Товарный дефицит и образ СССР в российских СМИ 1990-х годов

Товарный дефицит и образ СССР в российских СМИ 1990-х годов

Очередь у табачного киоска. Москва, август 1990 года. Фотография В. Потулова, Главархив Москвы.

Перебои в снабжении изменили повседневность конца перестройки. В российских СМИ 1990-х очередь стала одним из образов советского прошлого и доводом в споре о реформах.

Регион

СССР; Россия

Область

Экономическая история; история СМИ; социальная психология

Период

XX век, в основном 1985–1999 годы

Разновидность

Общее понятие

В августе 1990 года у московских табачных киосков собирались толпы. У некоторых точек покупатели выходили на проезжую часть и расходились после завоза сигарет. В январе 1992 года корреспондент «Известий» увидел в Волгограде варёную колбасу по 82 рубля за килограмм и записал «Не брали». В Москве люди ждали, когда привезут товар. В Волгограде он уже лежал на прилавке, и покупку останавливала цена.

К середине 1990-х товарный дефицит стал одним из узнаваемых образов советского прошлого в российских СМИ. В предвыборной рекламе 1996 года позднесоветские очереди ставили рядом с хроникой коллективизации и голода. Одна знакомая сцена связывала повседневный опыт покупателя с историей страны и с предупреждением о будущем. В новогодних «Старых песнях о главном» и цикле «Намедни» советское прошлое предлагалось вспоминать через песни, открытия, фильмы и перемены в домашней жизни.

Сила этого образа опиралась на повседневный опыт покупателя. Семье приходилось держать в уме часы завоза, адреса магазинов и чужие смены на работе. Школа и ведомственная поликлиника могли оставаться привычной частью дня, пока очередная покупка требовала заново составлять планы. Позднее знакомый кадр мог вернуть человеку собственный опыт и вместе с ним предложить более широкий вывод о советской жизни. Источники позволяют проследить этот переход на примере конкретных событий и передач. Именно так опыт конкретных лет мог стать мерой целой эпохи.

Как внимание и память проверяли в опытах

Что попадает в фокус

В 1998 году Дэвид Шкейд и Даниэль Канеман опросили 1 993 студентов в университетах Среднего Запада и Южной Калифорнии. Одни оценивали собственную удовлетворённость жизнью, другие - удовлетворённость похожего на них студента в одном из этих регионов. Оценки своей жизни оказались сходными. Когда участники представляли жизнь другого студента, они ожидали, что в Калифорнии он будет в целом довольнее. Заметным различиям, в том числе климату и культурным возможностям, при сравнении придавали особенно большой вес. Авторы назвали это иллюзией фокусировки.

В опытах Ануджа Шаха, Сендхила Муллайнатана и Элдара Шафира игрокам давали разный запас времени на викторину - 15 или 50 секунд на раунд. В одном из опытов часть участников могла заранее увидеть на экране следующий вопрос. Игроки с большим запасом времени выигрывали от этой подсказки, а при малом запасе такого улучшения не наблюдалось. В другом опыте игроки с малым запасом занимали у следующих раундов большую долю своего времени. Так проявляется туннелирование внимания. Срочная задача поглощает ресурс, который пригодился бы в других частях того же дела.

Что приходит на ум после повторения

Амос Тверски и Даниэль Канеман предложили участникам угадать, где в английских словах чаще стоят буквы K, L, N, R и V - на первом или на третьем месте. По подсчёту, на который опирались авторы, все пять чаще встречались на третьем. Однако 105 из 152 участников для большинства букв выбрали первое место. Слова, начинающиеся на заданную букву, проще припомнить. Когда лёгкость поиска примера становится мерой частоты, действует эвристика доступности.

В 2015 году Лиза Фацио и её коллеги сначала предложили участникам оценить, насколько интересны короткие утверждения. Затем среди высказываний, которые надо было оценить на истинность, снова встретились прочитанные прежде. Повторённые высказывания в среднем казались правдоподобнее новых. Это касалось и части ложных утверждений, для которых у людей имелись правильные знания. Так проявляется эффект иллюзорной правды. В опыте с буквами человеку легко найти пример. Здесь ему легко прочитать и узнать уже встречавшуюся фразу.

Шанто Айенгар, Марк Питерс и Дональд Киндер показывали группам зрителей разные версии телевизионных новостей. В одном опыте одним зрителям в течение четырёх дней показывали сюжеты о слабостях американской обороны, другим - выпуски без этих сюжетов. В первой группе оборона поднялась с шестого на второе место среди восьми проблем по оценкам участников. В другом опыте группам показывали выпуски с акцентом на оборону, загрязнение окружающей среды или инфляцию. Исследователи проследили два изменения. Выделенная в новостях проблема чаще считалась важной, а оценка действий президента в этой области могла получить больший вес в суждении о его работе в целом. Первое относится к формированию повестки, второе - к медийному праймингу.

Как новое знание меняет рассказ о прошлом

Элизабет Лофтус и Джон Палмер показывали участникам съёмки автомобильных аварий. В вопросе о скорости машин меняли глагол. После более сильного smashed («врезались») оценки скорости были выше, чем после hit («ударились»). В отдельном опыте через неделю спрашивали, было ли разбитое стекло. Его в кадре не было. О стекле сообщили 16 из 50 участников, которым задали вопрос с smashed, и 7 из 50, которым задали его с hit. В группе без вопроса о скорости так ответили 6 из 50. Слова, услышанные после просмотра, могли повлиять на то, какие детали человек впоследствии относил к увиденному.

В опыте Баруха Фишхоффа участники читали описания исторических событий, в том числе начала войны между британцами и гуркхами в 1814 году. Одни получали описание без развязки, другим сообщали один из четырёх возможных исходов. Когда участники оценивали их вероятности, сообщённая развязка казалась более вероятной. Её знание влияло и на то, какие обстоятельства читатели считали важными. Этот сдвиг называют эффектом знания задним числом. Сведения об исходе меняют представление о том, насколько он был предсказуем в момент выбора.

Что в данном случае означал дефицит

Товар, цена и доступ

Витрина магазина. Москва, 1964 год. Томас Тейлор Хаммонд, собрание Университета Виргинии.

Товарный дефицит возникал, когда по действующей цене покупатели хотели приобрести больше товара, чем поступало в продажу. Ценник оставался прежним, но на покупку уходило всё больше времени. Приходилось ехать в другой район, брать заменитель или платить дороже на рынке. Для работника со сменным графиком и для покупателя, способного явиться к завозу, один и тот же ценник означал разные шансы купить товар.

В продаже «в одни руки» работник магазина отсчитывал число единиц, а не число покупателей, которых можно было снабдить в течение месяца. Дневная партия давала преимущество тому, кто пришёл раньше. Талон распределял право между теми, кто его получил, но при нерегулярном завозе оставлял часть прежней очереди. Граница проходила и внутри семьи. Подменить работающего в очереди мог родственник, а дорога в другой район имела смысл для человека, который располагал временем и знал адрес продажи.

Торговля шла через государственные и кооперативные магазины, колхозные рынки, ведомственное снабжение и общественное питание. Объём выпуска, поступление в магазин и покупка конкретной семьи составляли разные звенья. Продажи росли и тогда, когда люди покупали в запас или выбирали вещь, которую легче было хранить и обменивать. К концу 1980-х распродажа залежалых запасов совпала с жалобами покупателей на трудности в поиске нужного.

Разные виды нормирования

Городские власти конца 1980-х ограничивали покупку отдельных товаров, когда обычные магазины не справлялись с неравномерным завозом и спросом. Во время войны карточки служили для распределения продовольствия по категориям получателей. И в том и в другом случае норма закрепляла право на определённое количество, а за покупку требовалось заплатить. В мирном городе к этому добавлялись правила прикрепления к магазину, сроки действия талона и наличие товара в момент продажи.

Кто тратил время на снабжение

Покупатели в ГУМе, Москва, декабрь 1954 года. Фото М. Озерского, Главархив Москвы.

Виктор Артемов и Ольга Новохацкая сравнили бюджеты времени работающих жителей сёл Новосибирской области. В 1986–1987 годах у женщин домашние обязанности и поручения занимали в среднем 24,5 часа в неделю, у мужчин - 5 часов. В 1993–1994 годах показатели составляли 25,7 и 5,4 часа. В эти часы входили разные домашние дела, в том числе приготовление еды. Обследование показывает, как делилась повседневная нагрузка до и после перехода к рынку. Время ожидания у прилавка отдельно в этих цифрах не выделено.

Одна покупка могла иметь разную цену даже для членов одной семьи. Человек, которому поручали достать продукты и приготовить ужин, должен был выстроить весь вечер вокруг удачного завоза. В памяти другого члена семьи та же история могла остаться лишь рассказом за столом. Обследование сельских бюджетов времени и опрос ВЦИОМ о поисках продуктов разделяют эти стороны нагрузки. Обследование показывает, кому доставались домашние обязанности, а опрос передаёт жалобы на затраты времени в торговле.

В коллекции карточек и талонов сохранились московская визитная карточка покупателя Ильи Бурмистровича и его карточка на молочный заказ, талоны на сахар и табак, приглашение на покупку школьной формы в «Детском мире». Это были документы с разными функциями. Визитка удостоверяла право попасть в круг обслуживаемых покупателей, талон ограничивал размер покупки, приглашение открывало доступ к конкретному магазину. Для человека, уже отстоявшего очередь, каждый из этих документов мог решить вопрос о том, обслужат ли его вообще.

Неделя покупок московской семьи

В феврале 1991 года корреспондент Элизабет Шогрен проследила покупки семьи Ивановых в Москве в течение недели. Леонид Иванов преподавал в техникуме. Во вторник он зашёл в столовую на работе и купил около двух килограммов сосисок домой. По его словам, там они стоили немного дороже, зато можно было взять запас на неделю и сэкономить время. В обычном магазине он ожидал долгой очереди и ограничения количества. Предприятие или учреждение становилось для семьи отдельным каналом снабжения прямо посреди обычного рабочего дня.

В квартире жили супруги, двое детей, мать и бабушка Людмилы Ивановой. За первую неделю февраля семья, по подсчёту репортёра, совершила двенадцать походов за продуктами и потратила 105 рублей 49 копеек, около половины её среднего недельного заработка. Часть еды покупали по дороге с работы, по пути в парикмахерскую или на прогулке. Детей посылали за хлебом. Даже занятия, которые семья планировала независимо от покупок, становились поводом присмотреться к магазину по дороге.

Марианна Воронкова, мать Людмилы и химик на московском заводе, нашла колбасу лишь в третьем магазине. В очереди она простояла, по её словам, «только 25 минут». Два часа у неё могли уйти на поиски нескольких покупок, хотя часть еды удавалось иногда приобрести и на заводе. «Теперь на поиски еды мы тратим гораздо больше времени, чем на саму очередь», - объясняла Воронкова (перевод с английского). Очередь легче представить, чем весь путь по трём магазинам. У Воронковой поиск занимал больше времени, чем ожидание у прилавка.

Воронкова говорила, что предпочла бы более дорогую еду, которую можно купить, даже если цены вырастут в три или четыре раза. Её дочь в том же репортаже вспоминала, что ожидала худшего зимой, хотя семья к тому моменту не голодала. В одном доме сосуществовали усталость от поисков, тревога о будущем и опыт того, как пока удавалось справиться. В 1998 году ФОМ поставил похожий выбор о цене и талоне уже перед выборкой россиян. Репортаж 1991-го сохраняет конкретный голос и ту цену ожидания, на которую отвечала Воронкова.

Событие, оценка и память

Решение горисполкома о талонах, запись о поступлении товара и очередь в телерепортаже относятся к разным частям одной истории. В 1996 году агитация использовала очередь ещё и как знак политического прошлого. Историческим мифом здесь называется устойчивый рассказ, в котором несколько таких знаков начинают объяснять эпоху целиком. Фотография остаётся подлинной и тогда, когда подпись приписывает ей гораздо больший охват, чем имела сама сцена.

Снабжение до перестройки

Гражданская война, НЭП и торговля 1930-х годов

Контора Ново-Сухаревского рынка по проекту К. С. Мельникова. Москва, фотография 1926–1930 годов. Из книги С. О. Хан-Магомедова «Константин Мельников».

Джули Хесслер проследила советскую торговлю от революции до начала 1950-х по тому, как менялось соотношение государственного распределения, кооперации и частной торговли. Гражданская война принесла горожанам изъятия, нормирование и продовольственные кризисы. НЭП вернул легальную частную торговлю. Когда её возможности снова сократились, основная роль в снабжении перешла к государственным и кооперативным сетям.

Во время индустриализации и коллективизации снабжение зависело от статуса населённого пункта, предприятия и работника. По исследованию Елены Осокиной, право на пайки получали прежде всего группы, которые государство ставило выше в снабженческой иерархии. Поэтому рабочий приоритетного предприятия и человек с таким же денежным доходом вне этой системы могли покупать продукты на разных условиях. Для тех, кто располагал меньшим числом каналов, сохраняли значение рынок, поездки и обмен.

С начала 1935 года отменили хлебные карточки, позднее свернули карточное распределение других товаров. После перехода к открытой торговле на доступ снова сильнее влияли цена, место продажи и фактическое наличие. Это произошло после голода начала десятилетия, когда во многих сельских районах покупка и обмен были вопросами выживания. В семейной памяти 1930-х организованный паёк промышленного рабочего мог соседствовать с рассказом о сельских изъятиях и голоде.

Война, восстановление и послевоенные цены

Военное нормирование 1940-х годов действовало в обстановке мобилизации, оккупации части территории, разрушения хозяйства и перераспределения ресурсов. Снабжение зависело от категории получателя, места работы и города. Продажа на рынке и другие способы добывания продуктов дополняли пайки. Исследования послевоенной торговли поэтому рассматривают одновременно карточный порядок, коммерческие цены и реальные доходы, которые определяли, кто мог пользоваться открытой продажей.

В декабре 1947 года карточки отменили одновременно с денежной реформой. Продажа стала открытой, а условия обмена наличных и пересчёта вкладов влияли на то, с какими средствами семьи выходили из реформы. Последующие снижения государственных цен меняли впечатление о торговле у людей, помнивших военный паёк и коммерческие цены. Поколение, начавшее покупать продукты в конце 1980-х, в ряде городов испытало обратную перемену. Талон вернулся после десятилетий открытой продажи.

• 
  Хлебные карточки на декабрь 1947 года. Донбасс. Репродукция Henezis.
• 
  Блокадный хлеб и продовольственные карточки в экспозиции Музея истории хлебопечения. Санкт-Петербург, 1 декабря 1992 года. Алексей Варфоломеев, РИА Новости.

Новочеркасск и связь потребления с политикой

В начале июня 1962 года на Новочеркасском электровозостроительном заводе повышение цен на мясо и масло совпало с конфликтом вокруг оплаты и норм труда. Руководство страны обосновывало новые цены необходимостью поднять производство животноводческой продукции. Рабочие столкнулись с ростом расходов именно тогда, когда опасались потери части заработка. Забастовка переросла в выступление. Против демонстрантов применили оружие.

Жители и семьи пострадавших хранили память о событиях задолго до того, как о них смогла рассказать массовая пресса. В июне 1989 года о Новочеркасске напечатали материалы «Комсомольская правда» и «Литературная газета». Владимир Фомин и Юрий Щекочихин вернулись к протесту и действиям военных через двадцать семь лет. Для читателя перестройки конфликт в магазине и на заводе обрёл продолжение в рассказе о расстреле и многолетнем молчании. Здесь гласность сделала доступным знание о прошлом, которое долго сохранялось в других кругах.

Потребительская культура 1960–1980-х годов

ГУМ. Москва, 1975 год. Fortepan, снимок 88576.

Наталья Чернышова описывает брежневское время как рост потребительских ожиданий на фоне хронических перебоев. Бытовая техника, одежда, мебель и отдых расширяли круг вещей, которые семьи считали необходимыми. Когда холодильник уже стоял на кухне, выбор следующего зависел от размера камеры, надёжности и возможности ремонта. Отсутствие первой вещи и нехватка нужной модели по-разному меняли быт и давали разные поводы для жалоб.

Сьюзен Рид, изучавшая культуру позднесоветского дома, сопоставляла воспоминания о вещах с практикой обустройства жилья. Мебель, отделка, выбор предметов и участие домочадцев в создании интерьера позволяют увидеть потребителя за пределами магазина. Один и тот же предмет мог быть труднодоступным при покупке и годами служить знаком достатка или семейным приобретением. Отсюда различие в рассказах. История очереди объясняет обстоятельства покупки, а история использования показывает, какую жизнь люди строили с помощью приобретённых вещей.

В магазине «Детский мир» перед Новым годом. Москва, декабрь 1959 года. Д. Шоломович, Главархив Москвы.

В работе о вкусах и потреблении при Хрущёве Сьюзен Рид показала, что государство само распространяло представления об удобной и современной домашней жизни. Призывы к достатку получали конкретное содержание в рассказах о квартире, одежде, мебели и домашнем оборудовании. Особое внимание обращали на женщин, которые вели хозяйство и выбирали вещи. Обещание удобства создавало меру, с которой покупатель мог сопоставить ассортимент в своём магазине. Когда хотелось обставить уже полученную квартиру, перебой с подходящей мебелью становился заметнее, чем перемена, сделавшая эту покупку возможной.

В интервью для проекта «Повседневная эстетика современной советской квартиры» (2004–2007) Рид прослеживала, как люди в 1960–1970-х выбирали вещи для нового жилья. Равные по назначению шкафы или гарнитуры оценивали по внешнему виду, тому, как они вписывались в комнату, и по образу жизни, который с ними связывали. Вещь могла быть редкой в магазине и всё же восприниматься как часть домашнего замысла. Если рассказать историю только с момента заказа и ожидания мебели, пропадёт вопрос о том, почему семье уже было важно выбрать определённую модель.

Союзный ежегодник показывает, как менялся домашний набор. Между 1980 и 1990 годами на 100 семей число телевизоров выросло с 85 до 107, цветных - с 10 до 49, магнитофонов - с 25 до 55, холодильников и морозильников - с 86 до 92. Это счёт устройств, включая вторые телевизоры в одной семье. В 1990 году на 100 городских семей приходилось 59 цветных телевизоров и 101 холодильник или морозильник, на 100 сельских - 29 и 81 соответственно. Домашняя техника стала привычнее, но город и село пришли к концу десятилетия с разными возможностями. Сам Госкомстат в том же разделе отмечал, что спрос на более совершенные и удобные модели опережал их выпуск.

Число телевизоров особенно важно для темы медиа. В 1980-м в городе насчитывали 91 телевизор на 100 семей, на селе - 73. К 1990 году показатели сблизились до 109 и 102, тогда как разница по цветным приёмникам оставалась почти двукратной. К концу Союза телевизор стал частью домашнего распорядка в гораздо большей степени, чем в начале 1960-х. При этом советский зритель ещё мог получать чёрно-белое изображение с той же программы, которую соседи видели в цвете. Статистика описывает оснащение на момент распада, а данные о реальной аудитории отдельных роликов относятся уже к другой задаче.

Один из способов распределить редкие вещи внутри уже существовавшего рынка - аукцион. Союзный ежегодник за 1990 год учитывал 964 аукциона. Первоначальная стоимость проданных товаров составляла около 46,8 млн рублей, фактическая - 111,9 млн. В группе видеомагнитофонов стоимость изменилась с 19,1 млн до 45,1 млн. То, что в обычной продаже прежде искали по государственным ценам, на аукционе могло купить меньше людей, но за гораздо большие деньги. Покупатель 1990 года уже видел рядом несколько правил, по которым распределяли вещь - через очередь, особый доступ или цену.

Янош Корнаи называл одним из признаков хронического дефицита вынужденную замену. Покупатель тратит деньги, но приносит домой другой продукт, потому что нужный не поступил. В торговой отчётности покупка состоялась. По составу покупок и по жалобам видно, что желаемый ассортимент и полученный расходились. Похожее приспособление требовалось от предприятия, когда ему не поставляли нужные комплектующие.

• 
  Сборка холодильников на конвейере завода имени И. А. Лихачёва. Москва, июль 1966 года. В. Соболев, Главархив Москвы.
• 
  Настройка телевизора «Рубин-111». Москва, 7 апреля 1969 года. В. Кунов, Главархив Москвы.

Доступ по месту, ведомству и знакомству

Условия торговли различались в зависимости от размеров и роли города, его связи с производителями, местного завоза и возможности ездить за покупками. Передвижение за товаром переносило часть расходов с торговой сети на самого покупателя. В конце 1980-х крупные центры притягивали покупателей из других городов. Нагрузка на столичную торговлю складывалась из спроса жителей и покупок приезжих, которые сталкивались с неравномерным снабжением у себя дома. Споры о прикреплении к магазинам и о праве приезжих покупать продукты поэтому были также спорами о распределении доступа.

В конце мая 1990 года корреспондент Los Angeles Times сообщал из Москвы, что город начал проверять визитные карточки покупателей. В описании начала действия правил документ требовался в продовольственных магазинах на покупки от хлеба до пива. По сообщению газеты, Моссовет рассчитывал таким способом сдержать ажиотаж и приток покупателей из других регионов. Для москвича карточка могла означать, что очередь станет короче. Для приезжего тот же порядок означал, что дорога до столицы теперь может закончиться у входа в магазин.

Алёна Леденёва описывала блат как доступ к товарам и услугам через сеть личных обязательств. Продавец мог сообщить о завозе знакомому, а тот отвечал одолжением позже. Участник сети помнил, что семье удавалось «достать» нужное. Сосед, приходивший в магазин после того же завоза, запоминал пустой прилавок. Порядок торговли оставлял обоим опыт, о котором они могли рассказывать точно.

Анна Иванова проследила, как право на чеки и другие специальные средства открывало покупателям доступ к ассортименту магазинов «Берёзка». Товар, выставленный в одном городе, мог быть недоступен за обычную рублёвую зарплату. Различие заключалось в праве покупки, которое зависело от источника средств и категории клиента. В 1986 году об устройстве «Берёзок» рассказали «Аргументы и факты». Механизм, который одни знали по собственным покупкам, стал предметом разговора для гораздо более широкого круга читателей.

• 
  У Тишинского рынка. Москва, 1990 год. С. Тетерин, Главархив Москвы.
• 
  Чек «Внешпосылторга» на 3 рубля образца 1976 года. Такими чеками расплачивались в магазинах «Берёзка». Фото Виктора Корниенко, 2009 год.

Как один товар меняется на протяжении десятилетий

В 1961 году проверка новгородской гостиницы «Волхов» отметила отсутствие туалетной бумаги и держателей. В 1965-м жалоба повторилась. Санитарные правила 1972 года уже прямо предписывали снабжать бумагой общественные уборные. Так в документах гостиницы сохранился результат проверки, а в правилах - предписание для сети общественных уборных.

В ноябре 1969 года сясьская районная газета сообщила о фабрике бумаг и выработке 2400 тонн за третий квартал. Фабрика бумаги и производство готовых рулонов составляли разные ступени. В 1988 году фильм «Общество и природа» показал производство на Сясьском комбинате. Между сведениями о тоннах бумаги и покупкой рулона стояли изготовление, отгрузка и завоз в розницу.

Перед Олимпиадой 1980 года крупную партию бумаги поставили гостиничному комплексу «Ялта». Алексей Попов приводит этот заказ в исследовании подготовки туристической инфраструктуры. Одновременно городские семьи зависели от розничного завоза. Так, чешский журналист Ондржей Соукуп вспоминал, что за время жизни его семьи в Москве с 1984-го до весны 1989-го ей удалось купить целый короб рулонов. Точной даты он не назвал. В одном рассказе о покупке запомнился запас, который удалось сделать за один раз. Документ «Ялты» описывает другой путь того же товара, по выделенной поставке в гостиницу.

Эпизод с коробом особенно показателен для памяти о потреблении. У Соукупа есть запоминающаяся подробность - запас на будущее удалось сделать за одну покупку. В гостиничном документе, напротив, заметно снабжение объекта по отдельной заявке. В бытовой полемике первый случай обычно рассказывают как удачу на фоне перебоев, а второй выглядит свидетельством присутствия товара в хозяйстве. Оба говорят об одном изделии, однако описывают разные маршруты, по которым оно дошло до потребителя.

• 
  Первая страница описания патента СССР № 157937, 1963 год. В тексте упомянуты уже известные автору гладкие листы и мелкогофрированная бумага в рулонах.
• 
  Полоса «Зари Востока» от 4 октября 1963 года. В рубрике «Вести из Ленинграда» помещена заметка о реконструкции Сясьского комбината.

Привычные институты и достижения

Занятость, образование и медицина

Конституция СССР 1977 года закрепляла право на труд в статье 40, на охрану здоровья - в статье 42, на образование - в статье 45. Государство обещало бесплатную квалифицированную медицинскую помощь, бесплатность всех видов образования и всеобщее обязательное среднее образование молодёжи. Повседневное содержание этих обязательств зависело от того, какая школа или поликлиника действовала рядом, были ли в ней специалисты и насколько легко семья могла туда попасть.

По исследованию Томаса Ремингтона, позднесоветское предприятие часто было источником одновременно заработка, медицинской помощи, места в детском учреждении, отдыха и очереди на квартиру. Работа давала доступ к целому набору услуг. Поэтому её потеря в 1990-е могла изменить сразу несколько привычных условий, даже если новый заработок частично возмещал старый.

В 1990/91 учебном году в СССР работали 135,9 тыс. общеобразовательных школ, в которых учились 45,3 млн человек. На РСФСР приходились 69,6 тыс. школ и 20,9 млн учащихся. В 1980/81 учебном году общесоюзная численность составляла 44,3 млн. Школьная сеть продолжала работать для десятков миллионов семей в те же годы, когда нарушался завоз продуктов. Занятия шли по расписанию, а вечернюю поездку за покупкой приходилось каждый раз устраивать заново.

Школа была ценна, в частности, своей регулярностью. Дети каждый день встречали одних и тех же учителей, получали расписание и могли планировать следующий учебный год. Неподготовленный поход за товаром, напротив, заставлял прервать намеченное. По этому механизму заметности легче восстановить, почему человек, описывая трудный день, мог долго рассказывать об очереди и почти ничего не сказать о том, что привычно работало в его окружении. Масштаб школьной сети и длительность поисков продуктов относятся к одной повседневности, хотя оставляют разные виды свидетельств.

К началу 1988/89 учебного года столовые или буфеты были у 95 044 дневных общеобразовательных школ СССР. Это 74,5% школ, охваченных статистикой. В городах доля составляла 96,2%, в сельской местности - 67,3%. В школах и группах продлённого дня часть семей платила за еду, для других расходы полностью или частично покрывал бюджет. По докладу Белорусской ССР для ООН, от платы за питание в продлёнке освобождали 10% детей, ещё 15% вносили половину. В 1987 году союзное постановление предусмотрело школьные завтраки за счёт фонда всеобуча для сирот и детей без попечения родителей, которые жили под опекой. При всех различиях в оплате сама столовая давала семье возможность накормить ребёнка в течение рабочего дня.

Учреждения здравоохранения были ещё одной крупной сетью, продолжавшей работу в период перебоев. В 1990 году Госкомстат насчитывал 3,832 млн больничных коек, или 132,6 на 10 тыс. жителей, против 3,324 млн и 124,9 в 1980-м. В этих цифрах отражалась возможность принимать пациентов, а у отдельной семьи опыт складывался из расстояния до учреждения, возможности записаться и конкретного результата лечения. Наличие больницы в городе редко требовало ежедневного решения. Если доступ к привычному врачу менялся, прежний порядок приобретал видимую ценность именно при утрате.

• 
  Урок в первом классе школы № 44 Черёмушкинского района. Москва, 1979 год. В. Егоров, Главархив Москвы.
• 
  Маркированная почтовая карточка к принятию новой Конституции СССР. Министерство связи СССР, 1977 год.
• 
  Т. Самохина, участковый врач поликлиники № 115, выезжает на вызов. Москва, 8 июня 1962 года. Б. Кравец, Главархив Москвы.

Театр, кружки и детский спорт

Открытие Дворца пионеров и школьников на Ленинских горах. Москва, 1 июня 1962 года. Главархив Москвы.

В конце 1989 года в СССР работали 713 профессиональных театров. Среди них было 52 театра оперы и балета и 206 детских театров и театров юного зрителя. За год Госкомстат учёл 104,4 млн посещений. В 1985 году посещений было больше, 124,9 млн, при 636 театрах. В годы ухудшения снабжения эта сеть продолжала работать, хотя посещаемость падала. Для семьи, достававшей продукты через талоны и знакомых, возможность сходить на спектакль оставалась частью той же городской жизни.

Березники оставили два ряда свидетельств об этой повседневности. Городской музей собрал решения и жалобы о распределении мыла и продовольствия. В истории городского театра те же 1980-е запомнились новым репертуаром. При режиссёре А. С. Литкенсе ставили «Аленький цветочек» и «Сказку о царе Салтане» для детей, создали «Белые вьюги» о местной героине Вере Бирюковой и открыли малую сцену. По талонам можно судить о том, как горожане покупали необходимое. По репертуару - что они могли увидеть вечером и какие местные истории попадали на сцену.

К концу 1989 года в СССР насчитывалось 5 174 дворца и дома пионеров и школьников и 1 779 станций юных техников. Школьник мог провести время после уроков за моделью самолёта, на репетиции или на тренировке. Программа лыжных гонок на приз «Пионерской правды», опубликованная в 1975 году, отводила первый этап пионерским дружинам и школам. На всесоюзный финал в Лениногорске в марте 1976-го предполагалось собрать 24 сильнейшие команды.

1 июня 1962 года на Ленинских горах открылся Московский дворец пионеров и школьников. В проекте соединили помещения для кружков, концертный зал и площадки для игр и спорта. На парковом фасаде разместили кирпичный триптих «Покорение стихий», в концертном фойе - роспись «Игры детей мира». Ребёнок видел монументальное искусство там, куда приходил заниматься.

Фильм Михаила Калатозова «Летят журавли», снятый оператором Сергеем Урусевским, в 1958 году получил «Золотую пальмовую ветвь» Каннского фестиваля. Историю войны зритель видел через судьбу Вероники. Эрик Ромер в отклике, который приводит фестиваль, выделял глубину кадра и движение камеры. У фильма была своя история восприятия, и он мог оставаться предметом гордости спустя десятилетия. В рассказе, построенном вокруг снабжения, для этой стороны советской культуры места почти не было.

• 
  Артисты «Современника» на репетиции спектакля «Взломщики тишины». Москва, 1959 год. Л. Бергольцев, Главархив Москвы.
• 
  Занятия кружка юных моряков Московского дворца пионеров и школьников. Апрель 1983 года. И. Гольдберг, Главархив Москвы.

Жилищное строительство и очередь на квартиру

Кухня в новой квартире. 11-й квартал Новых Черёмушек, Москва, 10 марта 1959 года. Главархив Москвы.

Постановление ЦК КПСС и Совета Министров № 931 от 31 июля 1957 года положило начало новому этапу массового строительства. Переезд из коммунальной комнаты в отдельную квартиру менял ежедневную жизнь семьи, в том числе пользование кухней и возможность принимать гостей. Путь к этой перемене зависел от основания постановки на учёт, состава семьи, города и наличия квартир у предприятия.

В 1981–1985 годах в СССР ввели 552,2 млн м² жилья, в 1986–1990 годах - 630,4 млн м². В 1989 году ввели 128,9 млн м², в 1990-м - 118,0 млн м². К концу второй пятилетки строительство замедлилось, хотя её общий результат превысил результат предыдущей. Для семьи, стоявшей на учёте, площадь нового жилья превращалась в улучшение лишь после получения квартиры. Для переехавших отдельная кухня через несколько лет могла стать условием, на которое они просто рассчитывали.

На 1 января 1991 года на жилищном учёте оставалось 14,524 млн семей и одиночек, или 24,2% их общего числа по союзной таблице. За 1990 год жилищные условия улучшили 1,728 млн, из них 1,629 млн числились на учёте. В РСФСР на начало 1991-го на учёте стояли 9,456 млн, на Украине - 2,593 млн. Эти показатели объясняют, как в одном году могли появиться и многочисленные рассказы о переезде, и массовый опыт ожидания. В рассказе о семье очередь за квартирой и очередь за продуктами имели разные сроки и последствия. Первая могла годами определять надежду на перемену, вторая срывала планы того дня.

Отдельная кухня стала для многих устойчивым образом перемены. В статье о хрущёвской кухне Рид проследила, как эта небольшая комната получила в позднейших рассказах значение места частной жизни и доверительного разговора. У такого образа есть реальная материальная основа - собственное помещение с дверью и возможностью разговаривать дома. В культурном воспоминании эта деталь могла получить гораздо более широкий смысл, чем устройство одной квартиры. Похожий перенос происходил с очередью, только знакомый предмет обещал уже другой рассказ о стране.

Научные результаты и работа больших сетей

Обнинская АЭС в июне 1954 года подала электричество в сеть. Пилотная станция мощностью 5 МВт соединила эксперимент с работой на энергосистему. 12 апреля 1961 года Юрий Гагарин совершил первый в мире космический полёт человека на корабле «Восток». На следующий день фотограф В. Мастюков снял на площади Свердлова москвичей, читавших о полёте в газетах. В 1990-х «Намедни» вновь выделили ему отдельный сюжет. Полёт был заметен и как новость, и как дата в памяти о стране. У массовой вакцинации был другой итог. Её успех ощущался по мере того, как отступала сама угроза заболеть.

В здравоохранении способность развернуть массовую программу проявилась в борьбе с полиомиелитом. Живую оральную вакцину разработал Альберт Сэбин, а её испытание и массовое применение в СССР организовали при участии Михаила Чумакова и советских специалистов. Чумаков с соавторами сообщал в Bulletin of the World Health Organization, что в 1959 году вакцину получили около 15,2 млн человек, в 1960-м - более 77,4 млн. Именно международное сотрудничество и сеть прививочных учреждений позволили за короткий срок провести вакцинацию такого масштаба.

В 1958 году Всемирная ассамблея здравоохранения призвала к глобальной ликвидации оспы. СССР содействовал этому решению и поставлял вакцину. Усиленная международная кампания началась в 1967 году. В 1980-м ВОЗ объявила о ликвидации болезни. Для родившихся после этого рубежа результат существовал как отсутствие привычной прежним поколениям угрозы. Его место в семейном рассказе зависело от того, рассказывал ли кто-нибудь о самой болезни и о том, как её устранили.

• 
  Москвичи читают сообщения о полёте Гагарина. Площадь Свердлова, 13 апреля 1961 года. В. Мастюков, Главархив Москвы.
• 
  М. П. Чумаков в лаборатории живых вакцин. Январь 1962 года. Н. Максимов, Главархив Москвы.

Что становится само собой разумеющимся

Строительство 11-го квартала Новых Черёмушек. Москва, 14 апреля 1959 года. Н. Грановский, Главархив Москвы.

Получение квартиры переживается как событие. Через несколько лет её площадь, отдельная кухня и возможность закрыть дверь остаются такими же ценными, но семья воспринимает их как обычные условия жизни. При привыкании к улучшению первоначальная радость слабеет и достигнутое становится новой мерой достатка. Кенон Шелдон и Соня Любомирски исследовали оба процесса после положительных жизненных перемен. Для семьи, годами ждавшей расселения, то же жильё всё ещё оставалось главным нерешённым вопросом.

Психологи Пол Розин и Эдвард Ройзман различали повышенный вес неблагоприятного события и способность одной отрицательной детали окрашивать впечатление от целого. Для советского покупателя два эффекта могли совпасть. Воронкова хорошо знала действовавший канал снабжения при заводе, но вечер, когда пришлось идти в третий магазин, требовал больше действий и оставлял более подробный рассказ. Положительный опыт помощи и отрицательный опыт поиска сохранялись вместе. Их вес менялся с вопросом о том, как семья справлялась, и с вопросом о том, насколько трудно было жить.

Алексей Юрчак описал, как люди позднесоветского поколения одновременно иронизировали над официальными формулами и строили планы внутри привычных учреждений. Они могли жаловаться на работу магазина, пользуясь поликлиникой при заводе и рассчитывая получить жильё через предприятие. Повседневная критика вполне уживалась с ожиданием, что сам порядок сохранится. Поэтому при воспоминании о перестройке один и тот же человек мог называть удачей конец очередей и потерей исчезновение привычного места работы.

Привычными могли стать и обходные пути. Человек с холодильником мог дольше хранить купленное, а семья, которая знала продавца, рассчитывала узнать о завозе раньше. Этот способ обходиться с перебоем держался на устройстве быта и отношениях с другими людьми. Когда товар исчезал даже из знакомого канала, к обычной нехватке добавлялась потеря предсказуемости. Поэтому вещь, которую семья редко упоминала в благополучный день, могла внезапно занять весь разговор после поломки привычного снабжения.

Кризис снабжения в годы перестройки

Что изменилось после 1985 года

ГУМ. Москва, июнь 1989 года. Крис Митчелл.

Антиалкогольная кампания началась с постановления ЦК КПСС от 7 мая 1985 года. Власти ограничили время и места продажи спиртного. Покупатели сразу заметили перемену. За бутылкой приходилось ждать и искать открытый магазин. Действие на смертность выявилось в других данных. Джей Бхаттачарья, Кристина Гатманн и Грант Миллер сравнили регионы с разной интенсивностью кампании и связали часть подъёма смертности начала 1990-х с её прекращением и ростом потребления алкоголя. Позднее агитаторы 1996 года напоминали о советской очереди за спиртным. Столь наглядный образ передавал издержки ограничения продажи, тогда как результат для здоровья требовал иного масштаба наблюдения.

Закон СССР «О государственном предприятии (объединении)» от 30 июня 1987 года закреплял «принципы полного хозяйственного расчета и самофинансирования». Закон о кооперации от 26 мая 1988 года открывал новые возможности деятельности кооперативов. В замысле реформ присутствовали самостоятельность предприятия, стимулы к выпуску и расширение хозяйственной инициативы. На практике разные части хозяйства менялись с разной скоростью. Предприятие получало новые возможности распределять доход, а поставки ресурсов, розничные цены и бюджетная поддержка сохраняли значительную зависимость от административных решений.

Деньги поступали к покупателям быстрее, чем новые товары в магазины. При ограниченных ценах люди дольше ждали покупки, искали коммерческую продажу или оставляли деньги на руках. Накопленную покупательную способность, которую при действующих ценах не удавалось обменять на товары, экономисты называли денежным навесом. Его величину оценивали расчётно, по величине отложенного спроса и сбережений.

Роман Кирсанов приводит оценки неудовлетворённого спроса в 60 млрд рублей на начало 1986 года и 105–110 млрд на начало 1990-го. А. Воронов в Вопросах экономики в 1990 году сообщал, что среди 989 наблюдавшихся видов товаров лишь 106 продавались свободно без существенных перебоев. Воронов считал товарные позиции. Кирсанов приводит денежную оценку спроса. Вместе эти данные показывают, как накопление денег совпало с перебоями в значительной части наблюдавшегося ассортимента.

В 1988–1989 годах залежалые запасы сократились более чем вдвое, а продажи ювелирных изделий в 1989-м выросли примерно на 2 млрд рублей. Обе перемены произошли в условиях обострения перебоев. Когда люди ожидали ухудшения, покупку могли приблизить, а деньги потратить на доступную вещь, пригодную для хранения или обмена. Это помогало семье сохранить часть накопленного и ускоряло распродажу запасов у торговли.

В 1990 году прирост выпуска товаров народного потребления составил около трети запланированного, а к осени запасы розничной сети отставали от норматива на 27%. На местах ограничивали продажу сахара, мяса, масла и других продуктов. В ноябре 1991 года экономист Алек Ноув связывал углубление кризиса с денежными и бюджетными решениями, нарушением межрегиональных поставок, сокращением импорта и неспособностью властей согласовать общий курс.

Что фиксировали сами покупатели

Талоны Курганского горисполкома. 1991 год.

В сентябре 1989 года ВЦИОМ спрашивал о наличии и качестве продуктов. По данным, которые приводит Кирсанов, 86% опрошенных отметили ухудшение за предшествующие годы, 72% часто или постоянно сталкивались с невозможностью купить необходимое, 60% тратили много времени на поиски и ожидание. О регулярных поездках в другой город или район сообщили 16%, о беспроблемном снабжении семьи - 5%. Люди могли одновременно тратить время на очереди и ездить за покупками.

В 1990 году депутат Николай Травкин в журнале ЭКО пересказал сцену из московской телепередачи. Ответ женщины в очереди Травкин передал словами «Надо бы носки шерстяные детям». Другие назвали бритву и пальто. «Планка потребностей — ниже некуда», - заключил Травкин. В пересказе один и тот же ответ имел два смысла. Покупательница назвала ближайшую нужду. Депутат услышал в этом свидетельство того, до чего сузились желания людей.

В очереди вопрос о том, что нужно семье, мог сжаться до одной вещи. Если ребёнку нужны шерстяные носки, семье важны день завоза, возможность отпроситься с работы и время ожидания. Ивановы заходили за продуктами по дороге с работы, во время прогулки или по пути в парикмахерскую. Так туннелирование внимания проявлялось в устройстве дня. Занятия сохранялись, а ближайшая покупка диктовала маршрут. Из краткого ответа женщины в пересказе Травкина можно узнать, что она искала в тот день.

Сам срыв намеченного действия вызывает фрустрацию. За детской одеждой надо идти ещё раз, а к началу учебного года времени остаётся меньше. Если час завоза известен, семья может подстроить день. Если его приходится угадывать, мысль о покупке возвращается и дома, и на работе. У Травкина прозвучали именно такие ближайшие цели. Его формула о «планке потребностей» была уже оценкой, которую депутат придал ответам в своём рассказе о телеэфире.

Обзор Эрнста-Яна де Брёйна и Геррита Антонидеса отмечает, что результаты опытов лучше подтверждают перераспределение внимания и расходование ограниченного ресурса на ближайшую задачу, чем общее ухудшение мышления при нехватке. В материалах о советской торговле видна и деятельная сторона внимания. Люди искали завоз, договаривались о подмене, писали жалобы и объединялись. В Кузбассе внимание к условиям одной смены стало частью переговоров об условиях труда.

У Ивановых нехватка перенаправляла внимание даже во время прогулки. У собеседников Травкина вопрос журналиста прозвучал в месте, где они уже были заняты покупкой. Одна сцена показывает повторяющийся поиск в течение недели, другая - ответ в минуту ожидания. Когда депутат связывал слова о носках со снижением всей «планки потребностей», он переходил от того, о чём думал покупатель в этот день, к тому, чего человек якобы хотел от жизни. Именно между этими двумя вопросами менялся масштаб оценки.

Березники, Кузбасс и Москва

Визитная карточка покупателя. Исполком Октябрьского райсовета Москвы, 1990 год.

В мае 1989 года Березниковский горисполком ввёл талоны на синтетические моющие средства и туалетное мыло. На квартал первоначально выделили 100 г туалетного мыла и 900 г моющих средств. Березниковский музей приводит отклик горожан «Грамм мыла в день, вы издеваетесь!». Жители поделили квартальную норму на дни и сразу увидели, сколько мыла им предлагалось на обычное утро.

Жалоба о «грамме» звучит коротко, потому что переводит решение власти в привычный ритм дома. Сто граммов на квартал - немногим больше грамма на календарный день. Для управления торговлей это была норма, зависящая от объёма поставки. Для покупателя - кусок мыла, который надо растянуть до следующего срока. Торговля распределяла поставку, а семья рассчитывала расход до следующего завоза. Пропорция переставала быть отвлечённой, когда человек считал, сколько её хватит его семье.

В первом квартале 1989 года жители Березников раскупили 80 тонн хозяйственного мыла. Местная торговая организация считала этот объём полугодовой нормой. После введения талонов область выделила дополнительные партии, а город менял нормы и делал исключения, в частности для семей с маленькими детьми. Решение запастись позволяло отдельной семье переждать следующий сбой. Когда так поступали многие, товар исчезал быстрее и давал соседям ещё один повод купить впрок.

В Березниках мыло не производили. Горсмешторг рассчитывал заявку на централизованные поставки по трём видам - порошку, хозяйственному и туалетному мылу. В расчёте на год фигурировали 3 кг порошка, 720 г хозяйственного и 530 г туалетного мыла на человека. Норма продажи зависела от фактических поставок. Музей приводит пример, когда в июне 1989 года партию мыла отпустили по талонам на масло. Бумажный документ становился для семьи ещё одной вещью, за которой надо следить, поскольку связь между названием на талоне и конкретным завозом могла измениться.

Талоны на мясо, мясопродукты и колбасные изделия. Ленинград, апрель 1991 года. Фото Анастасии Львовой.

На листе талонов на 1991 год, сохранившемся в Березниковском музее, товары разделены по разным календарям. Для спичек, моющих средств и туалетного мыла выделены четыре квартала. Кондитерские изделия отмечены как помесячные. Талоны на моющие средства в городе отменили только в октябре 1991-го. По такому листу видно, что дефицит занимал внимание ещё до магазина. Семье надо было следить за месяцем, видом товара и тем, по какой части листа в этот раз отпускают покупку.

В июле 1989 года забастовка началась в Междуреченске и распространилась по Кузбассу. Шахтёры требовали изменений в оплате и условиях труда. Среди повседневных требований были мыло и другие средства гигиены. После смены под землёй возможность вымыться относилась и к работе, и к достоинству человека. Через стачечные комитеты рабочие согласовывали требования между предприятиями. Снабжение стало частью переговоров, а ряд комитетов продолжил работу после окончания забастовок.

В Березниках горожане сопоставляли норму с потребностями семьи. В Кузбассе рабочие соотносили доступ к мылу с тем, что им требовалось после работы под землёй. Недостаток становился жалобой на несправедливость, когда люди сравнивали своё положение с тем, на что, по их мнению, имели право. Психологи называют такой разрыв относительной депривацией. Жалобы горожан и требования стачкомов показывают, с какой мерой сами участники сравнивали снабжение.

Купоны на продукты. Донецкая область, Украинская ССР, 1991 год. Скан Дмитрия Макеева.

Местные исключения делали различие особенно видимым. В Березниках дополнительные условия для семей с маленькими детьми учитывали отдельную потребность. В «Берёзке» иной ассортимент был связан с правом использовать чеки. В одном случае люди могли обсуждать, кому требуется больше мыла, в другом - почему доступ к товару зависит от способа оплаты. Относительная депривация возникает через такую точку сравнения. Реакция на свой талон меняется в зависимости от того, воспринимает ли покупатель разницу как обоснованную потребностью или как преимущество чужого положения.

Лист талонов на табачные изделия. Москва, начало 1990-х годов. Скан Леонида Дзепко.

«Коммерсантъ» 20 августа 1990 года описывал пикеты у московских табачных киосков, выход покупателей на проезжую часть и перенаправление движения сотрудниками ГАИ. У нескольких точек корреспонденты оценивали толпу в 70–200 человек. В некоторых местах она расходилась после завоза. «Аргументы и факты» писали о выступлениях в Свердловске, Ярославле и Ленинграде. Собравшись у киоска, покупатели могли потребовать поставку сразу. Поодиночке им приходилось ждать завоза.

В августе 1990 года фотограф В. Потулов снял очередь у московского табачного киоска. Талоны из Электростали и Украинской ССР сохранили другой след снабжения - на какие товары выдавали право покупки и в какой срок оно действовало. В репортаже об улице заметнее всего толпа. В талоне видны правила, с которыми человек приходил в магазин.

Нормирование при блокаде Литвы

Торговые связи республик были неодинаковы. По союзному ежегоднику за 1990 год, в 1989-м в РСФСР поступало извне 26% учтённых рыночных фондов товаров народного потребления, в Литву - 35%, в Грузию - 56%. Показатели включали зарубежный импорт, а также завоз из других республик. За общей статистикой торговли стояли разные маршруты поставок и разные последствия разрыва связей.

Руководители Верховного Совета Литвы после провозглашения акта о восстановлении независимости. Вильнюс, 11 марта 1990 года. Паулюс Лилейкис, Центральный государственный архив Литвы.

После провозглашения восстановления независимости Литвы 11 марта 1990 года союзный центр прибег к экономическому давлению. В апреле поставки нефти прекратились, подачу газа резко сократили. Литовские власти ограничили продажу бензина частным владельцам автомобилей. Корреспонденты Los Angeles Times 22 апреля сообщали из Вильнюса о норме примерно 30 литров в месяц, остановке предприятий для экономии топлива и меньшем движении на городских улицах. Литовские архивы сохранили фотографии протестов против блокады.

В Москве в августе 1990-го люди требовали привезти сигареты. В Вильнюсе ограничения на бензин связывали с решениями союзного центра и конфликтом вокруг независимости. В обоих городах люди перестраивали повседневные планы, но адресат претензии и смысл перебоя были разными. Литовский материал показывает, почему память о снабжении зависела и от политической истории республики.

По продуктовым талонам 1991 года видно, почему слово «дефицит» скрывает разные задачи. В Электростали сохранились отдельные купоны на мясо, растительное масло и муку. В бумагах Украинской ССР отражён иной порядок покупки продуктов. Когда человек вспоминал «талоны вообще», он мог опираться на совершенно определённый лист, выданный в его городе. Именно этот лист задавал, сколько визитов и проверок требовала повседневная покупка, а позднее помогал человеку вспомнить, в какой последовательности исчезали привычные продукты.

Деньги, ожидание и предел доверия

Билет Госбанка СССР в 50 рублей образца 1961 года, лицевая сторона. Коллекция Музея денег Национального банка Республики Беларусь.

С 23 января 1991 года по указу президента СССР № УП-1329 магазины перестали принимать купюры достоинством 50 и 100 рублей образца 1961 года. На обмен отвели 23–25 января. Кирсанов приводит обращения с просьбой дать дополнительное время морякам, рыбакам, военнослужащим и жителям отдалённых мест. Им приходилось одновременно искать способ добраться до сберкассы и опасаться за деньги, которые ещё накануне принимались без ограничений.

В ноябре 1991 года у Москвы оставались проблемы с запасами и договорами на поставки. В сводке «Интерфакса» от 17 ноября сообщалось, что с декабря собирались продавать по талонам в месяц 1,5 кг мяса, 500 г колбасы и 400 г сливочного масла. Так позднесоветская семья получала сразу два разных сигнала. Талон обозначал часть покупки, на которую она могла претендовать, а фактические запасы зависели от поставщиков. В те же недели власти обсуждали, на каких условиях будут освобождать цены.

В апреле 1991 года розничные цены повысили административным решением. Позднее началась подготовка к освобождению цен. Покупатель, ожидавший подорожания или исчезновения товара, имел повод совершить покупку сейчас. Продавец, не знавший цены следующей партии, получал повод придержать часть запаса. Поэтому сама неопределённость вокруг объявлений и сроков усиливала давление на магазины.

У покупателя появлялась ещё одна причина действовать быстро. После денежного обмена январские накопления приходилось соотносить и с ближайшей покупкой, и с опасением очередного решения. Предприятия и торговые организации на фоне перемен тоже принимали решения об отпуске и хранении товара. Экономический кризис получал психологическую обратную связь. Ожидание срыва заставляло купить раньше, более быстрые продажи делали тревогу соседей понятнее, а новая мера нормирования подтверждала, что ждать бесперебойной покупки пока рано.

Раймонд Дач обнаружил в опросе европейской части СССР в мае 1990 года связь между низкой оценкой работы экономики и поддержкой рыночных преобразований. В тех же ответах он увидел ограниченный энтузиазм по отношению к свободному рынку и заметную поддержку социальной защиты. Покупатель мог ждать от реформ лучшего снабжения и одновременно рассчитывать на прежние гарантии занятости и медицинской помощи.

Опросы конца 1989 года показывали, чего именно ожидали от перемен. В материалах, которые разбирает Олег Хлевнюк, 40% опрошенных уже пользовались нормированным снабжением. В ответах о том, что делать с дефицитными товарами, 60% поддерживали карточную продажу и 6% повышение цен на такие товары. В октябре того же года только 6% участников другого вопроса поддерживали освобождение рынка от государственного контроля с определением цен спросом и предложением. Желание убрать очередь сочеталось с опасением потерять привычную цену. Для многих людей приемлемым выходом в тот момент оставалось правило, по которому можно было рассчитывать хотя бы на часть товара.

Другой спор касался перепродажи. Весной 1990 года при опросе в Москве и Ленинграде большинство отмечало, что спекуляция стала заметнее. Около 30% видели выход в ужесточении наказаний, около 40% считали, что одних репрессий мало. Часть участников указывала, что перепродажа помогала найти товар, недоступный в обычной сети. У одного покупателя перекупщик вызывал чувство несправедливости, у другого служил способом завершить покупку. Из одной и той же нехватки возникали разные объяснения и разные требования к власти.

Ричард Добсон и Стивен Грант по опросам 1990–1991 годов отмечали слабое доверие к советскому режиму, поддержку демократических преобразований и различия по группам и национальностям. В ответах расходились готовность изменить хозяйство, отношение к сохранению Союза и доверие к конкретному руководителю. Эти различия проявились и в политических спорах 1990–1991 годов.

Стресс и возможность влиять на покупку

У человека, который мог узнать часы завоза или договориться о получении товара, оставался способ влиять на исход. Те, кто зависел от неизвестной даты и жёсткой смены на работе, чаще могли столкнуться с бессилием. Этот субъективный опыт называют воспринимаемым контролем. В российском обследовании Мартина Бобака и соавторов, опубликованном в 1998 году, меньший контроль был связан с худшей самооценкой здоровья. Исследователи измеряли оба показателя в одном обследовании. Советские очереди отдельным показателем в нём не были.

В работах о выученной беспомощности изучали, как опыт неконтролируемых неприятных событий влияет на дальнейшие попытки действовать. Стивен Майер и Мартин Селигман в обзоре 2016 года выделили защитную роль опыта контроля. Московские покупатели, добившиеся завоза после выхода на улицу, и семьи, которым удавалось купить мыло через изменение норм, получали свидетельство действенности своих действий. У других людей попытки могли заканчиваться иначе. По жалобам и требованиям можно судить о конкретных препятствиях и о действиях в ответ на них.

Для клинических понятий ВОЗ задаёт другие признаки. Расстройство адаптации (МКБ-11, 6B43) связано с определимым стрессором, стойкой озабоченностью им или его последствиями и трудностями, существенно нарушающими повседневную жизнь. При посттравматическом стрессовом расстройстве (6B40) описаны крайне угрожающее или ужасающие события, их повторное переживание в настоящем, избегание и устойчивое ощущение угрозы. Опросы о покупках и цены из газет описывают бытовую нагрузку. В них нет сведений о длительности и сочетании индивидуальных симптомов, которые требуются для такого диагноза.

Во время августовской попытки переворота ожидание нового дефицита меняло поведение даже при неожиданном завозе. 22 августа 1991 года Le Monde напечатала корреспонденцию AFP из центра Москвы. Во вторник, 20 августа, в государственных магазинах появились колбаса, сыр, кофе и другие продукты. У прилавков быстро выросли очереди. Покупательница с коробками печенья объясняла, что надо пользоваться случаем, пока товар есть. Репортёр связывал завоз с политическим расчётом властей, тогда как в словах покупательницы звучал более близкий мотив - неизвестно, когда покупка снова станет возможна.

Полка в этом репортаже была заполнена, а очередь оставалась длинной. Именно возможность купить редкий товар, соединённая с недоверием к регулярности завоза, приводила покупателей к магазину. Очередь у киоска в августе 1990-го росла из требования завоза, очередь в центре Москвы годом позже - из желания успеть к уже случившемуся поступлению. В кадре оба случая могли выглядеть одинаково. Покупатели же принимали противоположные решения в отношении момента поставки.

Публичная полемика до распада

Горбачёв и вопрос об обновлении системы

В книге «Перестройка и новое мышление для нашей страны и для всего мира» Михаил Горбачёв представлял преобразования как развитие возможностей социализма. Формула «Больше социализма, больше демократии» связывала хозяйственную инициативу и участие граждан с обновлением самого строя. Когда покупатели ждали обещанного улучшения, перебой давал им повод сравнивать положение в магазине уже с целью перестройки. В опросе 1989 года большинство респондентов по этому вопросу вспоминало ухудшение, а не улучшение снабжения.

Андреева, «Правда» и спор о масштабе осуждения

13 марта 1988 года «Советская Россия» напечатала статью Нины Андреевой «Не могу поступаться принципами». Преподаватель химии из Ленинграда спорила с тем, как публицисты и деятели культуры пересматривали историю революции и сталинского времени. В пьесе Михаила Шатрова она увидела отступление от объяснения событий через партию и общественные силы к рассказу о столкновениях отдельных руководителей.

Андреева осуждала массовые репрессии и возражала против того, чтобы они определяли оценку всего периода. Она писала, что «здравый смысл решительно протестует против одноцветной окраски противоречивых событий». В собственной оценке она выделяла индустриализацию и участие масс. Спор о том, какие факты задают облик эпохи, развернулся ещё до того, как СССР стал прошлым.

5 апреля «Правда» ответила статьёй «Принципы перестройки: революционность мышления и действий». Редакция отстаивала пересмотр привычных оценок как часть преобразований. Партийные руководители обсуждали письмо Андреевой на высшем уровне. В этой полемике одна сторона боялась, что советскую историю сведут к репрессиям и ошибкам. Другая обосновывала открытый разговор о замалчивавшихся событиях как условие перемен.

Сахаров, Съезд и предмет политического недоверия

На закрытии Первого съезда народных депутатов СССР 9 июня 1989 года Андрей Сахаров предложил «Декрет о власти». Он связывал преобразования с перераспределением полномочий и самостоятельностью представительных органов. О полномочиях председателя Верховного Совета он сказал: «Сосредоточение такой власти в руках одного человека крайне опасно, даже если этот человек — инициатор перестройки». Для Сахарова работоспособность реформ зависела от устройства власти, в то время как в хозяйственной полемике звучали и опасения, что ослабление центра разрушит управляемость.

12 июня 1990 года приняли союзный закон о печати и других средствах массовой информации. Его первая статья гласила: «Цензура массовой информации не допускается». К тому времени печать уже возвращалась к закрытым прежде событиям, таким как Новочеркасск. Одновременно усиливались текущие перебои. В выпусках новостей и газетных номерах конца перестройки рассказы о прошлом и сообщения о сегодняшних очередях получили общую аудиторию.

В Сосновском районе гласность дала этой оценке конкретный адрес. Когда районная газета в 1989 году напечатала материал о жилье руководителей, редакция получила 28 откликов. Авторы сравнивали дома, доступные начальству, с положением многодетных семей и рабочих. Они предлагали передать часть домов под детские сады или обычным семьям. В споре о доступе читатели говорили уже о том, как власть определяет, кто заслуживает преимущества. Именно такой переход от отдельной покупки или квартиры к вопросу о порядке распределения делал бытовую жалобу политической.

Рыжков, Шаталин и Явлинский о пути к рынку

Весной 1990 года правительство Николая Рыжкова предложило пересмотреть розничные цены на хлеб. Современные событиям сообщения говорили о повышении примерно втрое. В июне Верховный Совет СССР запретил правительству поднимать цены на основные продукты без своего решения. Рыжков позднее объяснял исходное предложение разрывом между закупочными и розничными ценами и нагрузкой на бюджет. Для семьи спор выглядел как вопрос о новом ценнике и о том, когда ей возместят дополнительные расходы.

Рыжков говорил о том, сколько государство платит за поддержание старой цены. Если хлеб становится втрое дороже, покупателю надо срочно понять, хватит ли денег до зарплаты. Это различие помогает прочесть и разногласия в опросах. Человек мог соглашаться, что экономику надо менять, и по-прежнему выступать за талон или компенсацию, если перемена затрагивала покупку, которую делали каждый день. Переход к рынку для него начинался с того, как менялось положение у кассы.

Летом 1990 года рабочая группа, созданная по решению Горбачёва и Ельцина, подготовила концепцию «Переход к рынку». Среди её авторов были Станислав Шаталин и Григорий Явлинский. Архив Ельцина хранит обращение Шаталина от 1 сентября и материалы о договоре экономического союза суверенных республик. «500 дней» обещали обозримую последовательность изменений. Сами документы связывали её с соглашением республик об общем рынке и о том, кто будет принимать решения о собственности, ценах и поставках.

В тексте «500 дней» первые сто дней предназначались для чрезвычайных мер, с 100-го по 250-й планировали отпуск цен и жёсткие финансовые ограничения. До 400-го дня ожидалась стабилизация, затем - начало подъёма. Проект обсуждался публично. «Аргументы и факты» напечатали сокращённый вариант первого этапа и вынесли в заголовок вопрос «500 дней: реальность или иллюзия?». Людям предлагали прикинуть длительность трудного перехода, а не просто признать необходимость реформы.

Программа появилась из спора о последовательности. В проекте краткие сроки соседствовали с изменениями собственности, финансов и отношений между республиками. Рыжков в том же 1990 году защищал другую схему, в которой центральное правительство сохраняло большую роль. Смена цен для покупателя была ближайшим последствием, хотя для разработчиков оставалась лишь частью переустройства рынка. Именно поэтому название программы и цена хлеба оказывались понятнее широкой аудитории, чем договоры о том, кто будет управлять поставками.

Солженицын и будущее после Союза

18 сентября 1990 года «Комсомольская правда» опубликовала статью Александра Солженицына «Как нам обустроить Россию?». Писатель допускал скорый конец существующего порядка и формулировал своё опасение так: «И как бы нам, вместо освобождения, не расплющиться под его развалинами». Его занимали устройство будущего союза, самоуправление и отношения республик. В 1998 году он вернулся к этой формуле уже как к оценке последствий распада.

Выбор между реформой и распадом

Борис Ельцин обращается к собравшимся с балкона Белого дома. Москва, 21 августа 1991 года. Олег Климов, Liberty.SU.

17 марта 1991 года на союзном референдуме был поставлен вопрос о сохранении СССР «как обновленной федерации равноправных суверенных республик». По сообщению Центральной комиссии, участвовали 148 574 606 человек. Ответ «да» дали 113 512 812, или 76,4% участников. Голосование организовали на уровне девяти из пятнадцати республик. В части остальных работали отдельные участки. Положительный ответ соединял поддержку общего государства с ожиданием его переустройства.

В марте 1991 года в Украинской ССР около 70,2% участников поддержали союзный вопрос. Дополнительный вопрос об участии Украины в союзе суверенных государств на началах Декларации о государственном суверенитете получил около 80,2% ответов «да». На референдуме 1 декабря 28 804 071 человек, или 90,32% участников, подтвердили Акт провозглашения независимости от 24 августа. После провала августовской попытки переворота изменилось положение центра и республик. К декабрю люди голосовали о принятом Акте независимости, тогда как в марте выбирали между вариантами будущего союза.

Для жителей республики менялся и набор альтернатив. Мартовский вопрос включал обещание обновлённой федерации. В дополнительном украинском вопросе важным было слово «суверенных». К декабрю у избирателя на руках оказался уже принятый Акт независимости. Позднейшая память может удерживать только один из этих моментов как знак того, «чего хотели люди». Сами бюллетени и результаты показывают, что в течение 1991 года менявшийся политический выбор ставил перед одними и теми же группами разные вопросы.

28 октября 1991 года Борис Ельцин представил на V Съезде народных депутатов РСФСР программу перехода к рынку. Продовольственные трудности и финансовый кризис служили аргументом в пользу быстрого начала преобразований. «Период движения мелкими шагами завершен», - заявил Ельцин. Стенограмма и сообщение «Интерфакса» показывают, что речь шла также об отношениях с республиками и ценах на российское сырьё. В выступлении недостаток товара уже обозначал срочность политического решения.

Ельцин предупреждал об ухудшении примерно на полгода и затем обещал снижение цен и наполнение рынка. Прогноз имел для покупателя практический смысл. Он задавал срок, в течение которого предлагалось терпеть удорожание и неуверенность. Первые обследования 1992 года зафиксировали более долгий переход. Тем самым у послереформенной памяти о ценах появилась собственная исходная точка - ожидание, сформулированное ещё до начала перемен.

26 декабря 1991 года Совет Республик Верховного Совета СССР принял декларацию № 142-Н в связи с созданием СНГ. К тому времени распад шёл через конфликт центра и республик за суверенитет и полномочия, а провал августовской попытки переворота изменил ход переговоров. Дефицит ухудшал повседневность и давал политикам аргумент в пользу разных перемен. Судьба государства определялась также решениями республик о том, какие полномочия и связи они готовы сохранить.

Перемены 1992 года и полемика после распада

Заполнение магазинов и цена покупки

Указ президента РСФСР № 297 от 3 декабря 1991 года и постановление правительства № 55 от 19 декабря переводили большинство товаров, работ и услуг на свободные цены со 2 января 1992 года. Для отдельных позиций сохранили исключения. Решение готовили при существовавшем Союзе, а вступило оно в силу после его прекращения.

Банкнота Банка России в 5000 рублей образца 1993 года, лицевая сторона.

В продаже по свободной цене товар мог появляться регулярнее, тогда как купить его могли лишь те, чьи средства поспевали за ценой. Покупателя, который прежде уходил с пустыми руками после очереди, теперь мог остановить ценник. Заполненная полка стала самым видимым результатом реформы. Судьба семейного бюджета обнаруживалась уже у кассы.

«Коммерсантъ» 6 января 1992 года вынес в подзаголовок обзора цен фразу «Хорошо, что 1991 год кончился, плохо — что 1992-й начался». В оценке современников облегчение от окончания одного кризисного года уже соседствовало с тревогой из-за нового порядка цен.

2 января «Известия» вынесли на первую полосу материал «Частник опережает государственную торговлю». В магазинах накануне выясняли, по каким ценам работать. Газета сообщала о возможности покупать продовольствие напрямую у хозяйств и фермеров и предполагала, что к середине января рыночные цены снизятся.

10 января «Известия» вернулись к первым дням реформы с репортажем из Волгограда. Утром 2 января некоторые продукты на рынках были дешевле, чем в магазинах, а к вечеру рыночные цены поднялись. Варёная колбаса в магазине стоила 82 рубля за килограмм. У частников в том же репортаже нашлось более дешёвое мясо. Покупатель уже мог сравнивать каналы торговли, но колбаса по новой цене оставалась на прилавке.

В январе 1992 года потребительские цены выросли примерно на 245% к декабрю 1991-го, по оценке, приведённой в исследовании Банка Финляндии. Винсент Кён и Стивен Филлипс сопоставляли изменение цен, доходов, расходов и запасов. Продажа ряда товаров без прежней очереди совпала с резким ростом суммы, которую семье приходилось выкладывать за покупку.

Олег Хлевнюк по ведомственному мониторингу и материалам, направлявшимся руководству правительства, проследил, как заполнялись прилавки. Освобождение цен запустило смену порядка торговли. По мере перехода менялись импорт и работа оптовой и розничной сети, а часть прежнего спроса сжималась. Поэтому скорость восстановления наличия зависела от конкретного товара и канала поставки.

Очередь после освобождения цен

Обследование 8–14 января 1992 года охватило столицы республик в составе РСФСР и административные центры краёв и областей. Растительного масла не было в 72% обследованных городов, мяса - в 67%, сахара - в 54%. За молочными продуктами стояли в очередях в 62% городов. Хлеб продавался с перебоями в 47%. Январская колбаса за 82 рубля была одним опытом перехода. В другом магазине семье ещё приходилось выяснять, завезли ли молоко и сколько простоит очередь. Оба опыта относятся уже к российской торговле 1992 года.

24 января Госкомстат обследовал десять московских продовольственных магазинов. В булочной Первомайского района с утра собралось около 300 человек. В универсаме «Новогиреевский» за сахаром стояли 400 человек, за молоком - 150. Молоко кончилось через двадцать минут после открытия. Это данные проверки, которую Хлевнюк приводит по архивному делу о первых неделях либерализации (ГАРФ, ф. 10026, оп. 1, д. 695а, л. 21–22). Для покупателя число людей и двадцать минут у прилавка были частью опыта реформы, даже если в памяти эти очереди позднее оказались среди советских.

За дешёвым ржаным и пшеничным хлебом первого сорта рос спрос после освобождения цен на хлеб из муки высшего сорта. В Тюмени с 22 января 1992 года временно ввели карточки на хлеб из расчёта 200 г на жителя. Нормы отпуска дешёвого хлеба действовали и в Кемерове и Чите. В первом квартале из 76 обследованных городов талоны на мыло сохранялись в 17, на стиральный порошок - в 12. В то же время в феврале в продаже появились дорогие холодильники, телевизоры и отдельные виды мебели, которые расходились медленно. Разница проходила между товарными группами и ценами в одни и те же недели.

В первые месяцы реформы покупатель мог привыкнуть к тому, что дорогой товар доступен без ожидания, а к завозу дешёвого хлеба всё ещё нужно идти заранее. Для сравнения с концом СССР важно, какая из этих покупок была регулярной для семьи. У того, кто покупал новую мебель, смена условий могла выглядеть как расширение выбора. Для человека, который ежедневно искал недорогой хлеб или мыло, очередь оставалась главным событием похода в магазин. Оба эпизода впоследствии могли войти в рассказ об освобождении цен.

В материалах о 130 городах, которые приводит Хлевнюк, правительство оценивало насыщенность продовольственного рынка на конец года в 50% в 1992-м, 70% в 1993-м и 88% в 1994-м. Для непродовольственных товаров приводились 70, 80 и 92%. Опрос ВЦИОМ в октябре 1996 года охватил 102 городских и сельских населённых пункта. О наличии продовольствия ответили утвердительно 84% опрошенных, о наличии промышленных товаров - 76%. В одном случае службы обследовали рынки, в другом люди отвечали о том, с чем сталкивались при покупке. К середине десятилетия покупатели уже широко отмечали наличие товаров, хотя их ответы и ведомственный показатель отражали разные стороны снабжения.

На рубеже 1994 и 1995 годов Хлевнюк отмечает новый всплеск закупок в запас. Покупатели ждали дальнейшего роста цен и тревожились из-за войны в Чечне. В Москве с 8 ноября по 13 декабря 1994 года животное масло подорожало вдвое, а перебои сохранялись. В мае 1995-го федеральное правительство приняло специальное постановление о продовольственном снабжении столицы. В бытовом рассказе это могло выглядеть как возвращение знакомого порядка ожидания, хотя товарный рынок в целом уже насыщался. Именно повтор отдельных кризисных эпизодов мешает провести границу между двумя эпохами по одной пустой полке.

Форма торговли тоже менялась. В октябре 1992 года обследование Госкомстата обнаружило, что многие государственные магазины уходили от самообслуживания, ссылаясь на хищения и дефицит. В некоторых московских булочных рядом с хлебом продавали одежду, обувь или табак. В Благовещенске в магазине «Овощи» открыли отдел с краской, шампунем и моющими средствами. Среди опрошенных при этом 84% предпочитали самообслуживание. Покупатель видел расширение типов торговли и одновременно тратил время на выяснение, что теперь можно купить в привычном магазине.

Рост цен и снижение покупок шли одновременно. По ведомственным данным, которые цитирует Хлевнюк, объём купленных товаров в сопоставимых ценах в январе 1992-го составил 29% от декабрьского. За весь 1992 год цены выросли в среднем в 26,1 раза, денежные доходы - в 11,4 раза. Полки постепенно наполнялись при сильно изменившемся спросе. Семья могла замечать растущий ассортимент и одновременно сокращать покупки. На уровне рынка это были два связанных процесса. В памяти о реформе они могли сохраниться как два разных рассказа, в зависимости от того, насколько изменились возможности семьи.

Министр экономики Андрей Нечаев после первых месяцев либерализации обращал внимание правительства, что полки государственных магазинов всё ещё не наполняются. В июне 1992 года мясо и хлеб были в свободной продаже в 17 из 36 обследованных городов, сахар - в семи, молоко - в пятнадцати. В конце года на вопрос о том, уменьшился ли дефицит в результате перехода к свободным ценам, 40% ответили утвердительно, 46% дали противоположный ответ, 14% затруднились. Такое расхождение фиксировалось уже во время перемен. Для него не требовалось позднейшего спора о памяти.

Тревога перед удорожанием сохраняла силу и в новом порядке. В конце лета и начале осени 1992 года на фоне слухов об освобождении цен на энергоносители возникали очереди, а мебель и телевизоры продавали по предварительной записи. Здесь менялся повод для поиска, но сохранялся способ заранее решить задачу покупки. Покупатель, ожидавший, что товар станет слишком дорогим, действовал так же срочно, как раньше при известии о редком завозе. Психологическая реакция на неопределённость могла пережить смену хозяйственного режима.

Кто мог считать себя выигравшим

Рынок в России. Март 1992 года. Брайан Келли.

По расчётам Элизабет Брейнерд на основе российских обследований домохозяйств неравенство заработков с 1991 по 1994 год почти удвоилось. Возможность выбирать товар расширялась одновременно с разрывом в возможностях платить. Одни семьи получали новый доход, другие реже покупали привычное даже там, где ассортимент увеличивался.

Часть благ прежде поступала через предприятие вместе с работой. Выход из этой системы менял доступ к детскому саду, медицинской помощи или жилью. Открытую витрину можно показать одним кадром, тогда как потеря прежнего доступа видна в истории семьи - кто перестал обслуживать ведомственную поликлинику, сколько теперь стоила услуга и где её приходилось искать.

Дженнифер Патико изучала учителей Петербурга 1990-х. Советская профессия давала им общественное уважение и представление о достойном быте. В новой торговле этот привычный стандарт всё труднее было поддерживать на учительский доход. В их рассказах доступный ассортимент соседствовал с переживанием снижения статуса. Люди сравнивали своё положение с тем, что считали достойным для своей работы. Так перемена в торговле входила в переживание утраты статуса.

В интервью, которые Александра Оберлендер записала в 2018 году у двенадцати бывших рыночных торговок, 1990-е запомнились иначе. Собеседницы вспоминали поездки за товаром, самостоятельный заработок и способность выстроить новую жизнь. В их рассказах опыт «челноков» был связан с инициативой и суждениями о собственной работе. Один и тот же рынок мог оставаться для учителя местом сравнения с прежним достатком, а для торговца - местом, где появился заработок.

Указ о свободе торговли от 29 января 1992 года расширил возможности продажи с рук, с лотков и на рынках. По приведённым Хлевнюком данным, доля ввоза из бывших союзных республик в розничном товарообороте России снизилась с 15% в 1991 году до 2,5% в 1994-м. Между поставщиком и покупателем появлялись новые посредники, в том числе «челноки», чьи потоки учёт охватывал лишь частично. Поэтому общая перемена ощущалась двояко. Мелкая торговля давала семье новые маршруты поиска и работы, а привычные связи предприятий и магазинов ослабевали.

Отдельную роль играл импорт. По данным, которые приводит Хлевнюк, его доля в товарных ресурсах выросла с 14% в 1991 году до 39% в 1994-м и 54% в 1995-м. На рынок поступали продукты и промышленные товары, которые прежде было трудно найти. Для покупателя это меняло сам предмет выбора. Вместо поисков единственной вещи приходилось сопоставлять марки, цену и качество. На полноту полки теперь влияли маршруты, рассчитанные на импорт и перепродажу, а устойчивость снабжения стала зависеть от стоимости ввоза и курса рубля. После кризиса 1998 года именно обесценение рубля стало одной из причин новых перебоев, о которых писала пресса.

Расходы на еду распределялись неравномерно. В 1993 году на неё приходилось в среднем 43,5% потребительских расходов, в 1995-м - 49%, в 1997-м - около 43%. У беднейшей группы в 1997 году доля составляла 63,3%. В обследовании лета 1998 года обеспеченные семьи чаще обновляли холодильники, стиральные машины, телевизоры и автомобили. Рост ассортимента и разная способность пользоваться им снова создавали разные точки внимания. Одному покупателю запоминалась возможность впервые выбрать импортную модель. Другому - сколько ещё лет должен был проработать его старый холодильник.

Выросла и роль контроля качества. В 1994 году Госторгинспекция сняла с продажи свыше 40 тыс. тонн недоброкачественного продовольствия, большей частью импортного. 12 июля 1996 года правительство приняло постановление № 799 о защите рынка от некачественного импорта. С увеличением ассортимента росло значение выбора и доверия к указанному качеству. Человек, который прежде искал возможность купить, начинал обращать внимание на срок хранения, состав и продавца.

Гайдар, Явлинский и предмет разногласия

Егор Гайдар в книге «Гибель империи» 2006 года связывал позднесоветский кризис с валютной выручкой от нефти, зависимостью от импорта и ограничением новых внешних кредитов. СССР второй половины 1990 года он описывал как страну с исчерпанными валютными резервами. В его объяснении узкое место находилось за прилавком, в способности государства оплачивать импорт и обслуживать обязательства. Это был взгляд участника реформ, который считал время для постепенного перехода крайне ограниченным.

Григорий Явлинский, участвовавший в разработке «500 дней», тоже выступал за переход к рынку. В октябре 1992 года «Коммерсантъ» писал о его работе над региональными программами. Позднее Явлинский критиковал освобождение цен «в один день» при высокой монополизации и придавал больший вес развитию частного бизнеса, последовательности мер и судьбе накоплений граждан. Программа 1990 года исходила из существования Союза и возможности соглашения республик. После его распада спор о темпе шёл уже при другом устройстве общего рынка.

Солженицын и Говорухин до и после

В книге «Россия в обвале», датированной маем 1998 года, Солженицын напомнил своё предупреждение 1990-го. Один из опубликованных фрагментов назван «Новая Россия не поставила себя как родину». Писатель, выступавший против советского порядка, теперь обращался к тому, что произошло с людьми и связями после его прекращения. Конец системы, которого он ожидал, не избавил его от вопроса о том, какой стала страна после распада.

В публицистике Станислава Говорухина точка сравнения менялась от фильма к фильму. «Так жить нельзя» 1990 года выносил приговор обстоятельствам конца перестройки. «Россия, которую мы потеряли» 1992 года обращалась к дореволюционному прошлому как к утраченному пути развития. В «Великой криминальной революции» 1994 года на первый план вышло устройство постсоветской жизни. Зрителю последовательно предлагали судить о кризисе по разным периодам. Названия фильмов сами задавали рамку сравнения.

Снова выбирать между ценой и талоном

В начале сентября 1998 года корреспонденты «Коммерсанта» сообщали, что в Москве трудно купить порошок «Ариэль», а пачка «Тайда» подорожала с 13 до 26 рублей. В Ульяновске килограмм риса стоил уже 11 рублей вместо 4, литр подсолнечного масла - 10 вместо 6. В Петербурге масло пропало из ряда магазинов и на следующий день появилось по удвоенной цене. После августовского кризиса люди снова видели пустую полку, хотя условия поставки и расчётов уже отличались от позднесоветских.

4 сентября «Коммерсантъ» дал заголовок «В Питере не будет хлеба». На совещании в Смольном губернатор Владимир Яковлев заявил: «Мы сдерживаем обвал». Коммерческий директор хлебозавода говорила о подорожании сырья и риске остановки. Газетный заголовок превращал угрозу в уверенный прогноз, тогда как участники совещания обсуждали, сможет ли город её предотвратить.

Корреспондент Радио Свобода Джон Вароли 4 сентября записал на Сытном рынке слова покупательницы: «Люди теперь боятся возвращения к началу 1990-х, когда в магазинах было мало еды» (перевод с английского). Репортаж, опубликованный 9 сентября, связывал перебои с обесценением рубля и сокращением импорта. Покупательница узнала знакомое ощущение и назвала свой период сравнения - начало 1990-х, время вокруг распада и первых реформ. Память о той нехватке помогала ей представить, чем грозит новый кризис.

В 1991 году Воронкова говорила об обмене денег на предсказуемость покупки. В 1998-м покупательница на Сытном рынке говорила о риске утраты этой предсказуемости. Сходство двух свидетельств состоит в том, что обе женщины оценивали происходящее по возможности запланировать ближайшую покупку. В первом случае они искали альтернативу обычному завозу, во втором сравнивали новый кризис с уже пережитым. Это два наблюдаемых способа, которыми хозяйственный сбой становился личным опытом. Переход от одного из них к общей оценке государства совершался уже в политическом споре и позднейшем рассказе.

В опросе ФОМ, опубликованном 6 сентября 1998 года, 49% предпочли свободную продажу по более высокой цене, 32% - ограниченную продажу по талонам при умеренных ценах. Среди респондентов 18–35 лет ответы распределились как 60% против 23%, среди людей старше 50 лет - как 35% против 42%. Один и тот же талон часть людей связывала с ограниченным выбором, а часть принимала как способ купить доступный по цене товар.

В том же опросе 49% назвали среди опасений рост цен, 43% - голод, 38% - прекращение выплат зарплат и пенсий, 15% - нехватку товаров первой необходимости. Можно было указать до трёх ответов. Вопрос о страхах делал заметной тревогу за доход и цену. Вопрос о талонах показывал, каким способом люди хотели бы защититься от неё.

Оценка советского пути в декабре 1999 года

Борис Ельцин покидает Кремль после объявления об отставке. Москва, 31 декабря 1999 года. Пресс-служба Президента России, Kremlin.ru.

30 декабря 1999 года «Независимая газета» опубликовала статью председателя правительства Владимира Путина «Россия на рубеже тысячелетий». Она первоначально появилась на правительственном сайте. Автор признал «несомненные достижения того времени» и одновременно оценил почти семь десятилетий как движение «по тупиковому маршруту». Путин связывал общий вывод с отставанием в развитии, уровнем благосостояния и свободой человека. Из этой оценки он выводил доводы в пользу постепенного курса. К концу десятилетия в политической оценке прошлого могли соседствовать признание достижений и отрицательный итог всей траектории.

Своя полемика о заполненном магазине шла ещё до этой программной статьи. В 1995 году автор рецензии в «Правде» на книгу Гайдара «Государство и эволюция» объяснял исчезновение очередей подавлением спроса и утратой покупательной способности. В 1996 году бывший глава союзного правительства Валентин Павлов предлагал сравнить магазин потребкооперации 1980-х с супермаркетом, доступным лишь состоятельной части горожан. В его аргументе важным был покупатель с определённым доходом. В агитационном плакате того же года важной была полка. Обе стороны спорили о результате реформ, но показывали читателю разные моменты одной покупки.

Как очередь стала образом страны

Хроника, репортаж и ретроспектива

У ресторана «Макдоналдс» на Пушкинской площади. Москва, 1991 год. Фото fdecomite.

10 января 1991 года ирландское телевидение RTÉ показало московские очереди за продуктами. В архивном описании выпуска речь идёт о двух-трёх часах ожидания мяса или сыра. Почти годом раньше, 13 февраля 1990-го, та же телекомпания рассказывала об открытии московского «Макдоналдса» 31 января. В одном выпуске жители добивались привычной покупки. В другом они ждали возможности попробовать незнакомый вид обслуживания. Две очереди в одном городе рассказывали о разных переменах в его жизни.

В советском киножурнале «Фитиль» о торговле и блате говорили задолго до 1991 года. М. В. Воробьёва в исследовании 2025 года выделила тему дефицита дважды в выборке из 105 серий 1970-х. В 23 сериях 1990–1991 годов она отметила три случая по теме дефицита и отдельно три по теме пьянства и нехватки алкоголя. По её оценке, сатира стала жёстче, но журнал и в конце Союза сохранял привычку критиковать отдельные злоупотребления. Зритель видел сбой и получал объяснение на уровне торговли или конкретного должностного лица.

В фильме «Так жить нельзя» Станислав Говорухин в 1990 году выводил претензию за пределы отдельного прилавка. Очереди и затруднения конца перестройки входили в публицистическое суждение об устройстве жизни. Позднее Леонид Парфёнов в книжной версии «Намедни» вернулся к фильму рядом с выражениями «совок» и «эта страна». Эта ретроспектива связывала сцену очереди с переменой в публичном языке. К началу 1990-х образ уже существовал в советском репортаже, сатире и публицистике. После распада изменились время, из которого на него смотрели, и политические решения, к которым его привязывали.

Выборы 1996 года и борьба за рамку

Предвыборная поездка Бориса Ельцина в Атепцево. Московская область, 7 мая 1996 года. ИТАР-ТАСС, Kremlin.ru.

В первом туре президентских выборов 16 июня 1996 года Борис Ельцин получил 35,28%, Геннадий Зюганов - 32,03%, Александр Лебедь - 14,52%, Григорий Явлинский - 7,34%. Во втором туре 3 июля соперниками остались Ельцин и Зюганов. Между турами часть телевизионной агитации Ельцина сменила рассказ о самом кандидате на предупреждение о возвращении коммунистов.

Бюллетень первого тура выборов президента России. 16 июня 1996 года. Цифровая копия АнатоликДАМ.

29 мая «Коммерсантъ» назвал серию агитационных роликов Ельцина с высказываниями граждан «социальным сериалом». Формат приближал политическое обращение к разговору о личном опыте. В эфир попадал отобранный голос, а зритель мог сравнить интонацию и обстоятельства говорящего со своими. В конце июня этот приём обращения через узнаваемую речь соединился с исторической хроникой.

26 июня Дэвид Хоффман описал для The Washington Post ролики, в которых свидетельства людей и дикторский текст сочетались с чёрно-белой хроникой голода, коллективизации и очередей у магазинов конца 1970-х. Другие ролики ряда использовали кадры репрессий. Июльский «Коммерсантъ» зафиксировал русскую формулировку лозунга «спаси и сохрани Россию». Финальная надпись связывала этот исторический ряд с голосованием.

В одном из описанных Хоффманом роликов голос диктора начинал исторический ряд с 1917 года, а в визуальном ряду появлялись дети во время голода, коллективизация и очереди конца 1970-х. В других обращениях использовали сцены расстрела и заключения. Серия соединяла разные события общим доводом о преемственности методов партии. Для зрителя узнаваемая торговая сцена связывала большие исторические слова с опытом, который можно было вспомнить по собственной жизни. Ролик предлагал перенести это узнавание и на политический прогноз.

13 июля «Коммерсантъ» описал два других способа внушить страх будущей нехватки. Возле магазинов распространялись листовки «Купи последний раз еды». Их авторов газета не установила. В мультфильме Video International, который, по её сообщению, шёл по региональным каналам, Зюганов играл на дудочке. Под «Интернационал» в море уходили куриные тушки и гирлянды сосисок. Хроника предлагала зрителю вспомнить очередь, мультфильм - вообразить исчезновение еды, листовка - действовать так, как если бы оно уже приближалось.

Тот же продовольственный мотив звучал в печати. П. А. Козлов показал, как газета «Не дай Бог!» возвращалась к антиалкогольной кампании и очередям за дефицитными товарами. На читателя переносили знакомый сценарий. Если прежняя очередь возникала снова в воображении, предвыборный прогноз становилось легче представить. В Историческом архиве Омской области сохранились номера с 20 апреля по 18 мая 1996 года (фонд П-445, опись 1, дело 91).

5 мая «Банкфакс» сообщил о бесплатной доставке первого номера «Не дай Бог!» сельским читателям Алтайского края. В Быстром Истоке работникам связи звонили с жалобами, некоторые читатели просили прекратить доставку. Агентство отмечало и благожелательные отклики. В одной деревне одинаковая рассылка вызвала разные действия. Их соотношения сообщение не приводит.

Опросы о самих покупках показывают, почему этот мотив был понятен и за пределами кампании. В январе 1993 года, когда ВЦИОМ спрашивал, что порадовало в 1992-м, появление товаров на прилавках оказалось среди наиболее распространённых ответов. В сентябре 1996 года 29% отнесли улучшение снабжения продовольствием к наиболее существенным переменам после 1985-го. В ряду таких перемен оно уступало свободе слова и свободе вероисповедания. Реклама обращалась к реальному отличию, которое люди отмечали, но предлагала сделать из него общий политический критерий.

Кэтлин Смит описала плакат, где чёрно-белые фотографии пустых советских магазинов соседствовали с цветными фотографиями заполненных супермаркетов. Надпись, которую она передаёт как Think and Choose («Подумай и выбери»), переводила зрительный контраст в выбор на голосовании. Другие плакаты предупреждали о возвращении карточек и очередей. Один обращался к садоводам, которые могли пропустить голосование. По обе стороны плаката взгляд упирался в полку. Ценники, доходы покупателей и время, когда снимали магазины, в этом сопоставлении отсутствовали.

Контраст цвета имел собственную аргументацию. Чёрно-белая полка выглядела как прошлое, цветная - как доступное настоящее. В советской статистике к 1990 году уже насчитывали 49 цветных телевизоров на 100 семей. Зрительный код прошлого в плакате объяснялся выбором и обработкой изображения, а не цветностью позднесоветской жизни. Отдельная фотография могла быть подлинной. Общее впечатление возникало при её сопоставлении с другим временем, ассортиментом и способом съёмки.

Телевизионная реклама, газета, листовка и плакат по-разному разыгрывали одну угрозу. В ролике к зрителю обращались голос и подвижная хроника. Газета давала место рассказу о прежней очереди. Плакат передавал разницу между двумя эпохами цветом и заполненностью полок. Это документированное повторение одного мотива в разных жанрах кампании. Мониторинг новостей измерял эфирное время кандидатов, а в описанных источниках нет общего счёта показов каждого ролика об очередях.

Каждый жанр предлагал и разное действие. Плакат ставил зрителя перед сравнением, листовка обращалась к нему на пути в магазин, ролик направлял внимание порядком кадров и голосом. Угроза нехватки могла напоминать человеку собственное ожидание у прилавка, не требуя длинного объяснения экономической программы. В этом заключалась сила знакомого эпизода. Его легко было узнать, пересказать и приспособить к новым обстоятельствам.

У Геннадия Зюганова были свои образы для сравнения. В обращении «Россия, Родина, Народ!» и предвыборной платформе, опубликованных Пермским государственным архивом социально-политической истории, советское наследие связано с государственным единством, социальной защитой и патриотической преемственностью. Там, где агитация за Ельцина предлагала смотреть на пустой магазин, программа его соперника предлагала судить о переменах по состоянию страны и социальных гарантий.

В ответной рекламе Зюганов, по описанию того же корреспондента, говорил из кабинета в парламенте. Он напоминал о применении силы в октябре 1993 года и о начале войны в Чечне, а также обвинял власть в преобладании её образа в эфире. Зрителю предлагали помнить о недавнем российском насилии и действиях действующего президента. Две кампании выбирали разные травматические эпизоды и через них определяли, какого будущего следует бояться. Это различие касается устройства сообщений, а обвинения участников относятся к их предвыборной полемике.

Европейский институт СМИ разделял предусмотренное кампанией бесплатное время и освещение в новостях. Перед первым туром кандидатам отводили по 30 минут на каждом из трёх государственных телеканалов, перечисленных в отчёте. В новостях и аналитических программах исследователи отмечали преимущество Ельцина. Перед вторым туром в ряде сюжетов перспективу развития связывали с Ельциным, а выбор Зюганова - с возвращением советского прошлого. Такой контекст усиливал узнаваемость противопоставления и вне отдельного рекламного ролика.

По подсчётам Европейского института СМИ, в первую неделю после первого тура Ельцин получил 72% учтённого времени двух финалистов на РТР, ОРТ и НТВ вместе, Зюганов - 28%. На РТР соотношение было 76 к 24, на ОРТ - 74 к 26, на НТВ - 65 к 35. Во вторую неделю общая доля Ельцина снизилась до 47%, доля Зюганова выросла до 53%. За весь период с 17 июня по 1 июля в таблице получились 59 и 41%. Второе имя могло звучать чаще в отдельную неделю, а общее значение сюжетов для кандидата зависело от того, как его показывали.

В том же отчёте содержание оценивали отдельно от продолжительности. Перед вторым туром наблюдатели отмечали, что прибавка внимания к Зюганову сопровождалась неблагоприятным контекстом. Имя кандидата нередко появлялось рядом с перспективой возвращения прошлого. Когда к этой схеме добавляли дефицит, зритель мог несколько раз встретить один и тот же довод против выбора Зюганова. Поэтому длительность и направление сообщения дают разную информацию о том, что именно мог заметить зритель.

Выборы президента РСФСР в июне 1991 года дают в том же отчёте предысторию. Советское Гостелерадио, по оценке исследователей, чаще благоприятствовало Николаю Рыжкову. Новый российский канал РТР поддерживал Ельцина. Зритель мог встретить оценки обоих кандидатов на двух общенациональных каналах. Сопоставление с 1996 годом показывает, как изменились не только политические герои, но и среда обращения к аудитории. В позднесоветском эфире спор шёл о настоящем. В 1996-м это настоящее уже могло стать негативным прошлым в аргументах о новом выборе.

Хронология кампании тоже имела значение для внимания. Майские ролики делали опорой речь участников и знакомый житейский опыт. После первого тура появились обращения, в которых тот же приём соединили с отдалёнными по времени эпизодами. На одном конце последовательности находился человек, о котором можно судить по знакомому голосу и бытовой сцене, на другом - призыв голосовать. Так эмоциональная значимость исхода связывалась с тем, что зритель мог узнать у прилавка.

В региональной части отчёта для сравнения приведён Новгород. Областная телекомпания «Славия» зависела от финансирования властей и рекламы. Наблюдатели оценивали её политическую линию как близкую областной администрации, но отмечали, что она освещала визиты всех кандидатов и предоставляла им время. В тех же материалах «Новгородские ведомости» чаще представляли соперников Ельцина в платных публикациях, а газета местного университета подробнее писала о Лебеде и Явлинском. Публичная среда одного города уже содержала несколько способов отбирать то, что читатели и зрители видели о выборах.

Региональный мультфильм с уходящей едой и реакция на доставку «Не дай Бог!» в Быстром Истоке попадают в эту среду. Их знали через разные места и каналы. У покупателя, который наблюдал перемену прилавка сам, короткая формула могла вызвать узнавание. В городе, где дешёвые товары долго оставались дефицитными, воспоминание о первых годах рынка давало дополнительный критерий сравнения. Поэтому общая рамка кампании могла быть узнаваема, а содержание памяти о ней зависело от разных местных исходных условий.

Наблюдатели Европейского института СМИ описали спор областной администрации с ГТРК «Кузбасс» вокруг замены её представителя Геннадия Митякина. По отчёту, областное руководство выпускало еженедельные обзоры, в которых местные издания оценивали по тому, помогали ли они Ельцину. «Наша газета», прежде основанная Кузбасским советом рабочих комитетов, получала поддержку администрации и выступала за действующего президента. Здесь содержание прессы определялось и местной политикой, и судьбой учреждений, в которых работали редакторы.

Для района, где в 1989 году шахтёры сами делали снабжение предметом коллективных требований, позднейшая агитация обращалась к узнаваемому опыту ожидания. При этом к 1996-му рабочие организации, редакции и областные власти действовали в новой обстановке. Биография газеты не устанавливает позицию всех шахтёров, но связывает историю позднесоветского протеста с тем, как после распада перераспределялись возможности говорить о прошлом. Сюжет о дефиците распространялся через людей и учреждения с собственной историей.

Какие ещё версии прошлого были на экране

В ночь с 31 декабря 1995 года на 1 января 1996-го ОРТ показало первый фильм «Старые песни о главном». Константин Эрнст и Леонид Парфёнов поместили певцов разных поколений в стилизованную послевоенную деревню. Узнать это прошлое зрителю помогала прежде всего знакомая песня. Фильм обращался к памяти о семейном празднике, советском кино и эстраде. Через несколько месяцев часть телерекламы обратилась к памяти о тех же десятилетиях уже через очередь и страх возврата.

Следующий фильм цикла вышел на рубеже 1996 и 1997 годов и перенёс действие из послевоенной деревни в город 1960-х. Внутри сюжета снимали «Голубой огонёк», готовили праздник в Доме культуры и на кухнях. Телевидение показывало старое телевидение как часть узнаваемой повседневности. Песни могли связывать зрителя с его собственным праздником, хотя артисты и эпизоды принадлежали разным годам. Механизм узнавания был похож на агитационный, а отбор деталей обращался к другому чувству. В одном случае прошлое вспоминалось как угроза, в другом - как общая культура.

Документальная «Наша эра» стартовала на НТВ 1 марта 1997 года. Первый цикл «Намедни» состоял из 31 серии, от 1961-го до 1991-го. Авторская книжная версия даёт представление о соседстве тем. В 1961 году там идут «Гагарин полетел!» и «Квартиры-хрущёвки». В 1990-м - «Табачные бунты», «Так жить нельзя», открытие «Макдоналдса» и украинские купоны. В таком повествовании очередь оставалась событием своего года среди других событий. В агитации 1996-го очереди разных лет служили общим предупреждением.

Сопоставление двух лет в «Намедни» особенно важно для рассказа о достижениях. Полёт Гагарина обозначал точку с известной датой и легко узнаваемым именем. Строительство отдельных квартир происходило на протяжении многих лет и оставляло миллионы семейных историй. Табачный протест, в свою очередь, отсылал к определённому лету и товару. Цикл, построенный по годам, давал возможность вспомнить все три явления как части одной истории. Когда из такого ряда вынимают один сюжет и повторяют отдельно, узнаваемость эпизода сохраняется, а его место среди других событий становится менее заметным.

Хронология «Намедни» сама удерживала различие, которое терялось в агитации. Полёт Гагарина, строительство квартир, открытие нового ресторана и перебои с табаком относились к своим датам. Для новогоднего фильма важнее была узнаваемость песни. Для ролика перед вторым туром - немедленное решение избирателя. Телевидение 1990-х предлагало несколько способов собрать прошлое из тех же десятилетий.

Как повторение меняет смысл и память

Как очередь стала критерием оценки

Весной и летом 1996 года очередь появлялась в агитационной газете, на плакате и в телевизионных роликах. Из нескольких возможных сюжетов о советском прошлом на первый план выдвинулась повседневная покупка. Так формировалась повестка этой кампании. Публикации позволяют установить, какую тему выдвигали на первый план. Вес, который ей придавал конкретный зритель, можно проследить по его собственным высказываниям и ответам в опросах.

Сама сцена очереди допускает разные объяснения. У киоска Потулова место и время конкретны - Москва, август 1990 года. У репортёров «Коммерсанта» люди ждут сигареты и требуют завоза. В описанном Хоффманом ролике другие очереди служат доводом в пользу опасения, что вернётся прежняя власть. Роберт Энтман называл фреймингом такой отбор и расстановку деталей, которые подсказывают, в чём состоит проблема, кто за неё отвечает и какого решения ждать.

Плакат с пустой и полной полкой предлагал оценить две эпохи по одному признаку. Исследователи СМИ называют праймингом сдвиг, при котором выдвинутая на первый план тема получает больший вес в последующем суждении. Как в опыте Шкейда и Канемана, в центре сравнения оказалось реальное и заметное различие. Наличие товара стало на плакате ответом на более широкий вопрос о том, при каком порядке семье жилось лучше. Чтобы ответить на него, семье пришлось бы вспомнить ещё и цену покупки, заработок, работу школы и возможность получить помощь в поликлинике.

Свой критерий мог быть и у зрителя. В Сосновском районе в том же 1996 году учителя обсуждали заработок и льготы. По ним можно было судить о переменах иначе, чем по фотографии прилавка. От того, что происходило в профессии и семье, зависело, насколько убедительным оказывалось предложенное кампанией сравнение.

Что делает монтаж

В июньской серии роликов кадры магазинов и голода соседствовали с сюжетами о репрессиях. Диктор и общий лозунг связывали хронику с исходом выборов. Что даёт соседство изображений, отдельно проверили Дин Моббс и соавторы. В их опыте после короткого эмоционального фрагмента показывали лицо и просили оценить его выражение и состояние человека. Одно и то же лицо воспринималось по-разному в зависимости от предшествующего фрагмента. Исследователи связали постановку опыта с эффектом Кулешова. В рекламе 1996 года знакомая очередь тоже получала смысл от других сцен, а политическую связь задавали ещё и голос диктора и финальная надпись.

Смена смысла могла происходить даже без нового монтажа. В марте 1990 года историк Геннадий Иоффе записал в дневнике разговор на встрече журнала «Родина» о фильме «Чапаев». Участники обсуждали сцену «психической атаки» каппелевцев. Иоффе отметил перемену в симпатиях: прежде болели за Анку и Петьку, теперь сочувствовали атакующим. Владимир Солоухин вспомнил, как за прежнюю симпатию к белым его резко осудил писатель Михаил Бубеннов. Речь шла о том же кадре, но собеседники уже по-разному решали, кто в нём заслуживает сочувствия. Дневник показывает эту перемену в конкретном разговоре эпохи гласности.

В этом эпизоде расходятся две возможности изменить образ. Фильм может остаться прежним, тогда как зритель начинает смотреть на него с новой исторической оценкой. В ролике 1996-го работу по соединению смыслов делали ещё и монтаж, диктор и надпись. Оба пути важны для памяти о дефиците. Даже при знакомой съёмке человек мог увидеть в очереди уже иной рассказ о стране. Повтор того же кадра со словами о возвращении прежнего строя делал этот рассказ легче узнаваемым.

Плакат действовал без той последовательности, которую создаёт телевизионный ролик. Одновременно стоящие рядом чёрно-белая и цветная полки давали готовую меру сравнения. Репортаж из Волгограда добавляет к такому кадру недостающую деталь - колбаса лежала в магазине, но цена удерживала людей от покупки. Между фотографиями полок менялось наличие товара. В репортаже рядом с товаром оставался покупатель со своим бюджетом.

Подпись тоже меняет охват. «Москва, август 1990 года» относит снимок Потулова к определённому месту и к табачным перебоям того лета. Если подписать тот же снимок «магазин в СССР», зритель получит повод вспомнить уже всю советскую торговлю. В агитации 1996 года такое расширение документировано для других сцен очередей. Снимок Потулова показывает исходный масштаб подобного свидетельства.

Что повторяется - кадр или утверждение

Очередь у магазина в окрестностях Переславля. 1964 год. Томас Тейлор Хаммонд, собрание Университета Виргинии.

У человека, который видел ролик, плакат и номер «Не дай Бог!», было несколько поводов вспомнить очередь. Она могла прийти на ум первой в ответ на общий вопрос о советском быте. Как и в опыте с буквами, результат зависит от того, какие примеры легче найти в памяти. У киоска, в который на самом деле завезли сигареты, или у кассы, где человек купил привычный товар без ожидания, могло вовсе не оказаться своего репортажа.

Так можно различить частоту самого события и частоту его появления в публичном рассказе. Московская очередь за сигаретами относится к 1990 году. В газетном репортаже зафиксированы разные торговые точки и действия людей. Упоминание этого эпизода в «Намедни» добавило к его истории ретроспективу. Если к известной фотографии возвращаются несколько раз, растёт число встреч с её образом. Число независимых наблюдений увеличивают новые датированные эпизоды, например сообщения о разных городах и поставках.

Лёгкость воспоминания и вес воспоминания в оценке целого способны усиливать друг друга. Рассказ Соукупа о коробе туалетной бумаги легко пересказать, потому что в нём есть запоминающаяся подробность. Для его семьи запоминающимся оказалось удачное приобретение. В споре о стране тот же рассказ можно прочесть как историю о том, насколько редко встречался товар. Исторический смысл зависит от того, берут ли из эпизода удачную покупку, редкость случая или описание всего советского быта.

На этом различии держится и спор о двух датах. Телезритель мог легко вспомнить несколько показов очереди и счесть их подтверждением частоты самого явления. Затем он мог перейти к выводу, что это явление определяло советскую жизнь. Первое суждение о том, как часто люди ждали, проверяется данными о поставках и обследованиями, например московским наблюдением 24 января 1992 года. Второе суждение касается веса торговли рядом с жильём, работой и образованием. Именно этот дополнительный переход создаёт оценку страны из одного ряда событий.

Листовка о последней покупке, мультфильм с исчезающей едой и плакат с карточками повторяли общий прогноз о возвращении нехватки. В опытах Фацио знакомой становилась конкретная фраза. В кампании узнаваемость складывалась из разных сцен с одной развязкой. Эффект иллюзорной правды объясняет, почему знакомый прогноз мог приобрести видимость достоверного. Прямое измерение такого сдвига потребовало бы сравнить оценки тех же зрителей до и после знакомства с агитацией.

Как последующая формулировка входит в воспоминание

В интервью о покупках можно спросить, какую очередь человек видел сам, о какой ему рассказали дома, а о какой он узнал из передачи. Марсия Джонсон и её коллеги называли восстановление происхождения таких деталей определением источника воспоминания. Поздний пересказ способен войти в описание собственного случая. В опыте Лофтус и Палмера этот переход виден потому, что у исследователей была исходная съёмка. В историческом интервью её роль могут сыграть дневниковая запись, чек, талон или датированное сообщение о завозе.

Советский случай позволяет увидеть два разных результата. Очевидец может помнить путь до магазина и собственную покупку, но со временем хуже различать, где услышал подробность о других городах. Возможен и другой ход. Человек сохраняет верную дату своей очереди, узнаёт похожую сцену на экране и принимает её за подтверждение того, что так жила вся страна. В первом случае меняется происхождение детали в рассказе. Во втором источник собственной памяти остаётся понятным, а меняется размах вывода.

Пережитый конец и кажущаяся неизбежность

После прекращения СССР забастовки 1989 года, спор о цене хлеба и пустые полки могли сложиться в рассказ о неизбежном конце. Так работает описанный Фишхоффом эффект знания задним числом. Исход уже известен и направляет внимание к тому, что на него похоже. В марте 1991 года предметом общесоюзного референдума ещё было будущее обновлённой федерации. Между весенним голосованием и декабрьскими решениями произошли августовские события, ослабление союзного центра и новые голосования в республиках. Именно этот порядок событий позволяет восстановить, каким виделся выбор до того, как стал известен исход.

Изучение оценки распада показывает, что и позднее его неизбежность воспринималась по-разному. В 1998 году большинство ответивших в ряду, опубликованном «Левада-центром», полагало, что Союз можно было сохранить. При этом очередь конца перестройки оставалась знакомой темой. Одно воспоминание могло участвовать в нескольких объяснениях. Сторонник быстрого перехода видел в нём последствие хозяйственного устройства. Человек, рассчитывавший на обновлённый союз, мог видеть результат определённых реформ и решений центра. Факт очереди существовал раньше обоих итоговых рассказов.

Даниэль Канеман и его коллеги сравнили итоговые оценки двух коротких неприятных эпизодов. В обоих человек держал руку в холодной воде минуту. Во втором добавляли ещё полминуты, постепенно согревая воду. Большинство предпочло повторить более долгий эпизод, который закончился меньшим дискомфортом. Сходный вопрос можно задать о советских воспоминаниях. Какой момент служил человеку концом пережитого периода? Для кого-то это были последние талоны, для другого - закрытие предприятия уже после распада. Покупательница на Сытном рынке в 1998-м отнесла прежнюю нехватку к началу 1990-х. В её рассказе позднесоветские перебои и первые годы нового порядка оказались по одну сторону очередного кризиса.

Общественная память и реакция аудитории

Опыт зрителя и сила знакомого примера

Письма, которые изучала Кирстен Бёнкер, показывают, как зрители пользовались советским телевидением до перестройки. Они писали в редакции о собственных обстоятельствах, просили вмешательства и возражали против увиденного. Тот же человек мог привычно включать передачу вечером и спорить с её авторами. Когда в эфире стало больше рассказов о конфликтах и недавнем прошлом, у аудитории уже существовали навыки такого сравнения.

Эллен Мицкевич обсуждала записи российских теленовостей с фокус-группами в четырёх городах. Участники могли распознавать, что им показали выборы, но хуже различали, чем версии разных каналов отличаются по существу. В работе о региональной кампании Мицкевич связывала это с привычной схемой построения сюжета. Зритель мог отнестись к нему с раздражением или недоверием. Так знакомая телевизионная форма соединяла разные сообщения в один тип рассказа даже там, где авторы рассчитывали на свои акценты.

Мицкевич приводит и позднесоветское представление об эфирной силе. В новостях имена членов Политбюро называли по старшинству при появлении группы в сюжете. При Горбачёве редакция попробовала перечислить их один раз и далее называть коллективно. По изложению Мицкевич, Политбюро отклонило новшество. Для руководителей уже сам порядок и повтор имён были политически значимыми. Исследовательская работа со зрителями показывает другую сторону той же практики. Аудитория могла узнавать привычную схему, скучать, раздражаться или придавать собственный смысл тому, что автор передачи считал важным.

Стивен Уайт, Сара Оутс и Иэн Макаллистер изучали выборы в Думу в декабре 1999 года и президентские выборы в марте 2000-го. Они сопоставили записи новостей и рекламы, беседы с участниками кампаний, 24 фокус-группы и национальный опрос около двух тысяч взрослых в апреле 2001-го. Телевидение оказалось главным источником политической информации у сторонников разных кандидатов и партий. При этом они выбирали государственные и коммерческие каналы по-разному. Анализ учитывал оба направления связи. Содержание эфира могло влиять на выбор, а предпочтения человека сказывались на том, какой канал он включал.

У передачи об очередях был похожий путь к аудитории. Кто-то узнавал собственный магазин и воспринимал кадр как подтверждение. Кто-то помнил ту же пору по заводскому распределению и видел чужой случай. Зритель, который вырос после распада, получал первое представление о магазине из чужих кадров и семейных рассказов. Реакции на доставку «Не дай Бог!» в Быстром Истоке подтверждают, что доступ к материалу и его принятие расходились. Исследования телеаудитории показывают, откуда бралось это расхождение. Сохранившиеся описания агитации дают её содержание, а данных, которые связывали бы просмотр конкретного ролика с изменением памяти человека, в них нет.

Родившийся в 1978 году к концу 1991-го был подростком. Он мог помнить последний поход с родителями за покупками, а о торговле 1960-х знать из семейного рассказа и телепередачи. В разговоре о стране его собственная память сохраняла силу свидетельства, а знание о прежних десятилетиях приходило из другого опыта. Говард Шуман и Эми Корнинг использовали вероятностную выборку россиян 1994 года и проверили знание девяти событий за предшествующие шесть десятилетий. Возраст объяснял часть различий наряду с содержанием самого события и временем, когда знание о нём получило распространение. В отношении советского прошлого разница между поколениями складывалась и из прожитых лет, и из смены публичного доступа к историческим сведениям.

Эта разница особенно видна при сравнении событий, сведения о которых публиковались в разные годы. Человек, читавший сообщения о Новочеркасске в 1989-м, мог тогда узнать о расстреле 1962 года, хотя собственное знание позднесоветских очередей получил у магазина. В рассказе о «том времени» сведения о двух эпизодах соседствуют. Их сроки различаются и в истории событий, и в истории знакомства с ними. Фрейминг 1996 года действовал с похожим материалом, когда кадры одной эпохи и новости о другой сводились в общий образ прошлого.

Разговор в семье и отбор общей истории

Ян Ассман различал память, которую поддерживает разговор между людьми, и культурные формы, сохраняющие прошлое дольше жизни очевидца. В советском материале путь от одного к другому виден по рассказу, который получает публичную форму. Ответ о детских носках прозвучал в очереди, вошёл в пересказ депутата, а затем в исследование денежного обращения. Семейный случай Соукупа сохранился в интервью. Фильм и пресса могут дать таким историям вторую жизнь, но при передаче меняются вопрос, на который отвечает эпизод, и круг людей, для которых он звучит как собственное прошлое.

В исследованиях Уильяма Хёрста и Геральда Эхтерхоффа разговор укреплял одни детали памяти и оставлял другие без повторения. По экспериментам Алина Комана и соавторов, выборочные разговоры сближали воспоминания людей, причём значение имело то, кто с кем общался. Одна семейная история о поисках масла может вызвать рассказы о похожих поездках. Тогда именно поездки составят общий рассказ о месяце, даже если в те же недели семья переехала или ребёнок окончил школу. По ходу разговора люди добавляют эпизоды к уже поднятой теме.

Такие рассказы могут идти и в противоположном направлении. Семейная история о доме или заводской поликлинике добавляет к телевизионной сцене очередь за жильём, работу и местную систему помощи. Если люди обмениваются только воспоминаниями о дефиците, рассказ естественно группируется вокруг торговли. Если отправная точка - получение квартиры, в центре окажутся другие события тех же лет. В обоих случаях публичный образ получает эмоциональную опору в действительной биографии.

В записи о декабрьском телеобращении Горбачёва Иоффе привёл разговор молодого пассажира с ветераном в троллейбусе. Один спросил, что советская власть дала самому собеседнику и всем остальным. Ветеран ответил, что его поколение хотело скорее сделать лучше для молодых, и пожелал им добиться своего. Дневник передаёт две разные меры итога. У молодого человека на первом плане вопрос о том, что получилось. У ветерана - собственное участие, прежняя цель и надежда на следующие поколения. Разговор произошёл в момент распада, когда вопрос об общем итоге уже звучал рядом с личным опытом.

Районная пресса и различные основания ностальгии

Сергей Алымов сопоставил районную прессу с интервью, записанными в 2006–2009 годах в Сосновском районе Тамбовской области. В 1996 году местное «Слово» обращалось к памяти о прежних районных руководителях. В более поздних интервью жители вспоминали, к кому обращались при конфликте и помогало ли это. Здесь прошлое оценивали по доступности власти и способности добиться решения, а не по видимости товаров на полке. Национальная кампания и районная газета одного года предлагали разные критерии.

В Сосновке семейный достаток вспоминали вместе с усилиями, которые за ним стояли. Интервью Алымова соединяют рассказы о полных холодильниках с поездками в Тамбов за маслом, колбасой и сметаной. Одежду иногда искали в Тамбове или Москве, а ковры и стиральные машины - по знакомству. Один из собеседников, родившийся в 1955 году, отмечал, что нужное в итоге доставали. Другой, родившийся в 1946-м, подчёркивал обход официальной процедуры. Первый запоминал результат, второй - цену и порядок его достижения. Они могли описывать одни и те же практики и придавать им разный смысл.

Жалобы на местную власть и память о ней тоже менялись внутри одного района. В 1989 году «Слово» публиковало письма о том, как распределяли жильё и обслуживали жителей. Часть авторов просила передать отдельные дома семьям рабочих, многодетным или детским садам. Алымов приводит материалы о торговле через районный потребительский союз, которые вызывали претензии к исключительному доступу. В 1996 году та же газета вспоминала районных руководителей советского времени. У позднейшей ностальгии уже был собственный предмет - надёжность власти в сравнении с тем, с чем люди столкнулись после перемен.

Когда жители рассказывали о Николае Короткове, первом секретаре райкома, они вспоминали его поездки на фермы и способность знать работников в лицо. Для них это была мера близости руководства. В 1996 году районные власти отменили льготу для учителей по коммунальным платежам. 4 октября у здания администрации прошёл пикет. В марте 1997 года на день бастовали в 29 школах района. Для учителя сравнение двух эпох получало конкретную отправную точку в квитанции и зарплате, тогда как телеплакат того же времени предлагал смотреть прежде всего на наполненность магазина.

В сосновских воспоминаниях устойчивость могла означать знакомую работу, привычный способ обратиться за помощью или уверенность в том, кто примет решение завтра. После распада ценность этих отношений стала заметнее. Этот сюжет возвращает внимание к положению конкретной семьи, для которой размер дохода, ассортимент магазина и доступность руководителя менялись с разной скоростью.

Тема учительских льгот позволяет сопоставить две разные реакции на сходное изменение. В Петербурге Патико наблюдала, как учителя переоценивали своё материальное положение рядом с новым ассортиментом. В Сосновке Алымов проследил, как отмена коммунальной льготы стала поводом для коллективного выступления. Предметом сравнения оставались возможности, на которые позволяла рассчитывать профессия. Когда прежняя норма исчезала, она выходила из повседневного фона и становилась частью публичной памяти, подобно тому как перебой делал видимой работу магазина.

В опубликованном «Левада-центром» ряду о распаде СССР сожалели 66% российских респондентов в 1992 году, 66% в 1994-м и 75% в 2000-м. В 1998-м 58% считали, что распада можно было избежать, 24% - что он был неизбежен, 18% затруднились. Сожаление о распаде и оценка его неизбежности выражали отношение к судьбе страны. В том же 1998 году ФОМ спрашивал, как должна быть устроена торговля во время кризиса. Поэтому сравнение этих рядов показывает, как в публичном разговоре расходились вопросы о государстве и о покупке.

В более поздних российских обследованиях, которые анализировал Стивен Уайт, благоприятные оценки советского порядка чаще встречались у старших и у менее обеспеченных респондентов. Одна биография вмещала опыт работы в СССР и положение после реформ, другая начиналась уже при новой торговле. Возраст и доход связывали воспоминание с тем, из какого настоящего человек судил о прошлом.

От опыта к мифу

Московский дворец пионеров и школьников, открытый в 1962 году. Снимок 1970 года. Ю. Артамонов, Главархив Москвы.

1 июня 1962 года в Москве на Ленинских горах открыли Дворец пионеров и школьников. В тот же день в Новочеркасске началась забастовка на фоне повышения цен на мясо и масло и конфликта вокруг оплаты труда. На следующий день военные открыли огонь по демонстрантам. Один день даёт два подлинных свидетельства о стране. У московского школьника появилось место для занятий и выступлений. У новочеркасского рабочего изменились расходы семьи, а трудовой конфликт привёл к трагедии. В рассказе об эпохе оба события имеют собственный смысл и требуют собственной даты.

Театральная касса. Москва, 1960 год. В. Ахломов, Главархив Москвы.

В конце перестройки такая одновременность видна по другим источникам. Жители Березников считали, на сколько дней хватит мыла. В городе шли спектакли, дети ходили в школу. В феврале 1991-го московская семья Ивановых за неделю двенадцать раз отправлялась за продуктами. В тот же учебный год советские школы принимали 45,3 млн учеников. Поиск заставлял перестроить день и давал историю, которую можно было рассказать вечером. Тренировка, урок или школьная столовая, пока они работали по расписанию, обычно оставались привычной частью этого дня. Так реальные неудобства получали в рассказе больше места, чем многие условия, на которые семья рассчитывала каждый день.

Из рассказа, построенного вокруг магазина, выпадали и достижения, которыми было легко гордиться. Москвичи читали в газетах о полёте Гагарина. «Летят журавли» увидели и отметили в Каннах. Дворец на Ленинских горах соединял детские занятия, концертную сцену и монументальное искусство. В 1960 году более 77 млн человек в СССР получили прививку против полиомиелита. Позднее Конституция 1977 года закрепила право на бесплатную квалифицированную медицинскую помощь. Одни достижения становились новостью, другие входили в обычную жизнь. Когда весь рассказ строился вокруг магазина, место в нём теряли и те и другие.

Телевизионная агитация 1996 года подхватила узнаваемый опыт. Хронику очередей показывали в одной серии с кадрами голода и репрессий. Плакат свёл сравнение двух эпох к пустой и полной полке, а листовка «Купи последний раз еды» превратила прежнюю нехватку в угрозу на будущее. Эти сцены и короткие реплики можно было повторить в выпуске, газетной статье и разговоре. Зритель, который сам ждал завоза, узнавал знакомое чувство. Его память о собственном магазине придавала убедительность уже более широкому рассказу, в котором очередь характеризовала всю страну.

Так возникает образ, в котором позднесоветский кризис заслоняет десятилетия советской жизни. В этом образе могут сохраниться верные детали и точное чувство очевидца. Искажение появляется, когда пропуски перестают замечать, а состояние одного магазина становится мерой школы, театра, поликлиники и всей страны. В 1990-х сохранялись и другие способы вспоминать СССР. «Намедни» возвращали в эфир полёт Гагарина, а «Старые песни о главном» обращались к узнаваемому репертуару и образам быта. Районные газеты и семейные разговоры сохраняли опыт работы, жилья, образования и утраты привычных возможностей. Разные способы отбора объясняют, почему один человек мог помнить и унижение от очереди, и прежнюю гордость за то, что считал своим.

Правдивое воспоминание об очереди говорит, за чем и сколько ждал человек. Когда оно становится ответом на вопрос о семи десятилетиях, меняется масштаб суждения. Вернуть прошлому этот масштаб значит поставить рядом очередь, спектакль, школьный обед и научное открытие, указав время, место и круг людей в каждом случае. Именно тогда видно, что человек действительно пережил и какую часть страны из этого переживания сделала публичная память.