Перейти к содержанию

Россия в европейской системе военного снабжения XVII–XVIII веков

Материал из Энциклопедия История. Главное
Россия в европейской системе военного снабжения XVII–XVIII веков
Историческая карта подходов к Архангельску с отдельным видом города и парусных судов.
Архангельск и устье Северной Двины. Гравюра из книги Адама Олеария, Шлезвиг, 1656. Неизвестный немецкий гравёр; издатель Иоганн Хольвейн. Statens Museum for Kunst, KKSgb10874/16.

Трансграничные закупки оружия и привлечение специалистов в Россию, экспорт металла и корабельных материалов, организация перевозок и расчётов.

Регион
Россия; Балтика; Северная и Западная Европа
Область
Военная и экономическая история
Период
XVII–XVIII века

Россия в европейской системе военного снабжения XVII–XVIII веков участвовала одновременно как покупатель вооружения и военных услуг, производитель оружия и поставщик материалов для зарубежных флотов. В XVII столетии российское правительство приобретало за границей мушкеты, карабины, пистолеты и металлы, привлекало офицеров и мастеров. В XVIII веке расширение отечественной металлургии и торговли через балтийские порты увеличило значение России как экспортёра железа, пеньки и лесных товаров. Эти потоки связывали российские производящие районы с купеческими домами, арсеналами и верфями Северной и Западной Европы.[1][2]

Международное снабжение включало несколько последовательных операций: поиск товара, заключение договора, получение разрешения на вывоз, перевозку, проверку качества и расчёт. Их исполнение зависело от купцов и государственных учреждений, от морской защиты и доступного кредита. Заказанное оружие могло оказаться негодным; купленный в России корабельный материал — задержаться из-за ветра или быть захваченным в море. Поэтому военные возможности определялись не только наличием ресурсов, но и способностью вовремя довести их до войск, арсенала или верфи.[3][4]

Два направления обмена

Российский спрос на зарубежное оружие особенно возрастал при подготовке к крупным войнам и во время продолжительных кампаний. Создание и пополнение солдатских и рейтарских частей требовало многочисленного однотипного вооружения. Собственные мастерские и заводы, даже расширяясь, не всегда удовлетворяли этот спрос. В результате иностранные торговцы участвовали в обеспечении войск вместе с российскими учреждениями и производителями. Эндре Сашалми, обобщая исследования оружейной торговли, выделяет закупки дипломатами, поручения находившимся в России иностранным купцам и договоры с приезжими предпринимателями.[1]

В обратном направлении двигались российские товары, востребованные европейским хозяйством. Для парусных флотов особое значение имели пеньковое волокно, канаты, смола, мачтовый лес и другие деревянные изделия. Железо было необходимо и военному, и гражданскому производству. Его вывоз свидетельствует о расширении российской промышленности, однако назначение каждой партии определялось конкретным покупателем и последующей переработкой. Общая портовая статистика не позволяет автоматически отнести весь груз к закупкам армии или флота.[2][5]

Два направления обмена могли соединяться в одной коммерческой операции. За ввезённое оружие иностранные поставщики получали российские товары, которые затем продавали в Западной Европе. Купец должен был найти сбыт и для своей закупки, и для встречного груза. В такой системе торговая привилегия или доступ к экспортным товарам становились частью возможностей снабженца наряду с денежной оплатой. В XVIII веке расширение торговли дополнило эти отношения более сложными расчётами между купеческими домами России, Британии и Нидерландов.[6][7]

Купцы и закупочные поручения XVII века

Посредники были нужны российскому правительству для доступа к рынкам, на которых существовали собственные правила, связи и ограничения. Человек, знавший торговые дома Гамбурга или Амстердама, мог подыскивать оружие, вести переговоры и организовывать отправку. Его полезность определялась также отношениями в России: необходимо было получить поручение, согласовать расчёт и защитить свои интересы при возникновении спора. Торговая сеть пересекалась с дипломатической и с кругом людей, служивших царю.[1][6]

В 1659–1662 годах крупными участниками оружейных поставок выступали Йохан ван Сведен (Johan van Sweeden) и Хендрик Свелленгребель (Hendrick Swellengrebel). Они вели дела в Гамбурге и Нидерландах, пользуясь полномочиями царских представителей. В обмен на вооружение получали товары российского происхождения. В их деятельности соединялись государственный заказ, частная торговля и семейные связи. Эти предприниматели не составляли отдельного военного ведомства: их возможности опирались на положение в нескольких торговых и служебных сообществах.[6]

К закупкам привлекались родственники Свелленгребеля. Связи между людьми, жившими в разных городах, облегчали получение сведений и ведение дел на расстоянии. Те же посредники участвовали в найме военных. Среди привлечённых Свелленгребелем людей был Людвиг Фабрициус, впоследствии известный дипломатической службой Швеции. Переход офицера из одной службы в другую показывает, насколько международным был рынок военного опыта. Происхождение человека, место его проживания и государство, которому он служил, могли не совпадать.[6]

Отношения между участниками сети не были неизменными. В начале 1660-х годов финансовый кризис осложнил российские дела, а Сведен и Свелленгребель разошлись. При этом их связи с властями продолжали иметь практическое значение. Когда в 1662 году амстердамские купцы не рассчитались с ними, российские власти по их просьбе провели обыски у агентов должников в Архангельске и конфисковали имущество. Возможность взыскать долг зависела от того, где находился должник или его представитель и какая власть могла воздействовать на его собственность.[6]

Эта практика относится к более широкому явлению военного предпринимательства. Частный поставщик принимал обязательство перед правителем, но выполнял его через собственные связи, кредит и соглашения с другими участниками. Успешная поставка предполагала согласование интересов нескольких сторон. Личная близость к властям облегчала доступ к заказам и защиту имущества, одновременно делая положение предпринимателя зависимым от изменения политических и финансовых обстоятельств.[6][1]

Оружейная палата: закупка, проба и выдача

Иностранная закупка завершалась работой российских учреждений. Оружейная палата XVII века была не только придворной мастерской и хранилищем церемониальных предметов. Исследование Сергея Орленко показывает её участие в обеспечении вооружённых сил: заключении сделок, приёме, проверке, хранении, ремонте и выдаче строевого оружия. Такая последовательность связывала международную торговлю с повседневной деятельностью арсенала и войск.[3]

Перечневая роспись 1647 года учитывала как государево и придворное вооружение, так и большие запасы строевых предметов. Среди них были пистолеты, карабины, мушкеты, сабли, шпаги, пики и защитное снаряжение. Хранили также замки, стволы, ложевые заготовки и другие детали. Наличие полуфабрикатов и запасных частей показывает, что поступившее вооружение требовало обслуживания и сборки. Для его использования были нужны мастера, умевшие выявлять неисправности и исправлять повреждения.[3]

Проверка имела прямое отношение к обязательствам поставщика. В той же описи зафиксировано требование к Петру Марселису в связи со 199 разорвавшимися стволами; отдельно отмечены 120 лат, ещё не испытанных стрельбой. Это разные состояния имущества: дефект, влекущий требование к контрагенту, и отсутствие завершённой проверки. Число доставленных предметов само по себе не определяло число пригодных к выдаче. Осмотр и проба позволяли отделить принятый запас от брака и вещей, ещё ожидавших решения.[3]

Для этой работы сложился институт дозорщиков Оружейной палаты. Они участвовали в приёме, осмотре и выдаче вооружения. По мере расширения задач ведомства мастерство требовалось и за пределами московского хранилища: оружейников направляли к войскам и в провинциальные арсеналы. Внешняя закупка включалась в более длительный жизненный цикл предмета — от образца и договора до ремонта после использования.[3]

В августе 1700 года Фёдор Головин распорядился принять в Архангельске четыре тысячи фузей. Для сравнения отправлялась заклеймённая образцовая пищаль; предусматривалась огневая проба — «прострел». Документ фиксирует распоряжение и условия приёмки. По нему нельзя определить, сколько единиц успешно выдержало испытание. Уже в начале войны государство стремилось соотнести импортируемое оружие с заданным образцом и проверить его безопасность до дальнейшей передачи.[3]

В 1701 году был заключён договор с любекским купцом Адамом Брантом на двадцать тысяч фузей. Расчёт предусматривал векселя через российского представителя в Амстердаме Андрея Матвеева. Здесь соединялись поставщик из одного торгового города, покупатель в России и платёж в другом европейском центре. Договорное количество характеризует масштаб обязательства; фактическое исполнение требует сведений о прибытии и приёмке. Орленко рассматривает этот эпизод как часть закупочной деятельности Оружейной палаты.[3]

Производство и передача мастерства

Импорт вооружения сочетался с развитием производства внутри страны. В 1632 году предприниматели Виниусы получили разрешение на устройство железоделательного предприятия под Тулой с обязанностью производить железо и оружие для казны. Иностранное предпринимательство в данном случае служило не только привозу готовых изделий, но и созданию производственной базы. Государственная поддержка связывалась с ожидаемым результатом — доступом к металлу и вооружению российского изготовления.[1]

Рост собственных предприятий не прекращал зарубежные закупки сразу. Военный спрос менялся быстрее, чем вводились новые мощности и подготавливались работники. Кроме того, отдельные изделия, детали и материалы могли приобретаться на разных рынках. Сосуществование импорта, казённого производства и частного заказа было характерной чертой снабжения. Для оценки зависимости важны конкретный период и вид продукции: возможности по изготовлению железа, стволов и готового оружия не были тождественны.[1][3]

Начало Северной войны усилило значение собственного железа. Прежняя торговля со Швецией оказалась нарушена именно тогда, когда возросли военные потребности. Развивались предприятия в районе Тулы, на Северо-Западе и Урале. В дальнейшем уральское производство обеспечило значительную базу для вывоза металла через Петербург. Этот переход занял десятилетия: военная мобилизация начала столетия и расширение экспортного рынка середины века представляли разные стадии развития отрасли.[8]

В начале марта 1702 года Невьянский завод был передан Никите Демидову. В изложении Сашалми, основанном на работах по истории металлургии и предпринимательства, условия передачи связывали деятельность владельца с государственными потребностями. Демидову надлежало увеличивать производство чугуна и железа, обеспечивать казённый спрос и использовать иностранных мастеров для обучения русских работников. Поставка сырья, организация завода и передача навыков выступали частями одной хозяйственной задачи.[9]

Обязательство обучать работников существенно для понимания места иностранного специалиста. Приглашённый мастер был носителем практического умения, которое требовалось воспроизводить внутри страны. Устойчивость производства зависела от появления людей, способных продолжать работу и готовить новых исполнителей. Государственный интерес поэтому распространялся и на количество выпускаемого металла, и на закрепление технологии. Вместе с тем привилегии Демидова относятся к конкретному предприятию и не описывают автоматически условия всех российских заводов.[9]

Сашалми использует этот материал при обсуждении государства, опиравшегося на частных подрядчиков. Самодержавная власть могла определять обязательства и предоставлять ресурсы, однако исполнение требовало предпринимательской организации. Владельцы заводов соединяли казённые заказы с разрешённым сбытом продукции на рынке. История российской промышленности в таком прочтении связана с историей подряда: возможности государства расширялись посредством сотрудничества с людьми, располагавшими производственными и коммерческими навыками.[9]

Порты и изменение торговой географии

В XVII веке Архангельск был важнейшим выходом российского хозяйства к западноевропейским морским рынкам. Через Белое море проходили товары и люди, необходимые для военных закупок и встречной торговли. Однако торговля России с Европой не сводилась к одному порту: сухопутные направления и рынки соседних государств также имели значение. При рассмотрении балтийского побережья необходимо учитывать изменение границ. Рига, Ревель и Нарва не принадлежали России на протяжении всего исследуемого периода.[1][2]

Северная война изменила соотношение направлений. По исследованию Ньюман, в 1700–1720 годах нарушенные балтийские связи усилили значение Архангельска для вывоза льна и пеньки. После войны торговля через балтийские порты восстанавливалась, а Петербург постепенно привлекал всё большие потоки. Переориентация зависела от наличия внутренних водных путей, цен, пошлин и политики правительства. Новый морской выход требовал подвоза товаров из глубины страны и устройства связей между производителем, посредником и экспортёром.[10]

Портовое хозяйство определялось своим районом снабжения. Рига опиралась на бассейн Западной Двины и связи с более южными территориями; Нарва использовала другие речные и сухопутные подходы. Для Петербурга важным было соединение с внутренними районами России. При этом границы торгового района не совпадали с государственными. Товар, вывезенный из российского порта, мог происходить из владений другого государства. Национальное определение экспорта требует различать место производства, порт отправления и принадлежность перевозчика.[2]

Различались и товарные специализации. В послевоенные десятилетия Петербург стал главным направлением вывоза российского железа, тогда как в лесной торговле значительное место занимали Нарва, Выборг и беломорские районы. Изменение доступности леса или государственный запрет могли перенаправить заказы к соседнему порту. Морской рынок соединял несколько региональных хозяйств, между которыми существовали и взаимное дополнение, и конкуренция.[8][11]

Эти перемены составляли часть балтийской торговли военного времени. Контроль над берегом приносил государству доходы и доступ к материалам, но ещё не обеспечивал безопасного вывоза. В начале XVIII века российским властям приходилось одновременно создавать торговые связи Петербурга и добиваться условий, при которых иностранные суда могли бы туда приходить. Интерес к российским товарам сталкивался с опасениями европейских держав относительно нового положения России на Балтике.[4]

Пенька и снабжение парусных флотов

Пенька — волокно конопли — использовалась для изготовления канатов и элементов корабельного такелажа. Постройка судна создавала первоначальный спрос, а дальнейшая эксплуатация требовала замены изношенного снабжения. Поэтому наличие верфей и крупных флотов поддерживало потребность в новых поступлениях волокна и готовых изделий. Материал проходил несколько стадий обработки; место его выращивания могло находиться далеко от канатного двора и ещё дальше от района службы корабля.[5]

Российская экспортная торговля пенькой связывала портовых купцов с обширными внутренними районами. Ньюман рассматривает производство и движение волокна в центральных и северных областях России, а также в землях, связанных с бассейнами Днепра и Западной Двины. В XVIII веке значение имело расширение хозяйственного освоения районов Оки, Волги и Камы. Понятия «русская» или «рижская» пенька в торговом употреблении могли обозначать направление получения и известный покупателю сорт, не давая исчерпывающего описания происхождения каждой партии.[10]

Сбыт также менялся. До 1720-х годов Амстердам играл заметную роль в перепродаже балтийского льна и пеньки для других европейских стран. В дальнейшем распространялись более прямые перевозки к западным и южным рынкам. Сокращение доли товара, выгруженного в Нидерландах, не обязательно означало исчезновение нидерландских перевозчиков: они могли доставлять груз непосредственно во Францию или на Пиренейский полуостров. Маршрут корабля и цепочка владельцев товара представляли разные стороны торговли.[10]

Качество было не менее существенно, чем общий объём. В торговле волокном применялась браковка — осмотр и распределение товара по качеству. В рассмотренной Ньюман переписке встречаются жалобы на упаковки, в которых хорошее волокно снаружи скрывало худшее внутри, и на подмену уже осмотренного товара. Для покупателя надёжность контроля определяла, можно ли заказывать материал на расстоянии по известному обозначению сорта. Репутация порта и посредника влияла на ожидаемую пригодность поставки.[10]

Материалы российского происхождения входили и в снабжение испанской морской системы. Мануэль Диас-Ордоньес рассматривает циркуляцию североевропейской пеньки и изделий из неё между европейскими центрами и испанскими владениями в Америке. Здесь российский товар становился частью цепи, проходившей через посредников, испанские арсеналы и трансатлантические перевозки. Одновременно испанская корона пыталась использовать собственные источники, в том числе американские. Существование альтернатив не устраняло потребности в европейских поставках.[5]

Смола: дипломатия и исполнение поставки

Переговоры о новом балтийском выходе

Смола и пек относились к материалам, необходимым для содержания деревянных парусных кораблей. В начале XVIII века английское морское управление искало возможности ослабить зависимость от условий шведских поставщиков. Российское предложение рассматривалось в этой конкурентной среде. Дэвид Кирби показывает, что переговоры о материальном снабжении были тесно связаны с деятельностью английских торговцев и дипломатией Чарльза Уитворта при дворе Петра I.[4]

Уитворт прибыл в Москву в 1705 году. Вопросы смолы и пека входили в круг его поручений наряду с защитой интересов английских купцов. Российская сторона была заинтересована в торговле через Петербург. Головин обещал благоприятные условия тем, кто согласится вывозить товар этим путём. Но безопасность рейса зависела от Швеции, которая продолжала оспаривать контроль над недавно потерянными прибрежными пунктами. Коммерческая льгота должна была побудить английскую сторону заинтересоваться свободой прохода к российскому порту.[4]

Цена и право закупки оставались предметом торга. В изложении Кирби английские предложения сталкивались с конкуренцией русско-нидерландского объединения. Российская казна стремилась получить более высокую выручку в условиях военных расходов. Обещания свободного доступа к товару могли сменяться соглашениями, дававшими преимущество определённой группе покупателей. Участие иностранного посланника не устраняло коммерческой конкуренции и не превращало переговоры в прямое снабжение английского флота российской казной.[4]

К весне 1706 года Уитворту удалось договориться о приобретении десяти тысяч бочек смолы при содействии Петра Шафирова. Перевозку должны были организовать купцы. Однако Navy Board, располагавший запасами и ранее заключёнными договорами, не согласился покупать товар непосредственно на свой счёт и риск: предпринимателям предложили сначала ввезти его самостоятельно. Это различие определяло, кто авансировал сделку и нес последствия задержки или потери в пути.[4]

Купленный груз и доступный запас

В 1706 году неблагоприятные ветры заставили направлявшийся в Россию торговый флот вернуться к английскому берегу у Тайнмута. По заключению Кирби, этой осенью ожидавшиеся российские смола и пенька не стали доступны для службы флота. Соглашение о закупке существовало, интерес к товару был, но морская перевозка не дала ожидаемого результата в нужный сезон. Этот эпизод показывает значение сроков: получение материала в следующую навигацию не решало потребность текущей кампании.[4]

В 1707 году Фрэнсис Коллинз заключил договор, обозначенный как поставка 1130 ластов российских пека и смолы. Позднее выяснилось участие Натаниэля Гулда, чья российская часть составляла 300 ластов; в том же снабжении фигурировали и ожидаемые североамериканские грузы Коллинза. Заголовок или общая формулировка договора поэтому не дают надёжного основания приписать весь его объём российскому происхождению. Кирби восстанавливает состав обязательств по переписке и заседаниям морского управления.[4]

Плавание вновь сопровождалось потерями: французская эскадра атаковала конвой, и около четырнадцати судов было потеряно. Гулд сообщал о семидесяти ластах смолы, уведённых в Дюнкерк. При этом Кирби осторожно заключает, что предприниматель, по-видимому, смог исполнить свою часть обязательств. Такая степень уверенности относится именно к авторской оценке; она не позволяет вычислить без дополнительных документов точное количество принятого флотом российского товара. Североамериканская поставка Коллинза задержалась по другой причине — из-за отсутствия ожидаемого эскорта.[4]

Российская смола, вместе с тем, действительно достигала английского рынка. В конце 1705 года Navy Board заключил со Стайлзом договор на 150 ластов уже прибывшей российской смолы. Здесь источник характеризует наличие ввезённого товара до заключения нового соглашения. Но и такое свидетельство следует отличать от окончательной приёмочной ведомости с распределением по верфям. Для истории снабжения важен каждый из этих документов: один подтверждает прибытие, другой — условия покупки, третий — поступление в казённый запас.[4]

Значение российской конкуренции

По разбору Кирби, морское управление ценило российское предложение также как средство давления на цены. Даже товар, направлявшийся на другой европейский рынок, мог увеличить доступное предложение и ослабить позиции шведской компании. Поэтому результат дипломатических усилий не исчерпывался количеством груза, непосредственно купленного английским флотом. Закупочная политика включала одновременное использование российских, шведских и колониальных возможностей.[4]

Для России торговля была связана с признанием нового положения на Балтике и с военными доходами. Для английской стороны главным оставалось обеспечение флота на приемлемых условиях. Совпадение хозяйственных интересов не означало полного согласия по вопросам европейской политики. Материальное снабжение создавало основания для сотрудничества, но сохраняло торг о цене, привилегиях, безопасности и распределении риска.[4]

Железо: от военного спроса к экспортному рынку

Развитие российской металлургии изменило содержание международного обмена. В конце XVII века Россия получала шведское железо, тогда как в XVIII столетии сама стала крупным поставщиком металла в Западную Европу. Основное направление вывоза проходило через Петербург. Производственная база находилась в том числе на Урале, и поступление товара к Балтике требовало длительной внутренней перевозки. Между выплавкой металла и его появлением у иностранного покупателя действовала цепь заводовладельцев, перевозчиков и торговых посредников.[8]

Вывозимое полосовое железо было полуфабрикатом для дальнейшей обработки. Покупателя интересовали свойства конкретного металла, его цена и пригодность к определённой работе. Российская и шведская продукция не представляли совершенно одинакового товара; отличия существовали и между заводами одной страны. Ньюман приводит письмо бристольского импортёра 1731 года, который просил именно демидовское железо и отличал его по клейму от другого уральского металла. Это свидетельство заказа и узнаваемости производителя на внешнем рынке.[8]

В 1740-х годах шведские производители ограничивали предложение в расчёте поддержать цены. Российские поставщики получили возможность расширить продажи на британском рынке. Ньюман связывает ускорение экспорта с этим сочетанием спроса и ценовой конкуренции. Перемены поддерживали расширение уральского производства и включение новых мощностей. Однако предпочтение дешёвого металла зависело от назначения изделия: покупатели сопоставляли цену с его качеством и не могли во всех случаях заменить один сорт другим.[8]

Вывоз железа одновременно свидетельствует о военном и коммерческом преобразовании российского хозяйства. Предприятия, развитие которых поддерживалось потребностями казны, получали большой внешний рынок. Зарубежный спрос становился самостоятельным фактором роста. При этом сведения об экспорте в Британию характеризуют весь рассматриваемый товарный поток, а не долю металла, использованного Королевским флотом. Установление военного назначения требует следующего звена документации — заказа ведомства, верфи, оружейного предприятия или другого конечного покупателя.[8]

Сравнение со шведской военной экономикой показывает общую роль металла в международной силе государства и различие конкретных хозяйственных траекторий. Шведские заводы и торговые связи были важны для российского импорта до Северной войны; позднее российский металл конкурировал со шведским в третьих странах. Государственные соперники участвовали в одном европейском рынке, где решения производителей и покупателей могли менять результаты правительственной политики.[8][1]

Лесные товары: порода, размер и направление вывоза

Понятие корабельных материалов охватывало товары с разным назначением. Мачтовое дерево, брусья, доски и другие пиломатериалы отличались требованиями к длине, форме и качеству. В экспорте соснового и елового леса балтийские поставщики конкурировали с Норвегией, а разные балтийские порты обслуживали собственные производящие районы. Поставка древесины зависела от доступа к подходящему лесу, сплаву и обработке, а также от возможности доставить громоздкий груз к морю.[11]

Ньюман связывает развитие Нарвы в первой половине XVIII века с вывозом брусьев и рангоутного леса. В 1756 году опасения по поводу истощения лесных ресурсов привели к запрету вывоза из её района. Заказы и торговые связи стали перераспределяться. Выборг и Петербург получили дополнительные возможности в условиях растущего спроса на пиломатериалы. Товарная история отдельного порта поэтому могла резко меняться вследствие решения властей, даже если общий европейский спрос продолжал расти.[11]

Расширялась и беломорская лесная торговля. В начале 1760-х годов права на разработку лесов в районе Онеги перешли от Петра Шувалова к английскому предпринимателю Уильяму Гомму. При помощи государственных займов он организовал лесопильное производство и верфь. Вывоз включал мачты, доски, другие деревянные товары и суда. Этот пример соединяет иностранный капитал и навыки, российские ресурсы, государственную поддержку и зарубежный сбыт.[11]

Одна из конкретных партий известна по письму Ральфа Карра из Ньюкасла Джону Гомму в Петербург от 13 января 1764 года. В приведённом Ньюман фрагменте сообщается, что Дингли прислал туда груз из Онеги. Его качество оценили невысоко, но при достаточно низкой цене торговец считал продажу возможной. Письмо подтверждает прибытие груза на британский рынок и реакцию покупателя. Оно не устанавливает использование именно этой партии военной верфью.[12]

Онегский эпизод показывает, что открытие нового района производства ещё не обеспечивало устойчивого спроса. Покупателю требовалось убедиться в свойствах продукции и соотнести их с ценой. Для освоения рынка были важны повторные поставки и деловая репутация. Одновременно сам факт океанской или морской перевозки был результатом большой предварительной работы: получения прав на ресурс, устройства обработки и организации вывоза к порту.[11][12]

Перевозка и стоимость снабжения

Цена товара в месте производства составляла лишь часть затрат. К ней добавлялись внутренняя доставка, фрахт, страхование, пошлины, портовые расходы и комиссия посредника. Расходы возникали в разное время, а выручка поступала после продажи. Для снабженца были важны не только ожидаемая прибыль, но и средства, которыми можно было оплатить очередную операцию до расчёта с конечным покупателем.[13]

Британско-российская торговля отличалась неравномерностью грузов по направлениям. В Россию поступали сравнительно ценные товары небольшого объёма; обратные рейсы везли громоздкие материалы. По мере роста российского экспорта было всё труднее одинаково выгодно заполнить судно в обе стороны. Купцы и судовладельцы использовали промежуточные рейсы: доставляли в балтийские порты соль, вино или другие товары, а затем принимали груз для Британии. Торговля военными материалами зависела от общего коммерческого оборота.[13]

Совместная укладка товаров помогала использовать вместимость судна. Железо, волокно и древесина занимали разное место и выполняли разные функции при размещении груза. Тяжёлый металл мог использоваться как балласт; деревянные товары и упаковки волокна сочетались в трюме и на палубе. Поэтому стоимость перевозки определённого товара зависела и от состава остального груза. Отдельный заказ включался в хозяйственный расчёт всего рейса.[13]

Война меняла этот расчёт. Возрастали риск захвата, потребность в страховании и значение конвоя. Ожидание эскорта могло задержать выход; неблагоприятная погода сокращала доступное для плавания время. Рассмотренные Кирби события 1706–1707 годов показывают, что морская защита и сезонность были самостоятельными условиями исполнения. Даже удачная закупка по приемлемой цене не давала заказчику нужного материала, если перевозка срывалась.[4]

Расчёты и международный кредит

Распределение операций между городами требовало способов расчёта на расстоянии. Вексель позволял связать обязательство в одном центре с платежом в другом. Российский закупочный договор с Брантом 1701 года предусматривал такую связь через Матвеева в Амстердаме. При этом наличие платёжного инструмента ещё не описывает движение товара: документы об оплате и документы о поставке отвечают на разные вопросы.[3]

Для британской торговли XVIII века Ньюман отмечает развитие сотрудничества с нидерландскими купцами. Британцам требовались средства для покупки большого количества российских экспортных товаров; нидерландские участники могли предоставлять им поступления от своих продаж в обмен на векселя на Амстердам. Коммерческие связи России с разными европейскими странами тем самым соединялись в одной расчётной сети. Двустороннее движение грузов обслуживалось обязательствами, возникавшими между несколькими рынками.[7]

Колебания курса и стоимость кредита влияли на окончательный результат сделки. Поставщик должен был учитывать, сколько времени пройдёт между авансированием закупки и получением денег, в какой валюте производятся платежи и как погашаются обязательства перед посредниками. Государственный заказчик мог получить товар раньше, чем полностью рассчитается с подрядчиком; предпринимателю требовался собственный капитал или кредит. В таких обстоятельствах надёжность плательщика была хозяйственным ресурсом наряду с доступом к товару.[7][14]

Российский товар в испанском морском подряде

Во второй половине XVIII века российские портовые связи использовались поставщиками испанского флота. В исследовании Диаса-Ордоньеса рассмотрен Фелипе Шоне (Felipe Choné), купец из Бильбао, располагавший такими контактами и поддержкой графа Клонарда. Он участвовал в снабжении пенькой по договору. Именно сочетание связей с производящим рынком и доступного финансирования позволяло частному предпринимателю принимать крупные обязательства перед морским ведомством.[14]

Рост балтийских закупочных цен, фрахта, страховых и посреднических расходов делал условия договора убыточными для поставщика. С 1775 года испанское правительство согласилось покрывать разницу между договорной ценой и текущей ценой на балтийском рынке. Диас-Ордоньес использует этот эпизод для анализа взаимной зависимости короны и подрядчика. Возможность заменить поставщика ограничивалась тем, что требовались не только деньги, но и действующие зарубежные связи.[14]

Российское участие в этой цепи не требовало прямого договора между двумя государственными флотами. Товар приобретался на российском рынке, перемещался частными перевозчиками и поступал в систему испанского государственного снабжения. Политическая принадлежность сырья, судовладельца, финансиста и конечного заказчика могла различаться. Поэтому история снабжения раскрывается через сочетание портовой торговли, биографии предпринимателя и документации военного ведомства.[14][5]

Испанский пример позволяет проследить дальнейшую жизнь российского экспортного товара за пределами обычной схемы «Россия — Британия». Вместе с тем две работы Диаса-Ордоньеса частично опираются на общую исследовательскую базу. Они раскрывают разные стороны одной системы — договорные отношения и межконтинентальное движение снабжения. Их данные следует сопоставлять с документами соответствующих арсеналов и торговых домов, прежде чем рассчитывать суммарные объёмы российского материала в испанском флоте.[14][5]

Источники и значение международных связей

История снабжения восстанавливается по документам с различным назначением. Договор определял обещанное количество, цену и условия; портовая запись отражала движение груза; опись — состояние имущества в определённый момент; приёмочный документ — результат проверки. Переписка сообщала о задержках, претензиях и ожиданиях. Числа из этих источников нельзя складывать без выяснения, относятся ли они к одной партии и одной стадии её движения. Особенно существенно различать договорный тоннаж и реально принятый запас.[3][4][2]

Неодинакова и точность географических обозначений. В исследованиях длительного периода одни и те же порты могут объединяться в статистическую группу независимо от времени их перехода под российскую власть. Для описания конкретного события важны тогдашние границы и политическое положение. Аналогично обозначение «российский товар» нуждается в уточнении: оно может относиться к происхождению, месту отправления или принятому на рынке торговому названию.[2]

В XVII–XVIII веках положение России в европейском снабжении существенно изменилось. Закупки оружия и привлечение зарубежных специалистов поддерживали преобразование вооружённых сил; собственное производство расширяло возможности казны; экспорт металла и корабельных материалов связывал российское хозяйство с морской силой других держав. Эти процессы происходили одновременно и с разной скоростью. Рост производства не отменял посредников, а увеличение ресурсов не устраняло транспортного риска.[1][9][2]

Международные связи делали военные хозяйства взаимозависимыми. Российскому заказчику требовались европейские рынки оружия, навыков и кредита; зарубежным флотам — доступные по качеству и цене российские материалы. Государства могли соперничать, ограничивать торговлю и добиваться привилегий, продолжая участвовать в общих хозяйственных цепях. Их практическая сила зависела от согласованной работы производящих районов, предпринимателей, перевозчиков и учреждений, способных превратить ресурс в своевременно полученное снабжение.[4][9][14]

См. также


Примечания

  1. ↑ 1,0 1,1 1,2 1,3 1,4 1,5 1,6 1,7 1,8 Sashalmi E. Command and Contract in Russia from the Mid-16th Century to 1725: Contractor State, Private Entrepreneurs(hip), and Supplying the Russian Armed Forces // RussianStudies.Hu. 2024. Vol. 6, no. 1. P. 157–183, здесь 166–169. Полный текст в репозитории Венгерской академии наук.
  2. ↑ 2,0 2,1 2,2 2,3 2,4 2,5 2,6 Newman S. J. Russian Foreign Trade, 1680–1780: The British Contribution. PhD thesis. University of Edinburgh, 1985. P. 65–81. Диссертационное исследование; товарные ряды основаны на таможенных источниках и предшествующих работах.
  3. ↑ 3,00 3,01 3,02 3,03 3,04 3,05 3,06 3,07 3,08 3,09 Орленко С. П. Оружейная палата и вооружённые силы России во второй половине XVII — начале XVIII в. // Вестник Волгоградского государственного университета. Серия 4. История. 2016. Т. 21, № 2. С. 71–78, особенно 72–75. DOI:10.15688/jvolsu4.2016.2.6.
  4. ↑ 4,00 4,01 4,02 4,03 4,04 4,05 4,06 4,07 4,08 4,09 4,10 4,11 4,12 4,13 4,14 Kirby D. The Royal Navy’s Quest for Pitch and Tar during the Reign of Queen Anne // Scandinavian Economic History Review. 1974. Vol. 22, no. 2. P. 97–116, здесь 107–112. Исследование переписки Уитворта и протоколов Navy Board.
  5. ↑ 5,0 5,1 5,2 5,3 5,4 Díaz-Ordóñez M. Las nuevas periferias americanas en la circulación de cáñamo y jarcia para la construcción naval militar española en el siglo XVIII // Magallánica. Revista de Historia Moderna. 2019. Vol. 6, no. 11. P. 181–202, здесь 185–188, 194–197.
  6. ↑ 6,0 6,1 6,2 6,3 6,4 6,5 Gorelik B., Schutte G. J. Dutch Trade and Patronage Networks as Facilitators of Transcontinental Mobility in Early Modern Russia and the VOC Cape // Historia. 2021. Vol. 66, no. 1. Раздел о связях семей Сведен и Свелленгребель; примечания 32–40. DOI:10.17159/2309-8392/2021/v66n1a2.
  7. ↑ 7,0 7,1 7,2 Newman S. J. Russian Foreign Trade, 1680–1780. 1985. P. 148–175; см. также авторскую аннотацию в Edinburgh Research Archive.
  8. ↑ 8,0 8,1 8,2 8,3 8,4 8,5 8,6 Newman S. J. Russian Foreign Trade, 1680–1780. 1985. P. 76–79, примечания к главе 2, p. 208–210.
  9. ↑ 9,0 9,1 9,2 9,3 9,4 Sashalmi E. Command and Contract in Russia… 2024. P. 175–177, примечания 90–99. Условия привилегий и передачи завода разобраны автором по Б. Б. Кафенгаузу и другим исследованиям.
  10. ↑ 10,0 10,1 10,2 10,3 Newman S. J. Russian Foreign Trade, 1680–1780. 1985. P. 65–70; примечания к главе 2, p. 204–206.
  11. ↑ 11,0 11,1 11,2 11,3 11,4 Newman S. J. Russian Foreign Trade, 1680–1780. 1985. P. 71–75; примечания к главе 2, p. 206–208.
  12. ↑ 12,0 12,1 Newman S. J. Russian Foreign Trade, 1680–1780. 1985. P. 75, 208, примечание 41. Письмо: Ralph Carr, Newcastle, to John Gomm, St. Petersburg, 13 January 1764; Carr Ellison MSS, ZCE 10/22. Содержание письма используется по цитате в диссертации, без заявления о просмотре архивного подлинника.
  13. ↑ 13,0 13,1 13,2 Newman S. J. Russian Foreign Trade, 1680–1780. 1985. P. 148–154. Разбор фрахта, структуры грузов и изменения маршрутов.
  14. ↑ 14,0 14,1 14,2 14,3 14,4 14,5 Díaz-Ordóñez M. El abastecimiento militar de cáñamo para el imperio español (1665–1808): globalización, estado y empresarios en el largo siglo XVIII // Espacio, Tiempo y Forma. Serie IV, Historia Moderna. 2019. No. 32. P. 45–72, здесь 51–56. DOI:10.5944/etfiv.2019.22239.
Источник — https://wiki.histglav.ru/index.php?title=Россия_в_европейской_системе_военного_снабжения_XVII–XVIII_веков&oldid=15442