приблизить сцену к революционной современности и спорил с привычками старых театров. У него были и художественные идеи, и административные полномочия для их проведения.

Особенно наглядно его метод объясняет доклад «Актёр будущего и биомеханика», прочитанный 12 июня 1922 года. Актёр должен был владеть телом так, чтобы точно выполнять сценическую задачу: чувствовать равновесие и центр тяжести, управлять жестом, ритмом, напряжением и паузой. Мейерхольд сравнивал эту точность с экономными движениями опытного рабочего. Акробатика, танец, бокс и фехтование служили подготовкой к выразительной игре, а физическое действие, по его мысли, помогало вызвать нужное чувство. Такой актёр сознательно строил роль и отвечал за её рисунок.

При этом театр менялся от спектакля к спектаклю. В начале 1920-х его поиск был связан с конструктивизмом, подчёркнутым движением и открытым устройством сценической игры; позднее важное место заняли сложные музыкальные композиции и новые прочтения классики. «Ревизор» 1926 года вызвал особенно острый спор: противники обвиняли режиссёра в искажении Гоголя, сторонники увидели самостоятельное сценическое произведение. Исследователь Е. В. Наседкина сопоставляет выступления Э. Бескина, В. Блюма и Демьяна Бедного с защитой Луначарского: спор шёл внутри самой советской литературно-театральной среды.

Луначарский поддерживал далеко не всё. «Великодушный рогоносец» казался ему грубым, оформление — художественно неоправданным; в «Лесе» он ценил поворот к социальным типам, но находил недостаток внутреннего единства. Зато в «Учителе Бубусе» отмечал музыкальную организованность, а в «Ревизоре» — законченность общей композиции. В 1927 году нарком защищал право экспериментального театра по-своему трактовать классическую пьесу. Государственное покровительство здесь сочеталось с профессиональным спором, а сам спор ещё оставлял Мейерхольду возможность работать.

Споры о том, каких результатов государство вправе требовать от его театра, начались задолго до ареста. Осенью 1928 года, пока Мейерхольд находился за границей, под вопросом оказались субсидия и будущее труппы. В ответе Луначарскому режиссёр пересказывал претензии наркома: театр много лет получал деньги и другую помощь, а теперь переживал творческий кризис. Луначарский предлагал сравнить эту поддержку с той, которой пользовались остальные театры.

Мейерхольд требовал предъявить расчёт и спорил с оценкой своей работы. За сезон, возражал он, появились два спектакля — «Горе уму» и «Окно в деревню»; сложность постановки тоже следовало учитывать. Малое число новых работ он признавал, но объяснял его теснотой зала, нехваткой помещений, трудными условиями репетиций и ограниченными доходами.

Обсуждались и деньги, и само право театра на существование. По пересказу Мейерхольда, Свидерский был готов отделить поддержку знаменитого экспериментатора от содержания всей труппы. Режиссёр отвечал, что его работа держится на ансамбле и лаборатории: без них исчезнут и постановки, ради которых его предлагают поддерживать. За спором о дотации стояли разные представления о том, как должен работать государственный театр.

От решений руководителей зависели помещение, ремонт, учебная работа и выпуск новых спектаклей. В объяснениях 1939 года Мейерхольд вспоминал треснувшую арку над сценой и оседавшую сценическую площадку. Через Рафаила он добивался помощи Богуславского и, по неточной собственной памяти, получил около 40 тысяч рублей на ремонт. Для «Земли дыбом» просил у Троцкого военное имущество — шинели, каски, оружие, мотоциклы и прожекторы — во временное пользование. Когда распоряжение задержалось, вместе с Иваном Аксёновым добился личного приёма. На суде признавал и служебную необходимость этих встреч, и то, что внимание Троцкого ему льстило.

Домашний круг, покровительство и политические обвинения

Всеволод Мейерхольд и Зинаида Райх. Фотография, опубликованная в журнале «Красная панорама» 24 сентября 1925 года.

С конца 1928 года семья жила в квартире № 11 дома № 12 по Брюсову переулку в Москве. Это был «Дом артистов», построенный в 1928 году по заказу театрального кооператива по проекту Ивана Ивановича Рерберга. Квартира стала одновременно семейным домом и местом общения театральной Москвы.

Среди его гостей были люди, которых следствие позднее объявило подозрительными связями. 7 октября 1939 года Мейерхольд рассказывал о командующем Иване Панфиловиче Белове: знакомство примерно в 1933 году началось с просьбы помочь пианисту Владимиру Владимировичу Софроницкому уладить вопрос с военным билетом. Затем Белов ходил на спектакли, приезжал с женой и родственниками, рассказывал о военных походах. На одном из вечеров Мейерхольд предположительно помнил литовского дипломата Юргиса Балтрушайтиса и пианиста Льва Оборина.

Вспоминая 2 июля вечер у Милютиных, Мейерхольд называл среди гостей Керженцева с женой, Бухарина, Радека, певца Батурина и арфистку Веру Дулову. Встреча, по его словам, последовала за приглашением Милютиной на его шестидесятилетие. Радек рассказывал анекдоты, которые Мейерхольд теперь определял как антисоветские, хотя самого содержания уже не помнил. Режиссёр тем временем разбирал с Батуриным исполнение романсов и, как утверждал, даже не заметил ухода части гостей.

Керженцев тоже прежде помогал ему. Мейерхольд вспоминал, что в Риме в 1925 году сначала выяснил у полпреда Керженцева, можно ли встречаться с Вячеславом Ивановым, и лишь затем пошёл к писателю. Керженцев знакомил его с критиком Иваном Беспаловым и бывал на домашних вечерах. Позднее тот же человек возглавил Комитет по делам искусств, а режиссёр связывал с его решением неудачу в получении гастрольных денег. Их конфликт вырос из отношений, в которых прежде находилось место содействию.

Близость к руководителям давала помощь, но означала и встречные требования. По словам Мейерхольда, Дробнис добивался возвращения в труппу актрисы Амханицкой — сестры своей жены; с той же просьбой домой приходил Рафаил. Режиссёр отказал и вспоминал об их недовольстве. Художественная самостоятельность, служебная зависимость и личные услуги переплетались в одних отношениях.

Характеристики и обращения против коллег

До собственного ареста Мейерхольд сам составлял политические отзывы о сотрудниках. 15 ноября 1935 года руководство его театра ответило Краснопресненскому военному комиссариату на запрос о Леониде Викторовиче Варпаховском. Молодой режиссёр, работавший в ГосТИМе с 1933 года, предлагал организовать научно-исследовательскую лабораторию. В характеристике ему ставили в вину недостаточную работу, карьерные намерения и небрежность в расходовании средств.

Производственные претензии переходили в оценку политической благонадёжности сотрудника. Ответ заканчивался словами:

«в лице Варпаховского мы имеем тип чуждый нам, с которым надо быть весьма и весьма осторожным».

Характеристику подписали Мейерхольд, парторг и председатель месткома. Военному комиссариату отвечал руководитель государственного учреждения, от оценки которого зависело положение сотрудника. Мейерхольд сам пользовался политическим языком при разборе профессионального конфликта — за несколько лет до того, как такой язык обратился против него.

Первый арест Варпаховского Малый театр датирует 22 февраля 1936 года; в 1937-м последовал новый. Опубликованная характеристика сохранила участие Мейерхольда в отрицательном отзыве; её дальнейшее использование в уголовном деле в этих публикациях не раскрыто.

В публичных спорах Мейерхольд также выступал с политическими обвинениями против коллег. 26 марта 1936 года, на собрании театральных работников Москвы, он критиковал репертуар Александра Яковлевича Таирова, напоминал о снятых постановках и возмущался допуском Михаила Афанасьевича Булгакова в Театр сатиры: «Сюда, например, пролез Булгаков». В том же выступлении приветствовал вмешательство партийной печати в дела искусства. Режиссёр участвовал в борьбе за репертуар и художественное руководство на языке, которым пользовались и его противники.

Райх также защищала театр на политическом языке своего времени. В письме Сталину от 29 апреля 1937 года она призывала его не ограничивать искусство личными вкусами, напоминала о рабочем происхождении и вере в свой классовый инстинкт. Одновременно приписывала смерти Есенина и Маяковского «троцкистам» и просила Сталина разобраться. Её резкость по отношению к власти сочеталась с доверием к её руководителю и обвинениями против его политических противников.

Главной ближайшей просьбой была помощь «Наташе» Лидии Сейфуллиной. Райх хотела добиться встречи со Сталиным, собиралась просить Ежова организовать её, приложила пьесу и стенограмму обсуждения. Писала, что скрывает обращение и от Сейфуллиной, и от Мейерхольда. По её словам, Сталин прежде соглашался встретиться с режиссёром, но встречи не произошло. В этом письме руководитель государства оставался человеком, к которому она обращалась против решений культурного начальства.

Закрытие театра и арест

Приказ о ликвидации театра имени Вс. Мейерхольда. «Правда», 8 января 1938 года, № 8 (7333), с. 2. Газетная публикация воспроизводит обвинения Комитета по делам искусств.

К январю 1938 года спор с государственными руководителями закончился ликвидацией учреждения. Приказ Комитета по делам искусств при Совнаркоме СССР от 7 января, опубликованный в «Правде» на следующий день, обвинял театр в формализме, искажении классики и клеветническом изображении советской действительности. В нём перечислялись уход актёров, исчезновение советских пьес из текущего репертуара и неудача работы над «Одной жизнью» по роману Николая Островского. Последняя постановка была названа также злоупотреблением государственными средствами.

Приказ предписывал закрыть театр, использовать труппу в других учреждениях и отдельно обсудить возможность дальнейшей работы самого Мейерхольда. Он лишался коллектива, сцены и возможности завершить собственные планы. Но профессиональная жизнь продолжилась: Станиславский пригласил его в свой Оперный театр; после смерти Станиславского Мейерхольд стал там главным режиссёром и завершал работу над «Риголетто». От закрытия ГосТИМа до ареста прошло почти полтора года.

19 июня 1939 года капитан государственной безопасности Голованов, помощник начальника Следственной части НКВД СССР, составил постановление об аресте режиссёра. С ним согласился начальник Следственной части Богдан Захарович Кобулов; в тот же день его утвердил нарком Лаврентий Павлович Берия. Заместитель прокурора поставил согласование 20 июня. В постановлении режиссёр назван Мейерхольдом-Райхом Всеволодом Эмильевичем, уроженцем Пензы 1874 года рождения.

Основание ареста собирали из агентурных сведений и чужих допросов. Иошида Иошимасу говорил о возможном использовании влиятельного режиссёра японской разведкой; Королёва пересказывала разговоры с Лацисом-Винтером и содержание не до конца прочитанного обращения; Михаил Кольцов называл Мейерхольда среди знакомых журналиста Вожеля. Добавлялись связи с британским подданным Фредом Греем и с Рыковым. Позднее выяснится, что Иошида отказался от своих показаний ещё до ареста Мейерхольда, а прокуратура признает сведения Королёвой недостаточными для обвинения в конкретных преступлениях.

20 июня Мейерхольда арестовали в Ленинграде, 22 июня доставили в Москву. Уже 23 июня он обратился к Берии. В первых заявлениях признавал политические обвинения, вспоминал встречи с Троцким, Рыковым и Бухариным, рекомендации и помощь иностранцам. В объяснениях 28 июня — 2 июля распространил обвинительный взгляд на свою дореволюционную жизнь: символизм, круг знакомых, театральные увлечения и привычки обеспеченного человека.

Посреди этого самообвинительного рассказа он оставил короткое объяснение собственного характера:

«Я человек порывов. И всякие порывы мои всегда искренни».

Так он объяснял искренность вступления в партию в 1918 году и одновременно обвинял себя в неустойчивости и неспособности отказаться от прежнего. Вспоминал рекомендацию Луначарского, работу в театральном управлении, издание материалов при нехватке бумаги и постановку «Петра Хлебника», разрешённую тем же наркомом. То, что прежде делалось с одобрения государственных руководителей, теперь включалось в перечень собственных преступлений.

Позднее Мейерхольд объяснит первую покорность мыслью «Значит, так надо!»: он решил, что закрытия театра правительству показалось мало. В поисках своей вины стал помогать следствию сочинять обвинение. Затем к первоначальному потрясению прибавились избиения и страх их повторения. Так он сам описал перемену своего положения в январском письме Молотову.

Как строилось обвинение: деньги и иностранные связи

4 июля следователь Воронин составил постановление о привлечении по статьям 58-1а, 58-7, 58-10 и 58-11 УК РСФСР: измена родине, вредительство, антисоветская агитация и организационная деятельность. Макаров утвердил его 23 июля. На допросах прежнюю помощь Рафаила называли вербовкой, художественные программы — подрывной работой, общение писателей и композиторов — деятельностью организации. Вопросы постепенно охватили Пастернака, Олешу, Сейфуллину, Эйзенштейна, Гарина, Шостаковича, Шебалина и других знакомых режиссёра.

Три разные денежные истории

После гастролей в Западной Сибири театр, по словам Мейерхольда, недополучил 30 тысяч рублей. В объяснении от 2 июля он вспоминал спор с театральным трестом и решение арбитража выплатить долг. Но дальнейшего утверждения со стороны председателя Комитета по делам искусств Платона Михайловича Керженцева, как утверждал режиссёр, это решение не получило. Уже здесь хозяйственная жалоба соседствовала с обвинениями против Милютиной и окружения бывших оппозиционеров.

В июльском протоколе версия меняется. Те же 30 тысяч объявляются средствами, направленными на финансирование троцкистской организации, а Мейерхольд — участником передачи денег. Такая конструкция существенно отличается от недоплаты театру: потерпевшее учреждение превращается в источник финансирования заговора, руководитель, требовавший расчёта, — в соучастника.

19 октября Мейерхольд заявил, что сам добивался возврата денег театру. Его предположение о том, куда могли уйти недоплаченные средства, превратилось в признание о сознательном финансировании организации. Телефонный разговор с Милютиной, записанный за ним прежде, он отрицал. Даже сумма в вопросе следователя — 33 тысячи — отличалась от 30 тысяч рублей, о которых говорили другие объяснения и сам ответ.

Другие суммы относились к заграничным поездкам. В 1928 году Райх писала из Франции о сердечных приступах мужа и стоимости врачебной консультации — от 300 до 800 франков. В ноябре полпред Валериан Довгалевский передал требование Луначарского немедленно вернуться и предложил заём на три дня. 20 ноября супруги сообщили о получении денег, но задержались из-за просроченной визы. О лечении, возвращении и расходах они переписывались со своей труппой ещё за одиннадцать лет до ареста.

Театровед Владимир Колязин описывает ещё один эпизод: в 1930 году польские родственники Казимеж и Тадеуш Мейерхольды помогли гастролировавшему ГосТИМу тридцатью тысячами марок. Он же приводит предложение антрепризы Леонидова и Сироты о выплате 20–22 тысяч долларов за предполагавшийся тур 1928 года. Эти сведения относятся к помощи родственников и условиям зарубежной работы; в следственном денежном эпизоде речь шла о тридцати тысячах рублей за гастроли в Западной Сибири.

От знакомства к обвинению в шпионаже

Фреда Грея Мейерхольд знал с 1913 года через его жену Анну Грей (Барсову), свою бывшую ученицу. В 1930-м она помогла ему с временным жильём в Париже. Позднее режиссёр содействовал британскому знакомому в контактах с работниками Наркомфина, продлении пребывания в СССР и попытке встретиться с Рыковым. В ноябре он ещё подтверждал содействие встрече, не зная её содержания; на суде уже говорил, что не знает, состоялась ли она. Следствие считало эти услуги работой на английскую разведку.

Юргис Балтрушайтис, поэт и литовский дипломат, был его другом с конца 1890-х годов. В протоколах разговоры об арестах, писателях, театре и настроениях интеллигенции получили смысл передачи разведывательной информации. 16 июля следователь потребовал назвать военные сведения; посредничество при знакомстве Балтрушайтиса с Беловым превратилось в помощь вербовке командующего. О её результате в ответе оставалось только предположение.

Сэки Сано работал у Мейерхольда стажёром; в документах его имя записывали также как Секи-Сано и Сано-Секи. На суде режиссёр объяснял, что Наркомпрос выделял деньги на его оплату по просьбе объединения МОРТ. Для следствия театральная стажировка служила прикрытием разведывательной работы, для Мейерхольда — объяснением, зачем японский режиссёр находился в театре.

На допросе 19 июля за Мейерхольдом записали согласие на вербовку японской разведкой, одновременно указав, что сведений стажёру он не передал. 20 августа появилась история о Париже 1936 года, письме Сэки Сано Эрвину Пискатору и встрече в кафе на Монпарнасе. Мейерхольд якобы распознал в разговоре разведывательный смысл, хотя самого письма, по записанному ответу, не знал. На суде он отверг и передачу письма, и шпионские задания.

За каждым из этих обвинений стояло реальное знакомство, стажировка или услуга. Спор шёл о цели: следствие приписывало отношениям разведывательное назначение, Мейерхольд позднее объяснял их дружбой и работой. В 1955 году прокуратура проверила и агентурные сведения, и происхождение показаний. Данных о принадлежности Мейерхольда, Балтрушайтиса и Сэки Сано к разведкам не нашли; архивную запись о подозреваемом Ф. Грее не смогли отождествить со знакомым режиссёра.

Осень 1939 года: исправления и показания против знакомых

16 июля допрос продолжался по отметкам протокола с десяти утра до полуночи, 19 июля — с одиннадцати утра до шести вечера. Данных о перерывах нет. Следствие продлевали: в августе — до 26 октября, в начале октября — до 4 ноября, ссылаясь на дополнительные действия и очные ставки. Тем временем Мейерхольд начал отказываться от отдельных летних признаний.

Осенью Мейерхольд начал спорить с отдельными обвинениями. 22 сентября он признавал, что не любил режиссёрские приёмы и образ жизни Алексея Денисовича Дикого, но отрицал знание о его участии в заговоре. 3 октября прямо заявил: разговоров с Олешей о терроре не было, а Дикого он оговорил. Профессиональная неприязнь сохранялась; прежнее признание в террористической связи он отбрасывал.

Следствие использовало его и для получения сведений о других людях. После запроса Комиссии партийного контроля о Михаиле Лаврентьевиче Дударенко, родственнике Белова, Особый отдел НКВД 5 октября предложил расспросить режиссёра о вечере 1936 года. 7 октября тот вспоминал гостей, форму пограничника, военного врача, возможное присутствие Балтрушайтиса и Льва Оборина. Он отрицал разговор дипломата с пограничником: за столом они сидели далеко друг от друга.

Но тот же гость получил от Мейерхольда резкую политическую оценку. Заключённый вспомнил его рассказ о замене овчарок на эрдельтерьеров на пограничной заставе: собаки якобы оказались слишком умны для бойцов. Мейерхольд увидел в этой шутке издевательство над красноармейцами. Отвергая подозрение о связи гостя с дипломатом, он сам сообщал следствию историю, которую считал компрометирующей.

19 октября Мейерхольд исправлял показания о Милютиной, Рыкове, Бухарине и Радеке: говорил о путанице адресов, отрицал часть встреч и антисоветских разговоров. 27 октября Шибков составил обвинительное заключение, согласованное Пинзуром. В нём остались измена родине и участие в организации — статьи 58-1а и 58-11. Приложенная справка гласила: «Вещественных доказательств по делу нет». Обвинение держалось на признаниях и показаниях из других дел.

Но заключение не завершило работу с показаниями. 9 ноября Мейерхольда допросили в присутствии прокурора Белкина, Пинзура и Шибкова. Он добивался повторного чтения дела, отделял знакомство с Балтрушайтисом от знания о его шпионаже, отрицал давление Шибкова, но называл Воронина, Родоса и Серикова среди прежних следователей, оказывавших давление. 16–17 ноября написал собственноручные исправления.

В них он отверг вовлечение Эренбургом в троцкистскую организацию, вербовку Пастернака, Олеши, Сейфуллиной, Всеволода Иванова, Федина, Кирсанова, Шебалина, Шостаковича и Лапиной, а также подготовку использования Олеши для убийства руководителей государства. Общность писателей и музыкантов объяснил единством взглядов на искусство.

В этом же тексте он продолжал пользоваться политическим языком обвинения. Обсуждая роман Андре Мальро, Мейерхольд приписывал произведению троцкистские идеи и вспоминал предложения переработать его для экрана и сцены. Своё охлаждение к предполагаемой постановке и отказ от работы Эйзенштейна описывал одобрительно. Так отрицание существования подпольной организации сочеталось с осуждением художественного замысла по политическому признаку.

Вместе с тем он предложил допросить об Эренбурге его секретаря Мильмана и писателя Савича, вернувшегося из Парижа в мае 1939 года. Эти имена Мейерхольд добавил к протоколу сам. Отвергая собственную вербовку, он продолжал направлять следствие к людям, которые могли рассказать о связях знакомого писателя.

В абзаце о Пастернаке Мейерхольд отрицал, что поэт сообщил ему о вербовке Кирсанова и Осипа Брика. Затем в качестве дополнения упомянул отношения Брика с художником Штеренбергом, писавшим портрет Примакова в квартире Брика. Самого Примакова в этом тексте он обозначал официальной обвинительной формулой «враг народа». Дополнение соседствовало с категорическим отказом от террористического обвинения против Олеши.

Здесь особенно заметна двойственность его поведения. Мейерхольд защищал одних коллег от обвинения в заговоре и в то же время давал следствию новые имена и неблагоприятные оценки. В январе он ещё будет писать, что исправлял троцкистские тенденции в «Выстреле» Безыменского и «Командарме 2» Сельвинского вопреки их авторам. Политический язык, которым он пользовался как руководитель театра, сохранялся и в его защите.

17 ноября он подписал окончание следствия и подтверждение показаний с поправками. Уже 22 ноября написал прокурору, что времени дали мало, темы исправлений ограничили, а заключительную подпись он поставил без протоколов перед глазами и без ясности, кто внёс изменения. Просил новой беседы, сначала — с глазу на глаз, без следователя.

Жалобы на насилие и надежда на вмешательство сверху

В заявлении Берии, датированном составителями 3 декабря 1939 года, Мейерхольд прямо сообщил, что оговаривал себя и других, не выдерживая физического и морального воздействия. Он просил заменить следователя и принять его лично. 13 декабря направил прокурору СССР «Жалобу и заявление» с полным отказом от участия в заговоре и шпионаже. По его словам, некоторые ответы следователи диктовали стенографистке без него; протоколы переписывали по нескольку раз.

2 января 1940 года Мейерхольд начал обращение к председателю Совнаркома Вячеславу Михайловичу Молотову, а 13 января продолжил его на новом листе. Первую часть он посвятил страху, боли и самооговору, вторую — объяснению своей первоначальной покорности и описанию избиений. Писал он человеку, с которым встречался прежде: напомнил Молотову его замечание «всё оригинальничаете!?» и обращался к его знанию собственного характера.

Мейерхольд обращался к Молотову как к человеку, способному вернуть ему свободу. Он просил вспомнить прежнего знакомого и представить, мог ли тот стать изменником и шпионом. В конце вновь обещал работать для страны:

«Я люблю мою родину и отдам ей все мои силы последних годов моей жизни».

Он по-прежнему надеялся на вмешательство руководителя правительства, которому хотел доказать свою верность. Свобода означала для него и возможность ещё вернуться к работе. Сведений о том, получил ли Молотов письмо и ответил ли на него, опубликованные материалы не содержат.

В письме Молотову он описывал, как его клали лицом вниз и били резиновым жгутом по пяткам, спине и ногам, затем снова ударяли по кровоподтёкам; били руками по лицу. После этого, по его словам, он дрожал, не спал, не мог есть, страдал от сердечных приступов. Даже когда обращение улучшилось, угроза возвращения к избиениям продолжала действовать.

Мейерхольд утверждал, что некоторые протоколы переписывались три-четыре раза, а следователи работали парами; он называл сочетания Воронин — Родос и Воронин — Шварцман. Своё участие он описывал как подписание записанного следователем текста и как самостоятельное выдумывание эпизодов. В его объяснении появление новых обвинительных подробностей было связано со страхом повторных избиений и желанием скорее закончить допросы.

Позднее во Внутренней тюрьме ему оказали медицинскую помощь и назначили усиленное питание. Физически стало лучше, писал Мейерхольд, но страх остался. Угроза снова попасть к прежним следователям заставляла его помнить о боли и после лечения.

24 января он вновь написал прокурору СССР, отвергая организационные и разведывательные обвинения. Теперь объяснял, что и перед прокурором 9 ноября, охваченный страхом возврата к избиениям, повторял самооговоры. Фамилии прокурора он тогда не знал и сомневался, дошло ли прежнее обращение по назначению. Последняя опубликованная досудебная жалоба была написана за восемь дней до заседания Военной коллегии.

Закон и закрытое разрешение на физическое воздействие

Шифротелеграмма от 10 января 1939 года. Публикация текста: «Политбюро и органы государственной безопасности», 2017, документ 213, с. 520. Архивная ссылка: АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 6. Л. 145–146.

Советский УПК запрещал добиваться признаний насилием и угрозами: такой запрет содержался в статье 136 ещё с 1923 года. Мейерхольд, описывая избиения, жаловался на действия, прямо запрещённые процессуальным законом. В служебной переписке 1939 года сотрудники советского аппарата сами обсуждали нарушения этой нормы.

В записке Сталину, составленной, по датировке публикаторов, не ранее апреля 1939 года, Я. П. Дмитриев перечислил грубо нарушавшиеся статьи УПК, включая 136-ю. Он осуждал передачу дел в суд без проверки жалоб на незаконные методы следствия. Запрет насилия публикаторы приводят по изданию кодекса 1935 года. О нарушении закона писали внутри государственного аппарата в тот самый год, когда арестовали Мейерхольда.

10 января 1939 года секретарям обкомов, крайкомов и ЦК национальных компартий, наркомам внутренних дел и начальникам УНКВД направили шифротелеграмму № 26/ш за подписью Иосифа Виссарионовича Сталина. В документе говорилось:

«ЦК ВКП разъясняет, что применение физического воздействия в практике НКВД было допущено с 1937 года с разрешения ЦК ВКП. […] ЦК ВКП считает, что метод физического воздействия должен обязательно применяться и впредь, в виде исключения, в отношении явных и неразоружающихся врагов народа, как совершенно правильный и целесообразный метод».

Шифротелеграмма опубликована в сборнике «Лубянка. Сталин и НКВД—НКГБ—ГУКР „Смерш“. 1939 — март 1946» (2006, документ № 8, с. 14–15); архивная ссылка — АП РФ, фонд 3, опись 58, дело 6, листы 145–146. Она осуждала превращение исключения в общее правило и применение насилия к случайно арестованным, одновременно подтверждая допустимость самого метода. Закрытое партийное указание действовало при сохранявшемся в УПК запрете добиваться признаний насилием.

В жалобах правительству Мейерхольд просил проверить признания, подписанные под угрозой новых ударов. Его отказы и жалобы сохранились в том же деле, которое затем поступило в суд; в 1955 году прокуратура вернулась к ним при проверке оснований обвинения.

Предварительное согласование, суд и расстрел

Более чем за две недели до суда Берия уже предложил расстрелять Мейерхольда. В первом списке, направленном Сталину с письмом от 16 января 1940 года, режиссёр записан под № 184 как «Мейерхольд-Райх Всеволод Эмильевич». На первой странице стоит сталинское «За» с подписью. Страница с фамилией режиссёра и лист с визой опубликованы в составе одного архивного списка.

Берия сообщал об окончании следствия в отношении 457 человек и просил передать их дела Военной коллегии для рассмотрения по закону от 1 декабря 1934 года. Для 346 человек из первого списка он предлагал расстрел, для остальных 111 — не менее пятнадцати лет лишения свободы каждому. Мейерхольд находился в первой группе.

31 января Мейерхольду вручили копию обвинительного заключения. На следующий день его судили в Москве на закрытом заседании Военной коллегии Верховного суда СССР. Председательствовал армвоенюрист Василий Васильевич Ульрих; вместе с ним дело рассматривали бригвоенюрист Д. Я. Кандыбин и военный юрист первого ранга В. В. Буканов. Секретарём был военный юрист второго ранга Козлов.

После проверки личности и объявления состава суда Мейерхольда спросили, признаёт ли он вину. Он ответил, что не признаёт и от прежних показаний отказывается. Дальше протокол передаёт его объяснения и последнее слово. Выступления защитника, допроса свидетелей и исследования вещественных доказательств в записи нет. Время начала и окончания заседания также не указано.

Перед судьями он объяснял встречи с Рафаилом службой, связи с Греем — давним знакомством через ученицу, общение с Балтрушайтисом — дружбой и искусством. Признавал, что внимание Троцкого ему льстило; шпионские задания, передачу письма Пискатору и террористические планы отрицал. В последнем слове вновь говорил об избиениях, воспитанной им дочери-коммунистке и силах, ещё оставшихся для работы.

Судебный протокол передал его надежду так:

«Он верил в “правду”, а не в бога, и верил потому, что правда победит».

После последнего слова суд удалился на совещание. Вернувшись, Ульрих огласил приговор. В протоколе эти действия следуют непосредственно за просьбой Мейерхольда понять его и дать ему возможность загладить творческие ошибки.

Его приговорили к расстрелу с конфискацией лично принадлежавшего имущества по статьям 58-1а и 58-11 УК РСФСР. Первая предусматривала измену родине, включая шпионаж; вторая — организационную деятельность по подготовке или совершению контрреволюционных преступлений и участие в такой организации. Статья 58-1а допускала при смягчающих обстоятельствах десять лет заключения, однако суд назначил высшую меру — ту же, которую Берия предложил в январском списке.

Приговор объявлялся окончательным и не подлежащим обжалованию. Закон о судоустройстве 1938 года отличал акты Верховного суда СССР от обычных приговоров: пересмотр по протесту высших судебных или прокурорских руководителей оставался возможен. Берия отдельно предлагал рассматривать январские списки по постановлению от 1 декабря 1934 года о террористических делах — без участия сторон, кассации и ходатайства о помиловании, с немедленным исполнением смертного приговора. Мейерхольду вручили заключение за сутки до суда; в его приговоре этот акт отдельно не назван, а самостоятельной статьи 58-8 о терроре в окончательном обвинении нет.

2 февраля 1940 года Мейерхольда расстреляли в Москве. Это подтверждают две справки — за подписями Кривицкого и Калинина. Между судом и исполнением приговора прошёл один день. Письма о самооговоре и насилии были написаны раньше, в декабре и январе. Режиссёру было 65 лет; до дня рождения 9 февраля оставалась неделя.

Гибель Райх и версия об освобождении квартиры

Ко времени казни Мейерхольда его жены уже не было в живых: Зинаиду Николаевну Райх убили в ночь с 14 на 15 июля 1939 года. Её гибель расследовалась отдельно. В опубликованном ответе Прокуратуры СССР от 25 июля 1988 года сообщалось, что виновных установить не удалось.

Убийство лишило детей и дома. В интервью 2019 года заведующая музеем-квартирой Наталья Макерова рассказывала, что жильё разделили: одну часть занял шофёр Берии, другую — его секретарша. Татьяна и Константин Есенины вместе с дедом Николаем Андреевичем Райхом переехали на дачу. По рассказу Макеровой, отец убитой объяснял гибель дочери желанием завладеть квартирой. Сам Мейерхольд в это время ещё был жив и находился в заключении.

Историк Вадим Щербаков также излагал квартирную версию в опубликованном интервью 2014 года: большую жилплощадь, по его словам, освобождали для людей из ведомства Берии. Эта версия связывает убийство Райх с судьбой жилья после ареста мужа. Автор и текст предполагаемого доноса ради квартиры в этих публикациях не названы. Прокуратура в ответе 1988 года сообщила о неустановленных виновных в убийстве.

Семья ещё много лет жила с другой версией его судьбы. Татьяна Сергеевна Есенина в письме Маленкову от 10 января 1955 года исходила из назначенных отчиму десяти лет заключения и позднейшего сообщения о смерти в лагерях 17 марта 1942-го. Приговор и справки об исполнении называют расстрел 2 февраля 1940 года. Расхождение показывает, почему семейная борьба за пересмотр была одновременно поиском правды о последних месяцах его жизни.

Причины преследования и результаты пересмотра

Следствие прежде всего использовало связи Мейерхольда с прежними руководителями советского государства и театральных учреждений. Бухарин, Рыков, Радек и Рафаил появляются уже в ранних постановлениях и остаются в приговоре. Людей, с которыми режиссёр общался по работе и от которых получал помощь, к концу 1930-х объявили участниками враждебных организаций. Вместе с ними обвинение охватило и его самого.

Театральные конфликты дали этому обвинению содержание: спорный репертуар, сценические приёмы, недовольство критикой и гастрольные деньги следствие объясняло подрывным заданием. Профессиональным решениям приписывалась заранее поставленная враждебная цель. В 1955 году прокуратура отвергла это обвинение, сохранив собственные претензии к части постановок.

Семья по-разному объясняла переход от театрального конфликта к уголовному делу. Татьяна Есенина связывала закрытие театра с Керженцевым; письма Райх показывают её попытки обратиться к Сталину поверх культурного начальства. Квартирная версия касается имущественного интереса и убийства Райх. Олег Фельдман, исследуя ход следствия, предполагал подготовку более широкого процесса над деятелями искусства и связывал изменение курса с концом августа 1939 года. Это объяснения разных сторон истории; опубликованного приказа о подготовке и отмене такого процесса в основном корпусе нет.

В записке исполняющего обязанности генерального прокурора П. В. Баранова от 18 октября 1955 года сообщалось о проверке связанных дел и архивных данных. В показаниях Бухарина, Рыкова, Радека, Дробниса, Богуславского и Сосновского Мейерхольд как участник преступной организации не фигурировал. Сведений о принадлежности его, Балтрушайтиса и Сэки Сано к иностранным разведкам не нашли. Подозрения о Ф. Грее не удалось уверенно отнести к тому человеку, которого знал режиссёр.

Проверяли и показания, приобщённые из других дел. Иошида отказался от них ещё до ареста Мейерхольда. Кольцов, Бабель и Боярский не подтвердили прежние признания в суде. По Королёвой было указано отсутствие сведений о конкретных контрреволюционных преступлениях режиссёра. Такая аргументация опровергала доказательственные опоры обвинения, а не только противопоставляла им высокую художественную репутацию.

26 ноября 1955 года Военная коллегия отменила приговор по вновь открывшимся обстоятельствам и прекратила дело за отсутствием состава преступления. Прокуратура сохраняла критику отдельных художественных ошибок, но признала обвинение в шпионаже и троцкистской деятельности необоснованным. Политические и профессиональные поступки Мейерхольда остались предметом исторической оценки; уголовное осуждение было отменено. Обращения семьи, партийное восстановление и возвращение наследия подробнее рассматриваются в статье «Дело о реабилитации Всеволода Мейерхольда».

Какие документы доступны

В 2022 году Н. Н. Панфилова и О. М. Фельдман подготовили «Дело № 537» — 39 документов, от постановления об аресте до справки о реабилитации. Ранние собственноручные объяснения в издании перенесены из архивного раздела разной переписки перед июльскими допросами. Основные признания, жалобы, протокол суда, приговор и материалы пересмотра доступны для сопоставления; полнота всех агентурных материалов и указаний руководства следствию остаётся отдельным вопросом.

См. также

• Портал: Государство, общество и право

Источники и литература

• Дело № 537. Документы следственного дела В. Э. Мейерхольда. Мейерхольдовский сборник. Вып. 4. Составление и подготовка текстов Н. Н. Панфиловой и О. М. Фельдмана. Вступительная статья О. М. Фельдмана. Москва: Артист. Режиссёр. Театр, 2022. 176 с. ISBN 978-5-87334-143-6. Дело № 537. Документы следственного дела В. Э. Мейерхольда
• Государственный институт искусствознания. Издательская карточка четвёртого выпуска «Мейерхольдовского сборника». Государственный институт искусствознания. Издательское описание сборника
• Головникова О. В. Жизнь и творчество В. Э. Мейерхольда в архивных документах. Публикация сотрудника Российского государственного военного архива, 2024. О. В. Головникова. Жизнь и творчество Мейерхольда в архивных документах
• Бахрушинский музей. Музей-квартира Вс. Э. Мейерхольда. Биографическая справка с датой рождения 28 января / 9 февраля 1874 года. Бахрушинский музей. Музей-квартира Мейерхольда
• Кто убил Зинаиду Райх? Публикация Ивана Шевчука. Источник. 1995. № 1. С. 65–72. В том числе сообщение Прокуратуры СССР от 25 июля 1988 года. Кто убил Зинаиду Райх? Источник. 1995. № 1
• Уголовный кодекс РСФСР с изменениями на 1 июля 1938 года. Москва: Юридическое издательство НКЮ СССР, 1938. С. 27–32. Электронная публикация главы о государственных преступлениях: Уголовный кодекс РСФСР. Редакция 1938 года
• Уголовно-процессуальный кодекс РСФСР 1923 года. Статья 136. Электронная публикация: Уголовно-процессуальный кодекс РСФСР. Статья 136
• Шифротелеграмма И. В. Сталина секретарям обкомов, крайкомов и руководству НКВД–УНКВД о применении мер физического воздействия. 10 января 1939 года. АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 6. Л. 145–146. Опубликовано: Лубянка. Сталин и НКВД–НКГБ–ГУКР «Смерш». 1939 — март 1946. Москва: МФД; Материк, 2006. Док. 8. С. 14–15. Текст: Шифротелеграмма И. В. Сталина о физическом воздействии. 10 января 1939 года . Другая публикация: Политбюро и органы государственной безопасности: сборник документов. Москва: Кучково поле, 2017. Док. 213. С. 520. Электронная копия: Архивное описание и дополнительные сведения
• Штильман А. Мейерхольд? Мастерская. 20 января 2014 года. Публикация копии характеристики Л. В. Варпаховского от 15 ноября 1935 года. Характеристика Л. В. Варпаховского. 15 ноября 1935 года. Публикация А. Штильмана
• Малый театр. Варпаховский Леонид Викторович. Биографическая справка. Малый театр. Леонид Варпаховский
• Письмо Л. П. Берии И. В. Сталину и списки арестованных от 16 января 1940 года. АП РФ. Оп. 24. Д. 377. Л. 116–117, 124. Электронная публикация «Мемориала»: Письмо Берии Сталину и списки арестованных. 16 января 1940 года . Архивные копии: письмо — Архивное описание и дополнительные сведения ; первая страница списка — Архивное описание и дополнительные сведения ; запись № 184 — Архивное описание и дополнительные сведения .
• Закон СССР от 16 августа 1938 года «О судоустройстве СССР, союзных и автономных республик». Статьи 15–16, 74–75. Правда. 24 августа 1938. № 233. С. 1–2. Фотографическая копия номера: Закон СССР о судоустройстве. 16 августа 1938 года . Позднейшая текстовая публикация: Сборник законов СССР и указов Президиума Верховного Совета СССР. 1938 г. — июль 1956 г. Москва: Государственное издательство юридической литературы, 1956. С. 98–107.
• Докладная записка Я. П. Дмитриева И. В. Сталину о фактах незаконных арестов и неосновательного предания суду. Не ранее апреля 1939 года. ГА РФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 144. Л. 84–87. Заверенная копия. Опубликовано: Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. Документы и материалы. Т. 5. Кн. 2. Москва: РОССПЭН, 2006. С. 395–398. Док. 193. Электронная публикация: Записка Я. П. Дмитриева о незаконных арестах. 1939 год
• Постановление ЦИК СССР от 1 декабря 1934 года «О внесении изменений в действующие уголовно-процессуальные кодексы союзных республик». Опубликовано: Известия ЦИК Союза ССР и ВЦИК. 5 декабря 1934. № 283. Электронная публикация текста: Постановление ЦИК СССР. 1 декабря 1934 года . Библиографическое описание: Архивное описание и дополнительные сведения
• «Смута Луначарско-Свидерская». Письма З. Н. Райх и Вс. Э. Мейерхольда, 11 сентября — 20 ноября 1928 года. Публикация, вступительная статья и комментарии В. В. Иванова и М. В. Хализевой. Вопросы театра. 2020. № 3–4. С. 330–371. Смута Луначарско-Свидерская. Письма 1928 года
• Колязин В. Ф. Древо Мейерхольдово. Генеалогическое древо Вс. Э. Мейерхольда. Сборник документов. Москва: Бит-принт, 2024. 184 с. С. 22. ISBN 978-5-6053273-9-4. Электронный текст: В. Ф. Колязин. Древо Мейерхольдово. 2024 . Более ранняя публикация того же сообщения: «Древо Мейерхольдово», 14 августа 2015 года. Архивное описание и дополнительные сведения
• Письмо актрисы З. Н. Райх И. В. Сталину. 29 апреля 1937 года. Власть и художественная интеллигенция. Документы. Москва: МФД, 1999. С. 365–367. АП РФ. Ф. 3. Оп. 34. Д. 188. Л. 22–25. Копия. Машинопись. Текст и сканы: Письмо З. Н. Райх И. В. Сталину. 29 апреля 1937 года
• Мейерхольд В. Э. Статьи. Письма. Речи. Беседы. Ч. 2. Москва: Искусство, 1968. «J’accuse!», с. 21–23; «Актёр будущего и биомеханика», с. 486–489. Доклад 12 июня 1922 года впервые изложен В. Ф. Фёдоровым: Эрмитаж. 1922. № 6. С. 10–11. В. Э. Мейерхольд. Статьи. Письма. Речи. Беседы. Часть 2
• Луначарский А. В. «Ревизор» Гоголя-Мейерхольда. Новый мир. 1927. № 2. С. 187–195. Скан первоначальной публикации: А. В. Луначарский. «Ревизор» Гоголя-Мейерхольда. 1927
• О ликвидации театра им. Вс. Мейерхольда. Приказ Комитета по делам искусств при Совнаркоме СССР от 7 января 1938 года. Правда. 8 января 1938. № 8 (7333). С. 2. Приказ о ликвидации театра Мейерхольда. Правда. 8 января 1938 года
• Акт государственной историко-культурной экспертизы проекта приспособления помещений квартиры № 8 дома № 12 по Брюсову переулку. 20 марта 2023 года. Историческая справка о «Доме артистов», с. 8–9. Публикация Департамента культурного наследия Москвы: Историко-культурная экспертиза «Дома артистов» в Брюсовом переулке. 2023
• Спектакль о Мейерхольде сыграли на месте преступления. Интервью с заведующей Музеем-квартирой Вс. Мейерхольда Натальей Макеровой. Московский комсомолец. 31 января 2019 года. Раздел «За что убили? За квартиру!». Интервью Натальи Макеровой о семье Мейерхольда и судьбе квартиры. 2019
• Наседкина Е. В. Нарком просвещения А. В. Луначарский как «мейерхольдовская ширма» (эпизод литературно-театральной полемики 1927 г.). Ярославский педагогический вестник. 2016. № 1. С. 291–296. Е. В. Наседкина. Луначарский и полемика о Мейерхольде. 2016
• Тайны Брюсова переулка: кто убил актрису Зинаиду Райх. Москва 24. 14 июня 2014 года. Интервью историка Вадима Щербакова в документальном репортаже «Нераскрытые тайны». Вадим Щербаков о квартирной версии убийства Райх. 2014