Меланхолия
Медицинское и культурное понятие, связывавшее телесную конституцию, страх, тоску и расстройства суждения.
- Регион
- Европа, Россия
- Область
- История медицины, история эмоций, история культуры
- Период
- От Античности до начала XX века; расцвет понятия в XVI–XIX веках
Меланхолия — медицинское и культурное понятие европейской истории, которым в разные эпохи обозначали телесную предрасположенность, длительное душевное страдание, болезненные страхи и определённые формы помешательства. Название восходит к греческому обозначению чёрной желчи. В гуморальной медицине эта предполагаемая телесная жидкость объясняла и особенности темперамента, и возникновение болезни. Врачебные трактаты XVI–XVII веков соединяли под одним названием тоску, тревогу, бессонницу, пищеварительные нарушения и стойкие необычные убеждения. В XIX веке меланхолия стала одной из основных категорий европейской психиатрии, причём её признаки и место в классификациях продолжали меняться.[1][2][3]
В ренессансной культуре меланхолия участвовала в объяснении учёности и необыкновенных способностей; в России XVIII века могла менять оценку проступка и приводить к монастырскому заключению. В литературе XIX века она стала одним из языков разочарования и душевной опустошённости. Эти употребления оставили разные источники — трактаты, судебные дела и художественные тексты.[4][5]
Чёрная желчь, страх и длительность болезни
В VI книге «Афоризмов» Гиппократова корпуса меланхолическое состояние связывается с продолжительным страхом или унынием. Афоризм VI.23 выделяет устойчивость переживания как существенный признак болезни. Вместе с тем именно сочетание длительности, страха и подавленности стало одной из наиболее узнаваемых формул многовековой традиции. В той же книге упоминания меланхолических состояний соседствуют с рассуждениями о телесных болезнях и выделениях, что соответствует общему устройству античной медицины.[1]
Гуморальная теория описывала здоровье через соотношение крови, флегмы, жёлтой и чёрной желчи. Каждой жидкости приписывали сочетание качеств — тепла или холода, сухости или влажности. Меланхолической конституции соответствовали холод и сухость. Система связывала телесное строение с пищей, климатом, возрастом, образом жизни и эмоциональными склонностями. В европейских книгах XVI века эта схема сохраняла учебное значение: Национальная медицинская библиотека США показывает её, в частности, на издании галеновского трактата «О темпераментах» 1545 года и на английском руководстве Томаса Элиота «Замок здоровья».[6]
В этой системе чёрная желчь не означала болезнь при всяком упоминании. В анатомическом отступлении «Анатомии меланхолии» Роберт Бёртон описывал её как необходимую составную часть организма: холодную, сухую, густую и тёмную, связанную с селезёнкой и уравновешивающую более горячие жидкости. Болезнь возникала в объяснении автора при изменении количества, качества, движения или места образования телесных соков. Поэтому одно и то же слово могло обозначать вещество, телесную конституцию и заболевание. Такая многозначность была встроена в сам медицинский язык.[7]
Телесная схема позволяла объяснять душевное состояние через пищеварение, сон и работу внутренних органов. Бёртон пересказывал мнение, согласно которому поднимающиеся к голове тёмные испарения изменяют воображение и делают воспринимаемый мир страшным. Рядом он приводил возражения других авторов: некоторые меланхолики охотно остаются в темноте, а значит, одной аналогии между темнотой и страхом недостаточно. Трактат сохраняет спор внутри гуморальной медицины — о конкретном механизме воздействия соков на восприятие и настроение.[8]
Учёность и меланхолия в эпоху Возрождения
В 1489 году Марсилио Фичино напечатал «Три книги о жизни» — De vita libri tres. Первая книга посвящалась здоровью людей, занятых учёным трудом; вторая — долголетию; третья — влиянию небесных сил на жизнь. Диета, распорядок занятий и телесная конституция рассматривались в связи с астрологическими условиями. Фичино считал длительное созерцание и учёные занятия причинами меланхолии у служителей муз. Позднейшая репутация этого труда тесно связана с соединением медицинских, платонических и астрологических представлений.[4]
Главы V–VI первой книги объясняют, почему некоторые меланхолики отличаются выдающимися способностями. Фичино ссылается на авторитеты Демокрита, Платона и «Проблем», приписывавшихся Аристотелю. При этом Фичино различает несколько видов чёрной желчи. Естественная чёрная желчь при определённом сочетании телесных качеств могла, по его мнению, помогать суждению; пережжённая — повреждать его. Даже естественная меланхолия не объявлялась полезной безусловно: чрезмерная густота и темнота соков должны были, согласно автору, притуплять ум и вызывать страх. Прославление интеллектуальной исключительности соседствовало с описанием опасной болезни.[9]
Такое объяснение создавало двойственный образ учёного. Его занятия давали основания для признания особых способностей и одновременно объясняли уязвимость тела. В «Анатомии меланхолии» эта связь стала частью большого раздела о бедствиях учёных людей. Бёртон воспроизводил физиологическую цепочку: напряжённое размышление собирает силы в голове, оставляет пищеварительные органы без необходимого обеспечения, мешает переработке пищи; неподвижность препятствует удалению испарений. Здесь же учёный труд оказывался связан с недостатком движения и одиночеством. Положение читателя и автора трактата входило в описание самой болезни.[10]
Образ меланхолического темперамента получил и устойчивое художественное выражение. В серии Виргилия Солиса середины XVI века меланхолию представляет сидящая женщина, занятая черчением; земная стихия и инструменты входят в систему четырёх темпераментов. В картине Доменико Фетти «Меланхолия», датируемой Лувром приблизительно 1618 годом, женская фигура склоняется над черепом среди предметов учёного и художественного труда. Музейная запись фиксирует материальную историю этого образа: холст размером 171 × 128 см поступил в собрание Людовика XIV в 1685 году, а в Лувр был перевезён из Версаля в 1797 году.[6][11]
«Анатомия меланхолии»: устройство болезни в XVII веке
Переходное настроение и устойчивое состояние
Вышедшая в Оксфорде в 1621 году «Анатомия меланхолии» Бёртона стала одним из наиболее обстоятельных собраний европейских представлений о предмете. Текст расширялся в последующих изданиях. Его композиция позволяет проследить, как болезнь соединялась с устройством тела, привычками, социальным положением и религией. После предисловия Демокрита Младшего следуют три большие части: причины и признаки меланхолии, способы её лечения, любовная и религиозная меланхолия. Внутри них материал делится на разделы, члены и подразделы; многочисленные отступления входят в аргументацию наряду с врачебными определениями.[12]
Бёртон прежде всего различает disposition и habit. Первое слово обозначает преходящую меланхолию: человек печалится из-за потери, болезни, нужды, неудачи или обиды, а затем его состояние меняется. Такое употребление автор считает расширительным. Собственным предметом трактата он называет закрепившееся хроническое состояние, которое долго складывается и с трудом устраняется. Различие проводится по устойчивости и укоренённости болезни.[13]
Автор подробно описывает переход от переживания к телесному расстройству. У одного человека обида быстро проходит, у другого она нарушает пищеварение и сон, отягощает сердце, затем меняет всё привычное самочувствие. Новое несчастье присоединяется к старому, и круг причин расширяется. Бёртон сравнивает это с положением должника, попавшего в тюрьму: после первого взыскателя приходят остальные. Сравнение делает понятной его модель накопления болезненных воздействий. Сам текст сохраняет телесный механизм этого перехода — изменение конституции, соков и «духов», посредством которых объяснялось взаимодействие органов.[13]
У меланхолии как общего человеческого удела и у меланхолии как хронической болезни в книге разные масштабы. В предисловии автор может распространить её на поведение целых обществ, войны, тщеславие и учёные споры; в медицинских разделах он снова уточняет виды и симптомы. Историк Энгус Гоуленд в исследовании 2019 года связывает эту подвижность с литературной организацией трактата. Псевдоним Демокрита Младшего, множество заимствованных голосов и чередование серьёзного рассуждения с сатирой создают дистанцию между отдельной цитатой и окончательной позицией автора. Гоуленд рассматривает чтение и письмо Бёртона также как попытку облегчить собственную меланхолию через общий человеческий опыт.[14]
Страх, суждение и телесные признаки
В качестве распространённого определения Бёртон приводит помешательство без лихорадки, сопровождаемое страхом и печалью без очевидного повода. Каждая часть формулы выполняет разграничительную задачу. Отсутствие лихорадки отделяет болезнь от горячечного бреда; страх и печаль — от неистового возбуждения; несоразмерность или отсутствие повода — от обычных переживаний. Но сразу же автор показывает расхождения врачей. Некоторые признавали исключения из сочетания страха и печали: больной мог испытывать только одно из этих чувств или не обнаруживать ни того ни другого.[2]
В разделе о симптомах Бёртон вновь возвращается к этому спору. Он перечисляет страх смерти, подозрительность, тяжёлые размышления, избегание общества, но рядом помещает примеры людей весёлых, смелых и уверенных в своём необыкновенном положении. Среди приведённых им типов оказываются люди, воображающие себя королями или кардиналами, вдохновенные прорицатели и некоторые поэты. Их включение зависело от медицинской классификации автора, которого Бёртон цитировал. Уже внутри одного трактата XVII века сочетание подавленного настроения и меланхолии не было обязательным для всех описываемых случаев.[15]
Другой классификационный вопрос касался места болезни. Наиболее распространённое деление, которое излагает Бёртон, различало меланхолию головы, всего тела и подреберья. В первом случае первичным считалось нарушение в мозге; во втором — общая меланхолическая конституция; в третьем — состояние внутренних органов, особенно печени, селезёнки и области брыжейки. Подреберная, или ипохондрическая, меланхолия объяснялась, среди прочего, ветрами и пищеварительными нарушениями. Эти названия отражали предполагаемое происхождение симптомов.[2]
Бёртон отмечает смешанные случаи и разногласия в определении поражённого органа. В описаниях головной меланхолии он ищет соотношение головной боли, бессонницы, изменений лица и глаз с состоянием желудка. При ипохондрическом варианте перечисляет отрыжку, боли в животе, холодный пот, головокружение, шум в ушах и тревожные сны. Симптомы могли приходить приступами, с промежутками облегчения. Различные авторы расходились в том, насколько надёжно такой набор позволяет установить первичное место болезни. Пищеварительные и душевные проявления постоянно пересекались.[16]
Страх мог выступать одновременно причиной и признаком меланхолии. Длительное переживание меняло тело, а уже возникшее телесное расстройство усиливало восприятие угрозы. Бёртон описывал этот круг через работу воображения, сердца и мозга. Он обсуждал, например, мнение врачей, помещавших страх и печаль в сердце, и ответ тех, кто отдавал первенство мозгу как месту суждения. Сердце при этом тоже страдало — благодаря связи органов. В такой модели спор о «телесном» и «душевном» проходил внутри общей физиологии человека.[2][8]
Шесть условий жизни и способы воздействия
Причины и лечение Бёртон систематизирует при помощи шести традиционных «ненатуральных вещей» — res non naturales. Под этим названием объединялись воздух, пища и питьё, движение и покой, сон и бодрствование, удержание и выделение, душевные переживания. Термин обозначал необходимые условия жизни, которыми можно было пользоваться благоприятно или неблагоприятно для здоровья. Например, пища, по пересказываемой автором теории, давала материал для соков; воздух и переживания меняли свойства уже имеющегося телесного материала.[17]
Эта схема связывала болезнь с повседневностью. Недостаток движения и чрезмерное напряжение могли вредить по разным причинам; сон оценивался через меру, время и привычку; пища — через состав, количество и особенности конституции. В обсуждении вина Бёртон приводил противоположные оценки: один и тот же напиток, согласно цитируемым врачам, мог быть вреден горячей конституции и считаться полезным при холодной. Его рассуждение строилось на индивидуальном сочетании качеств. Поэтому длинные перечни допустимых и нежелательных продуктов внутри трактата не образуют единого рациона для всякого меланхолика.[17][18]
Бытовая среда входила в лечение через учение о воздухе. Бёртон обсуждает расположение окон, освещение комнат, зимнее отопление и возможность проветривания в жару. В его перечне присутствуют цветы у окна, ароматические вещества и способы увлажнения помещения. Различные авторы предлагали менять окружающий воздух при помощи воды, растений или движения воздушных потоков. Условия в комнате больного рассматривались как фактор лечения: они должны были влиять на тело и через него на душевное состояние.[19]
Смена воздуха означала также перемену мест и впечатлений. Автор перечисляет путешествия, посещение городов, древних зданий, садов и красивых окрестностей. Особый интерес вызывают виды из окна: движение лодок по реке, корабли в гавани, прохожие и многолюдный рынок. В качестве примеров он называет Геную, Неаполь, Лондон и другие города. Для человека, мало выходящего из дома, наблюдение за меняющейся жизнью вокруг могло выполнять часть той задачи, которую для путешественника выполняла дорога. Географическое отступление связано здесь с вполне определённым лечебным доводом — разнообразием воспринимаемых предметов.[19]
Раздел о движении и занятиях содержит обширный обзор развлечений. Бёртон рассматривает охоту, соколиную охоту, рыбную ловлю, прогулки, сады, путешествия и посещение друзей. В описании рыбной ловли он задерживается на удовольствии от воздуха, растений, воды и птиц, даже когда улов отсутствует. Рядом обсуждаются дорогие аристократические занятия: удовольствие от состязаний могло сопровождаться разорительными расходами. Предметом оценки становилось сочетание телесного движения, отвлечения мыслей, общения и материального положения человека.[20]
Бёртон различает развлечение и постоянное занятие. Он критикует дворян, чья жизнь сводится к тому, чтобы заполнять время удовольствиями, тогда как необходимую работу выполняют слуги. Охота в одном контексте оказывается полезным движением, в другом — признаком отсутствия дела и чрезмерных расходов. Автор связывает распространение меланхолии среди обеспеченных людей с их распорядком и отношением к труду. Эта социальная критика встроена в медицинский раздел: занятие должно организовать время и отвлечь мысли, а телесное движение — поддержать пищеварение и удаление излишков.[20]
Обсуждение сна столь же подробно связывает физиологию с обстановкой. Бёртон собирает мнения о чистом белье, спокойном помещении, чтении перед сном, музыке и ровном шуме воды. Одним людям, по этим наблюдениям, помогает тихий повторяющийся звук, другим — темнота и молчание. Тревожные сновидения он связывает с дневными впечатлениями и разговорами перед сном. Перечень не сводится к лекарствам: в него входят звуки, мысли, время ужина и положение тела. Через эти детали трактат показывает, насколько широко понимался режим меланхолического больного.[21]
Заметное место занимает музыка. Бёртон собирает доводы в пользу её действия на печаль, страх, гнев и бессонницу, приводя в одном ряду античные рассказы, мнения врачей и повседневные наблюдения. Колыбельная, солдатские трубы, уличная песня и придворные музыканты оказывались примерами воздействия звука на состояние человека. Объяснения различались: музыка должна была двигать жизненные «духи», менять состояние сердца или затрагивать гармоническое устройство души. Собранные свидетельства показывают, какие механизмы предполагала медицина времени и какие социальные практики она включала в лечение.[22]
Врачебное воздействие включало и работу с конкретным убеждением больного. Бёртон пересказывает историю человека, считавшего себя мёртвым: рядом с ним уложили другого человека, который изображал покойника, но начал есть, после чего больной тоже согласился принимать пищу. В другом рассказе тяжёлый головной убор должен был убедить пациента, что его голова находится на месте. Это литературно переданные врачебные примеры с эффектной развязкой. Их объединяет представление о том, что ложное убеждение можно изменить устроенным для больного событием; сам трактат служит источником по существованию и распространению таких рассказов.[23]
Кровопускания, очищающие средства и местные процедуры соседствовали с режимом и беседой. Их выбор зависел от предполагаемого вида меланхолии и телесных качеств пациента. Бёртон, например, отмечал разногласия о кровопускании при головной меланхолии и приводил множество составов, ссылаясь на разные врачебные авторитеты. Тем самым книга сохраняет устройство лечебного выбора: сначала требовалось определить разновидность болезни, затем соотнести средство с органом, соками, возрастом и конституцией. Историческое значение этих описаний состоит в восстановлении медицинской логики XVII века.[18]
Религиозная меланхолия и отчаяние
В третьей части трактата душевная болезнь соприкасается с вопросами совести и веры. Бёртон различает истинную религию, которая, по его убеждению, поддерживает человека, и суеверие, питающее страх. В последнем разделе он охватывает этим полемическим понятием весьма разные религиозные практики. Его оценки основаны на собственных богословских предпочтениях и конфессиональных спорах. Медицинские рассуждения здесь тесно переплетены с доказательствами о правильном богопочитании.[24]
Описание отчаяния содержит последовательные телесные и душевные признаки: постоянную тревогу, отсутствие покоя, нарушение еды и сна, тягостную убеждённость в собственной вине. Больной чувствует себя оставленным Богом, считает осуждение окончательным и не находит утешения в обращённых к нему словах. Бёртон приводит рассказ о человеке, который рассуждал последовательно во всём, кроме собственной участи. Через такие примеры религиозная меланхолия соединялась с общим вопросом об ограниченном расстройстве суждения.[24]
Автор отдельно обсуждает нежелательные мысли, которым сам человек сопротивляется: хульные представления во время молитвы, страх потерять контроль над поступками, убеждение в невозможности спасения. Эти переживания описаны как мучительные и нежеланные для самого больного. Вопрос о силе воли становился также богословским вопросом ответственности. В рассуждении о самоубийстве Бёртон допускал, что поступок, совершённый под действием меланхолии, требует иной оценки, чем сознательное решение человека. Болезнь участвовала в объяснении поступка и в суждении о его нравственном и религиозном смысле.[24]
От меланхолического бреда к болезни настроения
Врачебные определения XVII–XVIII веков нередко связывали меланхолию с ограниченным расстройством суждения. Человек мог рассуждать последовательно во многих делах, но сохранять болезненную убеждённость в одном вопросе. Диогу Теллиш-Коррейя и Жуан Гама Маркеш в обзоре 2015 года сопоставили две исследовательские линии: историю меланхолии как страха и печали и историю «частичного помешательства». Они заключили, что обе группы признаков участвовали в формировании понятия. В частности, Уильям Каллен противопоставлял частичное помешательство общему, одновременно признавая трудность проведения границы. Такая схема отличалась от классификации, в которой главным признаком становилось устойчиво сниженное настроение.[25]
В первой половине XIX века самостоятельность диагноза оставалась предметом спора. Оса Янссон прослеживает это на британском материале: Джеймс Каулз Причард в «Трактате о помешательстве» 1835 года пытался включить меланхолию в более широкую категорию мономании, следуя Жану-Этьену Эскиролю. Основанием была ограниченность болезненной идеи, а слово «меланхолия» представлялось недостаточно точным, поскольку печаль сопровождала подобные состояния не всегда. Другие врачи сохраняли старое название. К середине столетия всё большее значение получала возможность душевной болезни, при которой нарушение чувств выражено сильнее, чем расстройство рассуждения.[3]
Переход к физиологии эмоций создал для меланхолии новую объяснительную схему. В книге Вильгельма Гризингера 1845 года использовалось представление о психическом рефлекторном действии. В 1860–1870-х годах близкие модели получили развитие у Генри Модсли в Британии и Рихарда фон Крафт-Эбинга в немецкой психиатрии. По анализу Янссон, эти авторы описывали меланхолию как болезнь настроения, укоренённую в деятельности нервной системы. Менялись и причинные объяснения: вместо нарушения телесных соков обсуждались патологические процессы в физиологии чувств. Этот язык мог объяснять болезнь и при отсутствии видимого анатомического повреждения мозга.[26]
Согласование диагнозов происходило также в больничной администрации. Британская комиссия по делам душевнобольных стремилась упорядочить учёт; учреждения заполняли формы, составляли отчёты и распределяли пациентов по категориям. Янссон связывает постепенную стандартизацию меланхолии с взаимодействием этой практики и физиологических теорий. В поздневикторианских описаниях регулярно сближались душевная боль, депрессия, религиозный бред и склонность к самоубийству. История каждого из этих признаков была различной: их соединение в устойчивый набор складывалось в ходе врачебного письма, наблюдения и статистического учёта.[27]
Сопоставление учебника с больничной записью показывает работу этой классификации на уровне отдельного пациента. В Эдинбургской лечебнице Морнингсайд после прихода Томаса Клоустона в 1870-х годах появились истории болезни с печатными рубриками. Пространные повествования всё чаще сменялись краткими формулами и ключевыми симптомами. Янссон отмечает, что врачебное слово «депрессия» могло объединять разные жалобы и поступки, тогда как сами пациенты не обязательно описывали переживания этим термином. Больничная история фиксировала и состояние человека, и способ его перевода на профессиональный язык учреждения.[28]
Россия: меланхолия, суд и монастырь
В России XVIII века слово вошло в практику духовного и государственного управления. Екатерина Махотина в исследовании 2019 года рассматривает монастыри как учреждения призрения, дисциплины и заключения. В её материалах определение болезни могло смягчать оценку богохульства или нарушения порядка, но одновременно становилось основанием для многолетнего надзора. Так, письма иеромонаха Иллариона в 1723 году были объяснены меланхолией; после перемещений между обителями он оставался в Иверском монастыре и через двадцать лет. Классификация состояния непосредственно влияла на судьбу человека.[5]
Особенно подробно документировано дело Анны Фёдоровны Ягужинской, супруги первого генерал-прокурора Павла Ивановича Ягужинского. В 1722 году муж добивался расторжения брака. Свидетельские обвинения касались её поведения и обращения с религиозными предметами. В августе 1723 года последовал развод, а Анна оказалась в монастырском заключении. Комментарий проекта ITINERA PETRI к 17 сентября 1723 года сопоставляет сведения о деле и дальнейших перемещениях заключённой. В деле соединяются медицинское объяснение, церковное решение и семейный конфликт.[29]
По изложению Махотиной, сама Ягужинская связывала начало своей меланхолии с переездом в Петербург в 1721 году, одиночеством и отсутствием мужа. Исследовательница рассматривает дело также в связи с семейной честью и возможностями избавления от нежелательного супруга. В документах о проступках Анны медицинский язык сосуществовал с обвинительным: признание болезненного состояния меняло наказание, сохраняя монастырскую изоляцию. [5]
Спор о показаниях показывает, насколько важен путь появления отдельного обвинения. Дмитрий Серов в работе 2012 года трактовал признание Ягужинской в близости с Афанасием Тырковым как результат давления. Составитель комментария «Биохроники» отмечает, что такой вывод неочевиден. В декабре 1723 года Тырков жаловался на пытку. Таким образом, сохранившиеся материалы подтверждают ход бракоразводного и следственного дела, а происхождение отдельных признаний остаётся предметом интерпретации.[29]
Русская хандра и врачебное определение XIX века
Меланхолический образ в «Вестнике Европы»
В 1808 году «Вестник Европы» напечатал «Меланхолию» в переводе Василия Жуковского — очерк Полины де Мёлан с подзаголовком «Сочинение женщины, которая никогда не бывала в меланхолии». Рассказчица вспоминает, как в пятнадцать лет окружающие находили её внешность меланхолической. Похвала заставляет её заинтересоваться собственным якобы необычным достоинством. На балу она оживляется; в деревне зябнет и скучает; любовь вызывает новое волнение. Эти переживания рассказчица отличает от той меланхолии, которую видели в ней окружающие. В очерке разбирается культурная привлекательность меланхолии и затруднение человека, пытающегося соотнести модное слово с собственным опытом.[30]
Дальнейшая история придаёт этому различию социальную остроту. Французская революция разоряет рассказчицу; пережитая опасность и необходимость думать о завтрашней еде оставляют мало места для созерцательного состояния. Даже после улучшения обстоятельств её занимают будущие дела. Меланхолия представлена как чувство, которому нужны время, покой и относительная обеспеченность. Рассказчица отделяет её от горя с ясной причиной и от радости избавления от непосредственной опасности. Так в русскоязычной журнальной публикации начала XIX века вопрос о душевном состоянии соединяется с вопросом о досуге.[30]
Примечание Жуковского, подписанное «Ж.», вступает с рассказчицей в спор. Переводчик объясняет её любовное переживание желанием нравиться, а настоящую любовь, счастливую или несчастную, связывает с меланхолией. Его формула — «оттенок веселия на сердце печального, оттенок уныния на душе счастливца» — описывает смешанное чувство. Надежда на более полное счастье создаёт ощущение недостатка даже в минуту наслаждения. Перевод и примечание сохраняют два различных голоса: иронический рассказ о поисках меланхолии и положительное истолкование её как спутницы любви.[30]
Этот журнальный спор отличается по устройству от врачебного описания. Участники обсуждают подлинность любви, желание нравиться, выразительную внешность и право назвать чувство меланхолическим. Рассказчица может быть печальной, раздражённой или находиться в опасности, продолжая отрицать у себя меланхолию. В примечании, напротив, она связывается с полнотой любовного переживания. Для истории русского слова здесь документирована содержательная литературная полемика: одинаковое название получает разные определения уже на страницах одной публикации.[30]
Онегин: литературная история опустошённости
В первой главе «Евгения Онегина» Александр Пушкин сопоставляет английский сплин и русскую хандру. Перед знаменитым определением дана подробная последовательность: развлечения, поздний сон, повторение однообразного дня, пресыщение светским общением. Затем перечисляются утраты интереса — к друзьям, любовным приключениям, спорам и привычным удовольствиям. В строфе XXXVIII состояние героя названо недугом с ещё не найденной причиной. Слово «хандра» связывает телесно-медицинскую метафору с общественным и литературным типом.[31]
Хандра меняет распорядок жизни героя. Онегин оставляет свет, пытается писать, но испытывает отвращение к труду; затем обращается к чтению и столь же быстро отказывается от книг. Переезд в деревню первоначально радует его как смена пути. Это повествовательная конструкция с последовательными неудачными попытками заполнить опустевшую жизнь. Её документальная ценность для истории понятия состоит в том, какие состояния и занятия Пушкин смог связать в узнаваемый литературный образ: скуку, утрату удовольствия, праздность, раздражение и невозможность удержаться за новое дело.[31]
Рассказчик при этом сам сопоставляет своё настроение с онегинским, различая их оттенки: один озлоблен, другой угрюм. Их сближают пережитые страсти, память и охлаждение к прежним удовольствиям. Здесь хандра включена в отношения между героями и в манеру рассказывать историю. Роман даёт прямое свидетельство языка и культурной формы душевного состояния в пушкинскую эпоху; сведения о повседневном здоровье самого Пушкина имеют иной состав источников — письма, свидетельства и биографические документы.[31]
Словарь Даля: состояние, человек и музыка
Во втором издании словаря Владимира Даля, в томе 1881 года, меланхолия определяется через задумчивую тоску, уныние, тихое отчаяние, мрачное восприятие мира и пресыщение жизнью. В том же ряду находятся хандра и ипохондрия. Определение добавляет отсутствие основательной причины. Оно соединяет описание переживания с оценкой его отношения к обстоятельствам; рядом уже нет подробного изложения гуморального механизма, знакомого по трактатам раннего Нового времени.[32]
Словарное гнездо показывает, как медицинская и бытовая семантика сосуществовали. Меланхолик описывается через темперамент; перечисляются сочетания меланхолического сложения с сангвиническим, холерическим и флегматическим. Прилагательное относится и к человеку, и к музыке: во втором случае оно обозначает томное, унылое, грустное звучание. Один ряд слов охватывает состояние, предполагаемые устойчивые свойства человека и качество художественного впечатления. Это прямое лексикографическое свидетельство широты русского употребления в конце XIX века.[32]
«Мрачное помешательство» в энциклопедии 1896 года
В XIX томе Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона, вышедшем в 1896 году, меланхолия определяется как «мрачное помешательство». В центре статьи находятся подавленное настроение, недостаточно объяснимое внешними обстоятельствами, и мучительный характер психической деятельности. Автор подробно описывает избирательность воспоминаний и ожиданий: в сознании преобладает неприятное, мир воспринимается мрачно, привычные интересы утрачивают силу. За этим следуют снижение активности, безучастность к жизненно важным делам и тяжёлое отношение к собственному существованию.[33]
Важное место занимает самообвинение. Больные в приводимом описании приписывают себе проступки и преступления, в том числе фантастические, и ожидают несоразмерных наказаний. С религиозной и нравственной виной соединяются страх, бредовые идеи и обманы чувств. Энциклопедия приводит примеры слышимых проклятий, стонов, подготовки казни и других угрожающих переживаний. Эти подробности показывают, что врачебная меланхолия конца XIX века охватывала тяжёлые состояния с нарушениями восприятия и убеждений.[33]
Отдельно перечислены бред преследования, отрицания и ипохондрические представления. Больной мог утверждать, что исчезают люди и мир, что его внутренние органы разрушены или тело стало деревянным либо стеклянным. В статье эти убеждения объясняются через общую болезненную подавленность и страх. По сравнению с ренессансным обсуждением соматической конституции здесь значительно яснее выступает клиническое описание содержания переживаний. При этом разные степени расстройства по-прежнему находятся под общим названием меланхолии.[33]
Картина не ограничивалась заторможенностью. Словарь описывает приступы сильной тоски со страхом и двигательным возбуждением — raptus melancholicus, а также вариант с длительной неподвижностью и мышечным оцепенением — melancholia attonita. Среди телесных проявлений названы отказ от пищи, недостаточное питание и упорная бессонница. Контраст между возбуждением и оцепенением находился внутри одного диагноза. Таким образом, внешняя активность сама по себе не определяла принадлежность случая к меланхолии в этой классификации.[33]
Статья различает самостоятельное заболевание и эпизод более сложного расстройства. Меланхолия могла, согласно изложению, входить в «круговое» или периодическое помешательство, сменяясь другими состояниями. Для самостоятельной формы автор приводит определённые сроки, варианты выздоровления, хронического течения и неблагоприятного исхода; в литературе указывает исследования Крафт-Эбинга 1874 года и Кристиана 1876 года. Эти положения фиксируют представления конкретного энциклопедического издания 1896 года. Его клинический язык уже во многом отличается от гуморальных объяснений Бёртона, хотя старое название болезни сохраняется.[33]
Русские источники XVIII–XIX веков показывают несколько сред употребления понятия. В синодальном деле слово участвовало в определении ответственности и режима содержания; в романе — связывало переживания с биографией вымышленного героя и устройством общества; в медицинской энциклопедии — объединяло симптомы, течение и исходы заболевания. Каждая среда сохраняла собственную последовательность: проступок и решение, событие и переживание, наблюдение и классификацию. Историю русской меланхолии образует взаимодействие этих языков и практик.[31][33]
Спор исследователей о преемственности
Стэнли Джексон в книге Melancholia and Depression: From Hippocratic Times to Modern Times 1986 года подчёркивал устойчивость основного сочетания симптомов в многовековой истории. Его позиция подробно рассматривается во введении к исследованию Осы Янссон. Преимущество такого подхода — возможность сопоставлять длительную подавленность, страх, бессонницу и потерю интереса в источниках разных столетий. Янссон, напротив, выдвигает на первый план историческую изменчивость: способы описывать переживания, объединять их в болезнь и объяснять механизм расстройства складывались в конкретных медицинских и общественных условиях.[34]
Обзор Теллиша-Коррейи и Маркеша уточняет предмет разногласия. Если отбирать из старых трактатов прежде всего страх и печаль, получится история, близкая к истории депрессивных состояний. Если в центр поставить ограниченные ложные убеждения, на первый план выйдет другая врачебная традиция. Их сопоставление Бёртона, Каллена и других авторов показывает присутствие обеих линий. Степень преемственности зависит, в частности, от того, сравниваются ли отдельные переживания, полные наборы признаков или способы выделения болезни.[25]
Для XVII века сам Бёртон даёт материал в пользу этой сложности: его определение опирается на страх и печаль, но текст содержит признанные исключения и смешанные разновидности. Для конца XIX века Янссон показывает другой механизм — согласование профессионального словаря в учебниках, историях болезни и отчётных формах. Различие между эпохами удаётся проследить по устройству источников: какие вопросы задавались больному, что записывал врач, какие признаки требовались для определённой рубрики и как менялись эти правила.[15][27][28]
Что установлено и какие вопросы остаются открытыми
Источники надёжно документируют длительную жизнь самого понятия и значительные перемены его содержания. Гиппократов афоризм связывает меланхолию с продолжительным страхом или унынием; Фичино обсуждает чёрную желчь, учёность и способности; Бёртон подробно различает временное состояние и закрепившуюся болезнь, одновременно сохраняя широкое разнообразие симптомов. Русская энциклопедия 1896 года представляет меланхолию через подавленность, психическую боль, бред, нарушения сна, питания и активности. Эти тексты позволяют восстанавливать последовательность медицинских объяснений и классификаций.[1][9][13][33]
Документы об отдельных людях дают другой уровень достоверности. В деле Ягужинской установлены прошение о разводе, церковное решение и монастырское заключение; оценки показаний и причин её состояния остаются спорными. Больничная история подробнее передаёт наблюдения, отобранные и истолкованные врачом. Для клинической реконструкции здесь особенно существенны последовательность приступов, длительность состояния и сохранность повседневной деятельности.[29][28]
Открытые вопросы касаются связи отдельных признаков: насколько устойчиво сочетались страх и печаль, когда главным становилось расстройство суждения, как соседствовали приступы возбуждения и неподвижность. «Анатомия меланхолии» и русская энциклопедия 1896 года дают разные ответы. Сопоставление этих классификаций с подробными наблюдениями конкретных случаев позволяет изучать историю болезни на уровне симптомов, последовательности состояний и врачебных решений.[15][33]
См. также
Примечания
- ↑ 1,0 1,1 1,2 Гиппократов корпус. Афоризмы. VI.23. Английский перевод Фрэнсиса Адамса.
- ↑ 2,0 2,1 2,2 2,3 Burton R. The Anatomy of Melancholy. Первое издание — Oxford, 1621; последующие расширенные издания — до 1651. Ч. I, разд. I, член III, подразделы I–III: определение, поражённая часть тела, виды меланхолии. Полный английский текст.
- ↑ 3,0 3,1 Jansson Å. The Classification of Melancholia in Mid-Nineteenth-Century British Medicine // From Melancholia to Depression: Disordered Mood in Nineteenth-Century Psychiatry. Cham: Palgrave Macmillan, 2021. P. 63–88. DOI: 10.1007/978-3-030-54802-5_3.
- ↑ 4,0 4,1 Celenza C. S. Marsilio Ficino // The Stanford Encyclopedia of Philosophy. Первая публикация — 2011; редакция от 28 мая 2024 года. Разд. 2.4. Текст статьи. Сведения об издании De vita и его составе.
- ↑ 5,0 5,1 5,2 Махотина Е. Меланхолия приходит в Россию. Монастыри как долгаузы в России в XVIII веке // Вивлиофика: E-Journal of Eighteenth-Century Russian Studies. 2019. Т. 7. С. 21–46. DOI: 10.21900/j.vivliofika.v7.783. Полный текст.
- ↑ 6,0 6,1 National Library of Medicine. “And there’s the humor of it”: Shakespeare and the Four Humors. Раздел о четырёх жидкостях; описания The Castel of Helth, De temperamentis и серии Виргилия Солиса. Каталог цифровой выставки.
- ↑ Burton R. The Anatomy of Melancholy. Ч. I, разд. I, член II, подраздел II: Division of the Body, Humours, Spirits. Электронный текст.
- ↑ 8,0 8,1 Burton R. The Anatomy of Melancholy. Ч. I, разд. III, член III: непосредственные причины симптомов меланхолии; обсуждение страха, печали, испарений и воображения. Электронный текст.
- ↑ 9,0 9,1 Ficino M. Three Books on Life / De vita libri tres. Ed. and transl. C. V. Kaske, J. R. Clark. Binghamton: Medieval & Renaissance Texts & Studies, 1989. Кн. I, главы IV–VI; латинский текст и перевод. Электронная копия издания. Первое издание оригинала — Firenze: Antonio Miscomini, 1489.
- ↑ Burton R. The Anatomy of Melancholy. Ч. I: Digression of the Misery of Scholars, and why the Muses are Melancholy. Электронный текст.
- ↑ Musée du Louvre. La Mélancolie. Domenico Fetti. INV 281; MR 216. Около 1618; холст, масло; 171 × 128 см. Каталог коллекции.
- ↑ Burton R. The Anatomy of Melancholy. Предисловие Democritus Junior to the Reader; синоптические таблицы трёх частей; заголовки разделов. Полный текст.
- ↑ 13,0 13,1 13,2 Burton R. The Anatomy of Melancholy. Ч. I, разд. I, член I, подраздел V: Melancholy in Disposition, improperly so called, Equivocations. Электронный текст.
- ↑ Gowland A. Robert Burton, The Anatomy of Melancholy (1621–1651) // Berensmeyer I. (ed.). Handbook of English Renaissance Literature. Berlin: De Gruyter, 2019. P. 496–515; особенно с. 499–500, 505–506. Авторская копия главы.
- ↑ 15,0 15,1 15,2 Burton R. The Anatomy of Melancholy. Ч. I, разд. III, член I, подразделы I–IV: общие телесные и душевные симптомы; различия между отдельными больными. Электронный текст.
- ↑ Burton R. The Anatomy of Melancholy. Ч. I, разд. III, член II, подразделы I–III: симптомы головной, ипохондрической меланхолии и меланхолии всего тела. Электронный текст.
- ↑ 17,0 17,1 Burton R. The Anatomy of Melancholy. Ч. I, разд. II, член II: необходимые внешние причины; начало обсуждения шести res non naturales. Ч. II, разд. II: исправление режима. Электронный текст.
- ↑ 18,0 18,1 Burton R. The Anatomy of Melancholy. Ч. II, разд. V: Particular Cure of the three several Kinds; подразделы о головной меланхолии и питании при других её видах. Электронный текст.
- ↑ 19,0 19,1 Burton R. The Anatomy of Melancholy. Ч. II, разд. II, член III: Air rectified; обсуждение комнат, света, проветривания, путешествий и видов из окна. Электронный текст.
- ↑ 20,0 20,1 Burton R. The Anatomy of Melancholy. Ч. II, разд. II, член IV: Exercise rectified of Body and Mind; обсуждение охоты, рыбной ловли, прогулок и других занятий. Электронный текст.
- ↑ Burton R. The Anatomy of Melancholy. Ч. II, разд. II: подраздел о сне, бодрствовании и тревожных сновидениях, перед обсуждением исправления страстей. Электронный текст.
- ↑ Burton R. The Anatomy of Melancholy. Ч. II: подраздел Music a remedy. Электронный текст.
- ↑ Burton R. The Anatomy of Melancholy. Ч. II: раздел об исправлении страстей; разговор, утешение, отвлечение и примеры воздействия на убеждения больных; непосредственно перед Music a remedy. Электронный текст.
- ↑ 24,0 24,1 24,2 Burton R. The Anatomy of Melancholy. Ч. III, разд. IV: Religious Melancholy; подразделы о суеверии и отчаянии, особенно Symptoms of Despair. Электронный текст.
- ↑ 25,0 25,1 Telles-Correia D., Marques J. G. Melancholia before the twentieth century: fear and sorrow or partial insanity? // Frontiers in Psychology. 2015. Vol. 6. Article 81. DOI: 10.3389/fpsyg.2015.00081.
- ↑ Jansson Å. Melancholia and the New Biological Psychiatry // From Melancholia to Depression. Cham: Palgrave Macmillan, 2021. P. 89–122. DOI: 10.1007/978-3-030-54802-5_4.
- ↑ 27,0 27,1 Jansson Å. Statistics, Classification, and the Standardisation of Melancholia // From Melancholia to Depression. Cham: Palgrave Macmillan, 2021. P. 123–171. DOI: 10.1007/978-3-030-54802-5_5.
- ↑ 28,0 28,1 28,2 Jansson Å. Diagnosing Melancholia in the Victorian Asylum // From Melancholia to Depression. Cham: Palgrave Macmillan, 2021. P. 173–207; разделы об историях болезни Морнингсайда. DOI: 10.1007/978-3-030-54802-5_6.
- ↑ 29,0 29,1 29,2 ITINERA PETRI. Биохроника Петра Великого. 17 сентября 1723 года. Комментарий о расторжении брака П. И. Ягужинского, заключении А. Ф. Ягужинской и разногласиях в историографии. Текст комментария.
- ↑ 30,0 30,1 30,2 30,3 Мёлан П. де. Меланхолия: Сочинение женщины, которая никогда не бывала в меланхолии / пер. В. А. Жуковского; с примечанием переводчика // Вестник Европы. 1808. № 19. С. 161–174. Подпись «Каролина П.». Текст перевода и примечания.
- ↑ 31,0 31,1 31,2 31,3 Пушкин А. С. Евгений Онегин. Гл. I, строфы XXXVI–XLVI; особенно XXXVIII, XLIII–XLIV. Текст по: Полное собрание сочинений: в 10 т. Л.: Наука, 1977–1979. Т. 5. Электронная публикация.
- ↑ 32,0 32,1 Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. 2-е изд. СПб.; М., 1881. Т. 2. С. 322. Статья «Меланхолия». Текст и скан страницы.
- ↑ 33,0 33,1 33,2 33,3 33,4 33,5 33,6 33,7 Меланхолия // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. СПб., 1896. Т. XIX: Мекенен — Мифу-Баня. С. 16–17. Статья без подписи. Текст с указанием тома и скана.
- ↑ Jansson Å. Introduction: Disordered Mood as Historical Problem // From Melancholia to Depression. Cham: Palgrave Macmillan, 2021. P. 1–28. Обсуждение позиции S. W. Jackson, Melancholia and Depression (New Haven: Yale University Press, 1986), и исторической специфики понятия. DOI: 10.1007/978-3-030-54802-5_1. Позиция Джексона приводится по этому обсуждению.