Льняное и пеньковое полотно
Ткани из растительных волокон для белья, одежды и хозяйственного обихода; качество зависело от сырья, пряжи, ткачества и отделки.
- Регион
- Россия; Западная и Северная Европа
- Область
- история тканей и одежды
- Период
- XVI–XVIII века
Льняное и пеньковое полотно — ткани из волокна льна и конопли, широко использовавшиеся в России и европейских странах XVI–XVIII веков для рубах, другого белья, частей верхней и рабочей одежды, постельных и столовых принадлежностей. Тонкое полотно для рубахи и грубая парусина принадлежали к разным товарным сортам: их различали подготовка волокна, пряжа, плотность, ширина и отделка. Название ткани не определяло её качество без этих дополнительных признаков.[1][2][3]
Лён и конопля давали волокно из стебля. Получение пригодной к прядению массы требовало нескольких операций: уборки растений, отделения семян, мочки или иной подготовки стеблей, сушки, удаления древесной части и чесания. После прядения и ткачества полотно могло оставаться суровым, то есть неотбелённым, либо проходить длительное беление. Белая ткань, привычная по изображениям воротников и рубах, была результатом труда нескольких работников, расхода воды, топлива и материалов.[4][5][6]
В русском хозяйстве домашняя выработка полотна существовала до петровских мануфактур. «Домострой» XVI века включал её в обязанности хозяйки и связывал с изготовлением одежды, хранением обрезков и продажей излишков. В начале XVIII века крупные предприятия стали выпускать широкий ассортимент тканей для частного покупателя и казны. При этом тонкое бельевое полотно, холст для бельевых штанов и ткань для матросского рабочего костюма имели различные назначения, даже если в документах для них употреблялись близкие названия.[7][3][8]
Полотно, холст и полотняное переплетение
Слова «полотно» и «холст» обозначали пересекающиеся группы тканей. Владимир Даль в словаре XIX века связывал оба названия с льняной и пеньковой тканью, поясняя, что холст обычно толще, а полотно шире и тоньше. Он отмечал и употребление слова «полотно» для хлопчатобумажных и других материалов. Это свидетельство более позднего русского словоупотребления, а не единая классификация всех тканей XVI–XVIII веков. В ранней описи состав и сорт нужно устанавливать по соседним определениям и назначению вещи.[2]
Французское toile также имело широкое значение. Статья «Энциклопедии» XVIII века описывала ткань из продольных нитей основы и поперечных нитей утка, называя наиболее употребительными материалами лён, коноплю и хлопок. В той же большой статье встречаются шелковые и металлические ткани, художественный холст и другие значения слова. Поэтому перевод toile как «льняное полотно» оправдан лишь там, где действительно указан лён либо это подтверждает описание конкретного сорта.[1]
Полотняное переплетение — способ расположения нитей, а не название растения. В простейшем варианте каждая нить утка проходит попеременно над одной нитью основы и под следующей; соседний ряд меняет это чередование. Такое строение не превращает хлопок или шёлк в лён. Словарь Брокгауза и Ефрона определял собственно полотно как гладкую плотную льняную ткань простейшего переплетения, а среди его грубых сортов называл холст и парусину. Это техническая характеристика конца XIX века; её нельзя целиком переносить на ранние торговые названия.[9]
Не все ткани льняного производства имели одинаковую структуру. В описании мануфактуры Тамеса рядом с полотном перечислены тик, камка, ткани для скатертей и салфеток. Общее растительное сырьё и принадлежность к полотняному предприятию не означали, что все его изделия были гладкими тканями одного переплетения. История сырья, история ткачества и история названий здесь связаны, но каждая требует своего уточнения.[3]
От сукна полотно отличалось и материалом, и обработкой. Сукно получало характерную плотность и поверхность при валке шерстяной ткани. В полотняном производстве центральное место занимали подготовка растительного волокна и беление. Сходные механизмы могли использоваться в различных операциях: французское описание белильни сравнивало её мельницу с сукновальной, однако уточняло, что ударяющие по полотну молоты имели округлённые гладкие рабочие части. Совпадение устройства ещё не означает одинакового результата обработки.[6]
Лён: сырьё и условия получения волокна
В статье Lin «Энциклопедии», изданной в 1765 году, приведено подробное описание льноводства в окрестностях Лилля. Оно связывало качество урожая с выбором семян, почвой, сроком сева, погодой и последующей обработкой. Для района, о котором сообщал автор, лучшим сырьём для дорогих тканей считался длинный тонкий лён. Высота растения сама по себе не гарантировала пригодности: важны были одновременно длина, тонкость и прочность полученного волокна.[4]
В местном описании сеять советовали в конце марта или начале весны, учитывая погоду. Сухость могла дать короткие стебли, избыток сырости — привести к полеганию. Прополку проводили после появления молодых растений; работающий на поле человек снимал обувь, чтобы меньше повредить посев. Эти подробности относятся к названной местности и её календарю. Для России или другой части Европы даты уборки нельзя устанавливать по французскому совету без местного свидетельства.[4]
Урожай убирали, выдёргивая растения с корнем, затем оставляли на просушку. В описании из района Лилля пучки ставили наклонно друг к другу, оставляя под ними пространство для воздуха. Сухой лён связывали, укладывали с защитой семенных головок от дождя и переносили в амбар. До отделения семян его особенно требовалось беречь от мышей. Последовательность этих действий сохраняла и волокно, и семенной материал; уборка не завершалась одним сбором стеблей.[4]
Для отделения волокнистой оболочки от древесной части использовали мочку. В описанном способе связанные пучки укладывали в воду и регулярно переворачивали. Готовность определяли пробой: несколько стеблей ломали руками и смотрели, насколько хорошо отделяется древесная часть. Приведённый в источнике срок около восьми дней зависел от температуры воды. Это наблюдение показывает, почему единой продолжительности мочки для любого места и сезона не существовало.[4]
После мочки лён раскладывали на короткой траве, переворачивали и вновь сушили. Следующая операция отделяла остатки стебля: пучок держали над выемкой деревянной опоры и ударяли по нему деревянным орудием. Древесные части осыпались, а волокно сохранялось в руках работника. Изменение массы и объёма было значительным, поэтому количество убранных пучков не равнялось количеству готового прядильного сырья.[4]
«Энциклопедия» описывает продажу льна на нескольких стадиях. Урожай можно было уступить ещё на поле, после уборки или после обработки; отдельно оговаривалось, оставляет ли продавец себе семена. Более высокая цена обработанного продукта включала затраты труда и риск порчи при сушке, мочке и белении. Автор специально предупреждал об изменчивости цен и урожая. Его расчёты для одной местности не дают универсальной стоимости рубахи или готового куска полотна.[4]
В торговле семенами заметную роль играла Рига. Французский источник рекомендовал рижской посевной материал, но одновременно описывал подмешивание местных семян и трудность проверки происхождения партии. Длинные стебли и хорошая репутация поставщика не исключали обмана. В этой торговле перевозили прежде всего средство будущего производства; название «рижский» ещё не означало, что готовая ткань была выткана в Риге.[4]
Конопля и пенька
Пенька — волокнистое сырьё, получаемое из стеблей конопли. В «Энциклопедии» статья Chanvre соединяет сведения о выращивании растения, заготовке и обработке волокна. Значительная часть технического описания связана с канатным производством. Она объясняет работу с сырьём, но не позволяет считать все указанные там сорта готовыми тканями или автоматически приписывать канатные нормы изготовлению белья.[5]
Качество пеньки зависело от степени зрелости растения и режима мочки. Источник отмечал, что слишком короткая мочка затрудняет отделение древесных частиц, а чрезмерная ослабляет волокно. Остатки древесной части в пряже давали неровности и слабые места. Мягкость, полученная ценой разрушения волокна, не считалась безусловным достоинством. Работник должен был добиться разделения частей стебля, сохранив пригодную длину и прочность.[5]
После предварительной очистки волокно чесали на гребнях с металлическими зубьями. Гребни отличались длиной, толщиной и частотой зубьев; переход от грубого к более тонкому позволял разбирать пучок и удалять древесные частицы. В статье подчёркивалось, что пеньку следует вводить в гребень постепенно. Попытка сразу протащить большую длину образовывала узлы, рвала волокно и увеличивала количество коротких очёсов.[5]
Длинное очищенное волокно оставалось в руках чесальщика; более короткие части задерживались в гребне и обрабатывались отдельно. Полученные разряды отличались не одним названием: в них менялись длина, грубость, количество спутанных волокон и остатков стебля. Хороший работник мог получить из той же партии больше пригодного длинного волокна, чем неопытный. Таким образом, качество будущей нити определялось не только урожаем, но и навыком подготовки сырья.[5]
Запасы пеньки требовали сухого проветриваемого помещения. Влажное сырьё перед укладкой советовали расправить и просушить; уложенные массы проверяли изнутри, не началось ли согревание. В помещении нужно было избегать протечек, а партии разного качества держать раздельно. Эти рекомендации адресованы большим складам канатного производства XVIII века. Они показывают значение хранения растительного волокна, не доказывая, что каждый домашний ткач располагал таким складом.[5]
Пеньку нельзя отождествлять только с грубой мешковиной. Даль включал пеньковую ткань в значение слова «полотно», а французская торговая статья различала сорта и назначения конопляных тканей. Однако и противоположное утверждение — будто пеньковая ткань во всём равнялась тонкому бельевому льну — не соответствует этим описаниям. Для оценки конкретной вещи нужно знать сырьё, способ подготовки, толщину нити и применение.[2][1]
Пряжа, основа и уток
Ткач получал не стебли растений, а пряжу. Между урожаем и куском ткани стояли операции, при которых отделялась древесная часть, выравнивались пучки волокна и формировалась нить. Наличие в хозяйстве посевов льна ещё не означало, что все эти работы выполнял один человек. Русское описание мануфактуры начала XVIII века прямо выделяет прядильню, работавшую для ткацкого предприятия.[4][5][3]
Основа тянулась вдоль изготовляемого полотна; уток проходил поперёк неё с помощью челнока. Французское описание связывало обычное полотняное ткачество со станком, имеющим две подножки. Их действие поочерёдно разделяло нити основы для прохода челнока. Важны были правильное расположение нитей и ровное натяжение: структура готовой ткани складывалась из повторяемого движения станка, а не из последующей нарезки её на одежду.[1]
На качестве отражалась степень очистки сырья. При чесании сохраняли длинные части и отделяли короткие; позднейшее техническое описание полотна также различало чесаную и очёсовую льняную пряжу. Эти наименования указывали на подготовку волокна. Они не были готовой мерой достатка владельца: цена и назначение ткани зависели ещё от тонины, плотности, ширины и отделки.[5][9]
Название профессии ткача менялось по местности и отрасли. Статья Tisserand называла изготовителя полотна также toilier, telier или tissier, а в Артуа и Пикардии — musquinier. Сама «Энциклопедия» различала работников, ткавших полотняные, шерстяные, смешанные и другие ткани. Поэтому одно общее слово «ткач» не устанавливает, какой материал находился на станке.[10]
Работа портного начиналась на следующей стадии: из приобретённого или изготовленного полотна кроили и сшивали вещь. Домашняя хозяйка могла соединять несколько занятий, но технологически они оставались разными. «Домострой» предписывал самой кроить рубахи либо наблюдать за раскроем, а затем собирать остатки. В этом наставлении важна уже не подготовка волокна, а бережное обращение с готовой тканью.[7]
Суровое полотно и беление
Только что вытканная ткань не обязательно была белой. Французская статья Blanchisserie des toiles описывала её исходный цвет как желтоватый, серый или грязноватый, а словом écrue обозначался материал, не прошедший беление. Серый холст и белое рубашечное полотно могли различаться стадией отделки, а не принадлежностью к совершенно разным растениям.[6][1]
Крупную белильню располагали у реки и лугов. «Энциклопедия» выделяла в ней несколько рабочих помещений: мельницу, помещение для обработки щёлоком, место для дополнительного протирания, молочное отделение и помещение для складывания либо хранения ткани. В качестве примера названы белильни близ Санлиса на реке Нонетт. Это описание одного французского комплекса середины XVIII века; оно не задаёт обязательное устройство всех европейских или русских белилен.[6]
Сначала с полотна удаляли ткацкую отделку. Во фламандском способе, описанном автором, ткань оставляли в чистой воде на восемь–десять дней, затем промывали, растягивали и сушили. В другом варианте использовали мельницу с гладкими молотами. Уже начальная стадия могла отличаться: одно предприятие располагало механическим устройством, другое заменяло его продолжительным замачиванием и поливом.[6]
Для обработки готовили щёлочные растворы из нескольких видов золы. Её измельчали, просеивали, вымачивали и давали жидкости отстояться. Остаток солей извлекали горячей водой, перемешивая массу деревянными лопатами. Подготовленный раствор направляли к котлам и чанам. Под тканью в чане находился настил, а жидкость после прохождения через полотно могла возвращаться в котёл для повторного нагревания и пролива.[6]
Затем ткань раскладывали на лугу, закрепляя по краям петлями и деревянными колышками. Каналы позволяли брать воду рядом с полотном и равномерно его поливать. После просушки или промывки материал вновь отправляли на обработку. Чередование горячих и более тёплых растворов, сушки и увлажнения составляло длительную последовательность; автор не устанавливал одинакового окончательного числа циклов для всех тканей.[6]
В описанной французской белильне применяли и погружение в снятое молоко. Влажные полотна выдерживали в деревянных чанах, затем промывали и переносили к работницам, которые дополнительно намыливали кромки. Края могли белиться слабее середины, поэтому их обрабатывали отдельно. Беление большого куска включало не только общий химический состав ванны, но и ручное устранение различий по его ширине.[6]
Источник допускал изменение рецепта и порядка работ. Одни ткани приобретали нужную белизну быстрее, другие оставались полубелыми; мастер наблюдал, продолжает ли светлеть материал, и подбирал обработку. Это объясняет существование нескольких степеней беления. «Белое полотно» не означало, что любой ткач мог получить одинаковый оттенок простым однократным мытьём.[6]
После беления ткань могли слегка подсинивать, сушить натянутой и обрабатывать крахмальным составом. Французское описание называло для подсинивания индиго и берлинскую лазурь, подчёркивая необходимость ровного распределения. Дозировка и отжим влияли на вид полотна; слишком неравномерная обработка могла оставить различия в цвете. Это уже отделка товарной ткани, которую следует отличать от её волокнистого состава.[6]
Отделка и проверка качества
После обработки растворами, промывки и сушки на ткани оставались складки. В помещении для складывания ткань пропускали через валики, наматывали, укладывали и прессовали. Работа с валиками помогала расправить нити, нарушенные предыдущими операциями, и убрать основные заломы. Затем подготовленные куски могли заворачивать в бумагу и отдавать владельцу либо покупателю.[6]
Отделка улучшала товарный вид, но не всегда делала нить тоньше. «Энциклопедия» критиковала усиленное отбивание полотна деревянными молотками на гладком камне: оно временно расплющивало нити и создавало впечатление более тонкой ткани, которое исчезало после мытья. Автор считал такую обработку вредной и обманной. Каландрование он оценивал мягче, но также отмечал, что видимая тонкость после первой стирки могла измениться.[6]
Поэтому продавец предлагал покупателю не только продукт ткачества. Белизна, гладкость, блеск и жёсткость могли зависеть от заключительной отделки. Для исторической оценки сохранившегося образца эти признаки имеют разную силу: установленное волокно сообщает о сырье, переплетение — о строении ткани, следы отделки — об обработке. Красивый вид нового куска сам по себе не свидетельствовал о его долговечности.[6][3]
В описании посещения мануфактуры Тамеса эта проблема видна непосредственно. Бергхольц сообщал, что московское тонкое полотно хорошо выглядело и приближалось к голландскому, однако передавал сомнения местных жителей в его прочности. Наблюдение внешнего вида и чужая оценка службы ткани здесь различаются. Источник не содержит испытания всех партий, поэтому из него нельзя вывести общий вывод о непрочности любого русского полотна.[3]
Голландское полотно и торговые названия
В европейской торговле название «голландское полотно» связывалось с дорогой тонкой тканью. Статья Toile сообщала, что сорта Hollande и demi-Hollande обычно употреблялись для мужских и женских рубах. Особенно ценили плотное, ровное и тонкое льняное полотно из Фрисландии. Таким образом, тонкость бельевого материала не предполагала редкого или рыхлого переплетения: источник отдельно отмечал его плотность и прочность.[1]
Крупным центром торговли и отделки выступал Харлем. По описанию «Энциклопедии», туда отправляли суровую ткань из мест её выработки, чтобы весной придать ей высокую белизну. Изготовление и беление могли происходить в разных пунктах. Покупатель получал законченный товар под известным названием, тогда как его производственный путь включал несколько мест и участников.[1]
Торговое имя не всегда совпадало с географией ткачества. Тот же источник называл ткани, производившиеся около Гента и Кортрейка, но именовавшиеся голландскими, а также «полуголландские» полотна из Пикардии. Это свидетельствует об употреблении названия для узнаваемого сорта или товарной группы. В конкретной описи слово «голландское» может сообщать о репутации ткани, но место изготовления требует отдельной проверки.[1]
Ещё более существенное различие касается сырья. Через Амстердам и Роттердам в Испанию поступали белые индийские хлопчатобумажные ткани, называвшиеся там hollandillos. Нидерландский торговый маршрут не делал их льняными. Рядом «Энциклопедия» упоминает голландский canefas — грубую неотбелённую конопляную ткань для парусов. Поэтому похожие географические и торговые обозначения могли относиться к материалам совершенно разного состава и назначения.[1]
Длина куска и ширина также входили в характеристику товара. Французское описание приводило обычные размеры голландских полотен в местных торговых мерах, включая парижский локоть. Сравнивать такие числа с русскими аршинами следует лишь после установления конкретной меры и того, о какой величине идёт речь. Название единицы, ширина и длина куска должны сохраняться раздельно: одно число не заменяет полной характеристики ткани.[1][3]
Бельё и одежда
Тонкое белое полотно имело ясное применение в рубахах. «Энциклопедия» прямо связывает лучшие голландские сорта с мужским и женским бельём. У Даля полотняная рубаха также противопоставляется более грубой холщовой, хотя в других контекстах эти названия могли сближаться. Различие касается качества и словоупотребления конкретного источника; оно не означает, что любой человек соответствующей эпохи носил исключительно тонкий лён.[1][2]
Для внешнего вида одежды были существенны и отделка, и раскрой. Беление и подсинивание определяли оттенок готовой ткани, крахмальная обработка меняла её вид, а портной превращал кусок в рубаху или другую вещь. Гладкость нового полотна не равнялась неизменному виду после носки и стирок. При сравнении исторического изображения с сохранившейся одеждой нужно учитывать, что ткань могла быть показана или сохранена на разных стадиях службы.[6][7]
Полотно использовали и за пределами нательного белья. В 1722 году в ассортименте Тамеса отмечены тонкие канифасы для камзолов, а «Домострой» перечисляет окрашивание подходящих домашних тканей для летников, кафтанов, сарафанов, терликов и покрышек шуб. Перечень соединяет разные материалы и назначения. Он не позволяет объявить каждый названный кафтан льняным: прежде всего он показывает, что домашний запас ткани предназначался для нескольких видов одежды.[3][7]
Различалось и бельё домашнего обихода. Полотна, скатерти, салфетки, простыни, полотенца и другие небольшие вещи не требовали одной и той же ткани. На московской мануфактуре производили как узкие, так и необычно широкие простыни, тонкий и толстый тик, цветные носовые платки. В одном предприятии сходились повседневный спрос, более дорогие изделия и казённые заказы; название «полотняная фабрика» не описывало её продукцию как один неизменный сорт.[3]
Домашнее производство в России XVI века
«Домострой» представляет изготовление ткани как часть хорошо устроенного дома. В главе 31 хозяйке предписывалось обеспечивать домашний обиход полотном, холстами и другими изделиями, а излишки продавать, приобретая на вырученные средства необходимое. Текст описывает нормативный образ состоятельного хозяйства и распределение обязанностей, а не статистику всех русских семей. Тем не менее связь домашнего труда, одежды и рынка в нём выражена прямо.[7]
Наставление не ограничивается самим ткачеством. Хозяйка должна была следить за раскроем рубах, хранить остатки и сортировать мелкие обрезки, большие куски, новые и ветхие материалы. Небольшие части складывали в мешочки, остальные сворачивали и связывали. Такой запас позволял ремонтировать вещи и избегать покупки подходящего обрезка на торгу, где нужный материал мог оказаться дороже или вовсе отсутствовать.[7]
В главе 30 хозяйке советовали знать расход мыла и золы при мытье рубах и хорошей одежды, следить за результатом стирки, выпаривания и сушки. Мытьё одежды предлагалось сочетать с приготовлением хлеба, чтобы экономить топливо. В этом описании ткань входит в длительный хозяйственный оборот: её изготовляют, превращают в вещь, моют, чинят и используют остатки.[11]
Домашняя бережливость не означала полного отсутствия товарного обмена. Продажа излишков и покупка недостающего были предусмотрены самим наставлением. Поэтому противопоставление «своего деревенского холста» и «покупного городского полотна» не исчерпывает описанную систему. Изготовленное в доме могло поступить на рынок, а приобретённый кусок — войти в домашний запас и раскрой.[7]
Полотняные мануфактуры при Петре I
Историк Михаил Богословский в работе 1904 года подчёркивал развитость полотняного производства до Петра. Он связывал его с выращиванием льна и конопли и распространённостью домашнего ткачества. В начале XVIII века государство стремилось расширять вывоз и контролировать качество изделий. При этом требования к товару затрагивали уже существовавшие хозяйства и их оборудование, а не только новые крупные предприятия.[3]
Одним из предметов регулирования была ширина полотна. Богословский сообщал о предписании делать ткани шириной в 1¼ и 1½ аршина и об особом надзоре за широкими полотнами и пеньковым делом. Он объяснял трудности домашнего производства тем, что более широкий станок не помещался в привычной крестьянской избе. Это объяснение принадлежит историку; в его изложении техническое требование оказывалось связано с устройством жилища и возможностями мелкого производителя.[3]
Среди крупных предприятий петровского времени Богословский называл фабрику Андрея Турки, Цымбальщикова и товарищей, основанную в 1711 году, московское предприятие Тамеса и его же производство в товариществе с Затрапезным в Ярославле. Эти сведения показывают несколько центров и форм организации. Их нельзя превращать в утверждение, будто одно из перечисленных предприятий впервые познакомило Россию с льняной тканью.[3]
Для московского производства особенно подробно описан визит Фридриха Вильгельма Бергхольца, состоявшего при герцоге Голштинском. Его дневниковую запись за 13 февраля 1722 года Богословский приводит в своей работе. Посетители сначала осмотрели небольшую мастерскую за домом Тамеса, где имелось необходимое для беления, затем отправились на большую фабрику в городе. Таким образом, в рассказе различаются два производственных помещения, а не один станок при доме торговца.[3]
Большая фабрика, по приведённому описанию, занимала каменный дом Лопухина и имела 150 ткацких станков. За ними работали преимущественно русские. Иностранных мастеров первоначально приглашали из Голландии; хозяин рассчитывал, что обученные местные работники смогут их заменить. Запись фиксирует состояние предприятия и ожидания владельца в момент визита. Она не устанавливает, когда именно иностранные специалисты были полностью заменены.[3]
Предприятие выпускало грубое и тонкое полотно и включал ткани для столового и постельного обихода. Торговая сторона предприятия тоже была видна: Тамес показывал запас ещё не проданного товара, имел лавки, отправлял изделия за море и поставлял их казне. Производство, склад и продажа составляли разные части одного дела. Наличие большого запаса в магазине не тождественно уже выданному военному обмундированию.[3]
Посетители осмотрели и отдельную прядильню, работавшую для фабрики. Среди её работниц были женщины, направленные туда в наказание на разные сроки, в том числе продолжительные. Богословский также отмечал использование принудительного труда на полотняных и парусных предприятиях. Красивый вид изготовленных тканей и организованность мастерской не отменяли этих условий производства.[3]
После смерти Петра контроль качества продолжался. Богословский приводит требование регламента Мануфактур-коллегии, государственного ведомства промышленности, за 1733 год ежегодно присылать запечатанные образцы фабричных изделий; для полотняного предприятия назначались образцы в один и полтора аршина. Это распоряжение относится уже к последующему царствованию. Оно свидетельствует о проверке продукции по образцам, но его нельзя датировать временем самого Петра.[3]
Полотно в военном и морском снабжении
В военном костюме петровского времени ткань для белья составляла отдельную часть снабжения. Полотно и холст могли учитываться рядом с сукном, обувью и готовыми предметами. В документе важно различать число вещей и длину отпускаемой ткани: запись об аршинах рубашечного холста сама по себе не перечисляет уже сшитые рубахи.[12]
Норма матросской одежды, установленная указом декабря 1710 года и отражённая в справке 1711 года, предусматривала с 1 апреля 1711 года бострог — короткую матросскую куртку — со штанами из парусного полотна и второй комплект из серого сукна. В справке полотняный комплект назван канифасным. Рубахи и порты, то есть бельевые штаны, перечислялись дополнительно. Поэтому в этой норме нельзя смешивать плотную ткань верхнего рабочего комплекта с материалом всех нательных вещей.[8]
В ведомости приготовления мундира к 1723 году для морских и адмиралтейских служителей фигурируют 12 аршин рубашечного и 8 аршин порточного холста. Документ назначает потребность в ткани для разных частей белья; он не устанавливает, что два вида холста имели одинаковую толщину или происхождение. Как ведомость того, что надлежало приготовить, он также не доказывает своевременной выдачи всего перечисленного каждому служащему.[12]
Такие записи связывают полотняное производство с одеждой моряков, но сохраняют различие отраслей. Парусная ткань могла применяться в рабочей одежде, однако не всякий материал из льна или пеньки предназначался для парусов. Во французском описании XVIII века парусная ткань характеризуется как грубая неотбелённая конопляная, в том числе производившаяся в Бретани. Русская норма матросского костюма имеет собственные название и дату; переносить на неё все свойства французского сорта без проверки нельзя.[1][8]
Пропитанная ткань и защита от воды
Один из способов изменить назначение полотна состоял в пропитке. Статья Toile cirée в «Энциклопедии» описывала ткань, покрытую составом на основе воска или смолы с другими добавками для сопротивления воде. Для этого обычно брали грубое сероватое льняное либо очёсовое полотно, в том числе из Нормандии. Пропитка создавала новый товарный вид уже вытканного материала.[1]
В источнике названы разные цвета пропитанной ткани: чёрный, зелёный, красный, жёлтый и другие. Перечень применений включал покрытия палаток и армейских повозок, походную верхнюю одежду, гетры, чехлы для шляп и упаковку товаров, боявшихся намокания. Следовательно, полотно могло работать и как основа защитного покрытия. Это не свидетельство о современных синтетических покрытиях и не основание называть любую старую парусину водонепроницаемой.[1]
Беление и пропитка решали разные задачи. Для рубахи требовался соответствующий бельевой сорт; для покрытия повозки или чехла выбирали материал и отделку по другому назначению. Само присутствие полотна в армейском хозяйстве не делает его мундирной тканью. В историческом документе контекст употребления — одежда, палатка, парус, упаковка — важен наряду с названием сырья.[1][12]
Исторические описания и сохранившиеся изображения
Гравюра «Белильщик» из серии Яна и Каспара Лёйкен 1694 года показывает работу у разложенного полотна. Музейный экземпляр хранится в Рейксмюсеуме под номером RP-P-OB-44.524. Это изображение ремесла в Нидерландах конца XVII века; оно помогает представить обработку ткани на открытом воздухе. Оно не является видом русской мануфактуры Тамеса и не изображает весь процесс производства от посева до пошива рубахи.[13]
«Энциклопедия» середины XVIII века даёт гораздо более подробное словесное описание отдельных операций. «Домострой» рассматривает ткань со стороны домашнего порядка, а рассказ о Тамесе — со стороны конкретного предприятия. Военные ведомости перечисляют назначенные материалы и вещи. Эти свидетельства отвечают на разные вопросы: технический рецепт не показывает частоту его применения в каждом доме, а ведомость потребности не равняется отчёту о выполнении.[6][7][3][12]
Для определения ткани существенна совокупность признаков: волокно, переплетение, качество нити, ширина и отделка. Торговое название и назначение предмета дополняют их. Различение этих признаков позволяет читать опись одежды без подмены: «полотно» не всегда устанавливает лён, «голландское» не всегда устанавливает место ткачества, а белизна не устанавливает исходный цвет сырья.[1][6][2]
Примечания
- ↑ 1,00 1,01 1,02 1,03 1,04 1,05 1,06 1,07 1,08 1,09 1,10 1,11 1,12 1,13 1,14 1,15 Toile // Encyclopédie, ou Dictionnaire raisonné des sciences, des arts et des métiers. T. XVI. 1765. P. 370–381. Здесь использованы определение полотна, сведения о голландских тканях и статьи о белом, суровом, пропитанном и парусном полотне.
- ↑ 2,0 2,1 2,2 2,3 2,4 Даль В. И. Полотно // Толковый словарь живого великорусского языка. 2-е изд. Т. III. СПб.; М., 1882. С. 272.
- ↑ 3,00 3,01 3,02 3,03 3,04 3,05 3,06 3,07 3,08 3,09 3,10 3,11 3,12 3,13 3,14 3,15 3,16 3,17 Богословский М. М. Фабрично-заводская промышленность при Петре Великом. 1904. Сведения о полотняном производстве и приведённая автором дневниковая запись Бергхольца за 13 февраля 1722 года.
- ↑ 4,0 4,1 4,2 4,3 4,4 4,5 4,6 4,7 4,8 Lin // Encyclopédie. T. IX. Paris, 1765. P. 547–553. О выращивании, уборке и обработке льна.
- ↑ 5,0 5,1 5,2 5,3 5,4 5,5 5,6 5,7 Chanvre // Encyclopédie. T. III. Paris, 1753. P. 147–157. Разделы о качестве, подготовке, чесании и хранении пеньки.
- ↑ 6,00 6,01 6,02 6,03 6,04 6,05 6,06 6,07 6,08 6,09 6,10 6,11 6,12 6,13 6,14 6,15 Blanchisserie des toiles // Encyclopédie. T. II. Paris, 1751. P. 275–278. О белении и заключительной отделке полотна.
- ↑ 7,0 7,1 7,2 7,3 7,4 7,5 7,6 7,7 Домострой. Глава 31 // Домострой. По рукописям Императорской Публичной библиотеки / под ред. В. Яковлева. СПб.: Издание Д. Е. Кожанчикова, 1867. С. 80–81.
- ↑ 8,0 8,1 8,2 Справка об обмундировании нижних чинов флота, 1711 года; Указ об одежде матросам, 1710 года декабрь // Материалы для истории русского флота. Ч. 3. СПб.: Типография Морского министерства, 1866. С. 404, документы 34–35.
- ↑ 9,0 9,1 Ганешин С. Полотно // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. Т. XXIV. СПб., 1898. С. 365.
- ↑ Жокур Л. де. Tisserand // Encyclopédie. T. XVI. 1765. P. 353.
- ↑ Домострой. Глава 30 // Домострой. По рукописям Императорской Публичной библиотеки / под ред. В. Яковлева. СПб.: Издание Д. Е. Кожанчикова, 1867. С. 77–80.
- ↑ 12,0 12,1 12,2 12,3 Ведомость сколько надлежит приготовить к 1723 году на морских корабельных и галерных и на адмиралтейских служителей мундира // Материалы для истории русского флота. Ч. 3. СПб., 1866. С. 407–408, документ 45.
- ↑ Bleker (De Bleeker). Ян и Каспар Лёйкен. Серия Het Menselyk Bedryf, 1694. Рейксмюсеум, RP-P-OB-44.524. Музейная карточка гравюры.