Мангазея
Город на реке Таз. Отдельное место от Новой Мангазеи на Турухане.
- Тип
- Исторический город и археологическое городище
- Период
- XVII век; позднейшая история городища
- Регион
- Россия, Ямало-Ненецкий автономный округ
Карта составлена по материалам статей энциклопедии „История. Главное“. Базовый картографический слой — OpenStreetMap.
Мангазея — русский город XVII века на реке Таз, основанный в 1601 году как административный и торговый центр северной части Сибири. Его история связана с пушным промыслом, сбором ясака и перевозками по Мангазейскому морскому ходу. Археологические исследования показали, что здесь существовало постоянное население с семейным хозяйством и разнообразными ремёслами.[1]
Название Мангазеи обозначало также обширную область за Уралом; поэтому упоминание «мангазейских» людей или промыслов не всегда относится к самому городу. Его известность выросла из торговли ценными мехами. Однако богатство края, доходы казны и достаток отдельного жителя — разные величины. Образ «златокипящей» Мангазеи передаёт привлекательность пушной торговли, но сам по себе не описывает условия жизни всего населения.[2]
Поморское направление торговли и морских промыслов рассматривается также в обзорной статье Поморы.
Место и название
Городище находится на правом берегу Таза у впадения небольшого притока Мангазейки, известного в документах как Осетровка. Точка на карте обозначает современную привязку памятника. Её нельзя использовать как точные координаты воеводского двора, пристани или отдельной башни: для этого требуются планы раскопок и геодезические материалы. Историческую Мангазею на Тазе следует отличать от Новой Мангазеи на Турухане, с которой связана последующая история центра уезда.[3]
Происхождение названия остаётся предметом историко-лингвистического объяснения. П. Н. Буцинский связывал его с названием местной группы населения и обсуждал предшествующую гипотезу Г. Ф. Миллера о роде Мокасе. Эти построения основаны на передаче местных имён русскими писцами. Буцинский отвергал популярное сближение с «магазином». Его рассуждения важны для истории изучения топонима, но не дают оснований представлять одну восстановленную форму как бесспорно установленное самоназвание всех жителей региона.[2]
Основание и первые государственные экспедиции
Основанию города предшествовала экспедиция Мирона Шаховского и Данилы Хрипунова, отправленная в 1600 году. Сохранившийся наказ следующим воеводам, Василию Мосальскому и Савлуку Пушкину, начинается известием о нападении на первый отряд. Документ передаёт неполные сведения о его судьбе: Шаховской назван раненым, положение Хрипунова остаётся неизвестным. Поэтому этот текст нельзя читать как последовательный рассказ очевидца о каждом этапе основания города.[4]
Наказ 1601 года предписывал выяснить, построен ли уже острог на Тазе, принять укрепление, припасы и казну, если прежние начальники достигли цели, и наладить дальнейшее управление. Для похода готовили суда, якоря, парусину и канаты; в проводники требовались люди, знавшие путь и умевшие переводить. Плавание рассчитывали завершить до заморозков. Создание города было, таким образом, не единичным прибытием землепроходца, а серией военных, транспортных и административных действий. Важную роль в ней играли местные проводники и сведения, накопленные торговыми людьми. Наказ одновременно свидетельствует о продвижении государственной власти и о сопротивлении этому продвижению.[4]
Воеводское управление, ясак и торговля
Наказ Фёдору Булгакову и Никифору Ельчанинову от 25 января 1603 года показывает задачи уже действующего центра. Новое начальство должно было принять острожные ключи, вооружение, припасы и приходно-расходные книги, проверить счета предшественников и отправить собранную казну. Ясак — дань с местного населения — учитывался наряду с пошлинами, взимавшимися с торговых людей. Эти поступления имели разное происхождение; их объединение под общим названием «торговля пушниной» скрыло бы устройство государственной системы.[5]
Документ требовал защищать местных жителей от грабежа и незаконных поборов, разбирать жалобы, поддерживать выгодный казне обмен. Одновременно он предусматривал заложников, военные посылки против неплательщиков и захват женщин и детей в плен. Так сочетались обещания покровительства и принуждение. Торговлю предписывали сосредоточить в гостином дворе, а товары нарушителей конфисковывать. После уплаты десятинной пошлины купцу следовало выдавать проезжую грамоту, чтобы её не взыскали повторно в другом городе. Эти предписания раскрывают намерения администрации; степень их исполнения в каждом случае устанавливается по жалобам, следственным делам и счетам.[5]
Приём нового начальства по наказу 1603 года
Наказ позволяет восстановить предусмотренный порядок вступления воевод в должность. После приёмки казны в съезжую избу следовало созвать служилых, постоянных жителей и приезжих торговцев. Им объявляли царское обещание защиты и предлагали подать челобитные о действиях прежних начальников. Жалобы на насилие, незаконные взыскания и посулы — вознаграждения должностным лицам — должны были стать предметом судебного разбора. Затем отдельно приглашали местных князьков и представителей ясачных общин. Для этого приёма начальникам предписывалось надеть цветное платье. Завершить встречу надлежало угощением и отпуском приглашённых по домам.[5]
Это документальная реконструкция церемонии, которую требовала Москва. В ней известны место, последовательность приёмов и содержание объявлений; отдельный отчёт о проведении именно такой встречи в наказе отсутствует. Значение церемонии было вполне практическим: смена начальства открывала возможность заявить претензии к прежнему управлению. Для коренных жителей объявление включало обещание проверить непосильный ясак и облегчить его, а при подтверждённой бедности не взыскивать. Эти положения соседствовали с предписаниями брать заложников и принуждать неплательщиков к подчинению, рассмотренными выше.[5]
Съезжая изба связывала городской суд с управлением обширной территорией. Воеводы должны были писать в Тобольск о людях, припасах и необходимых распоряжениях, отправлять туда описи принятого имущества. Жалованное слово местным жителям соединялось с требованием искать новые доходные места и увеличивать поступления так, чтобы они оставались устойчивыми. Внутри служилой среды наказ запрещал грабёж, насилие над торговцами и местным населением, а также игру в зернь. Содержание документа показывает, какие злоупотребления правительство считало достаточно существенными, чтобы оговорить их при смене администрации.[5]
Крепость по описи 1625–1626 годов
Росписной список 1625–1626 годов описывает деревянное рубленое укрепление с пятью башнями над Тазом. Спасская башня была проезжей и имела наружные и внутренние ворота; остальные обозначены как угловые. Писец последовательно перечислял стены между башнями, число венцов, размеры и размещённые пищали. Такое описание позволяет восстановить порядок элементов крепости, хотя не заменяет масштабного археологического плана.[6]
| Башня | Признак в документе |
|---|---|
| Спасская | Проезжая; двое ворот |
| Успенская | Угловая, со стороны Осетровки |
| Ратиловская | Угловая; следующая после Успенской в описании стен |
| Давыдовская | Угловая, со стороны Таза |
| Зубцовская | Угловая, также со стороны Таза |
Общая протяжённость укрепления указана в 131 печатную сажень. Список сообщает, что город цел. Это характеристика укреплений на момент составления документа, а не свидетельство отсутствия пожаров за всю историю поселения. Сведения описи также нельзя превращать в подсчёт всех посадских домов: её опубликованный здесь фрагмент посвящён прежде всего оборонительной ограде и вооружению.[6]
Стены, башни и вооружение
Спасская башня образовывала главный проход через укрепление. По описи, её брусчатые ворота имели высоту и ширину по печатной сажени. Наружная и внутренняя пары ворот разделяли въезд и пространство внутри крепости. До обламов — выступавшей верхней части оборонительного сооружения — писец насчитал 45 венцов и указал четыре сажени высоты; выше находились ещё 13 венцов до кровли. В записи совмещены плотницкий счёт брёвен и измерение готовой постройки: венцы не следует пересчитывать в высоту по одному условному диаметру ствола.[6]
Последовательность стен документирует замкнутую ограду. Между Спасской и Успенской башнями находилось 11 городен, между Успенской и Ратиловской — 22, далее до Давыдовской — 17, до Зубцовской — 18, а до Спасской — ещё пять. Городни представляли отдельные срубные звенья стены. В описи приведены и длины промежутков: соответственно 16 саженей, 30 саженей два аршина, 27 саженей, 28 саженей один аршин и семь саженей. Их сумма не является указанным в том же документе полным обходом крепости: в последовательное описание входят также сами башни.[6]
На верхних боях башен перечислены девять затинных пищалей: три на Спасской, по одной на Успенской и Ратиловской, по две на Давыдовской и Зубцовской. Ядра указаны весом в восемь, двенадцать и шестнадцать золотников. Это сведения о распределении оружия по конкретным позициям; они не дают основания приписывать каждому орудию позднейшее стандартное наименование по калибру. Небольшое число пищалей сочеталось с постоянной вооружённой охраной и рубленой оградой.[6]
Посад и пределы восстановления городского плана
Кремль и посад составляли разные части Мангазеи. Археологи локализовали укрепление и церковные здания; более мелкие постройки распознаются труднее. В исследовании 2008 года Г. П. Визгалов и С. Г. Пархимович описали ряд построек вдоль обрыва Таза и несколько рядов, ориентированных параллельно Осетровке. Они пересмотрели прежнее деление всей застройки на шесть последовательных этапов: отдельные усадьбы могли перестраиваться в разное время. Предложенные ранее названия конкретных дворов и мастерских требуют самостоятельного подтверждения.[7]
По состоянию исследования, изложенному в этой монографии, следы сплошной оборонительной стены вокруг посада не были установлены. Не удалось уверенно найти и общее городское кладбище: отдельные погребения у храмов не решали этот вопрос. Для зимней стоянки кочей авторы рассматривали не только тесное устье Осетровки, но и старицу Панчи; второе место предложено как гипотеза. Поэтому исторический план города должен различать исследованные сооружения, предположительные атрибуции и ещё не найденные объекты.[7]
Постоянные жители и приезжие
Население Мангазеи складывалось из нескольких групп с различными обязанностями. Авторы второго тома монографии «Мангазея» выделяли служилых людей, оброчных людей и ружников, которых содержали за определённую службу. Посадские жители занимались торговлей и ремёслами. Стрелец мог иметь хозяйство, участвовать в промыслах и владеть долей в судне. Поэтому деление на «военных» и «торговцев» не всегда разделяет совершенно разные круги людей.[8]
Размер гарнизона не равен численности города. В монографии приводится штат из 50 стрельцов для 1625–1629 годов и 65 человек в 1669–1672 годах. Семьи, работники, приезжие промышленники и другие жители в эти числа не входят. Столь же осторожного обращения требует список переселявшихся в Туруханское зимовье: он полезен для изучения семей и домохозяйств, но даёт сведения о конкретном движении населения. Авторы пересчитывали обозначенных в нём мужчин в общую численность по условному среднему размеру семьи. Полученный результат является оценкой исследователей, а не прямой переписью всех жителей Мангазеи. Постоянный посад и сезонный приток людей нужно рассматривать раздельно.[8]
Городская община и выборные службы
Торговые и промышленные люди участвовали в устройстве города не только как плательщики пошлин. Из их среды выбирали людей для казённых служб; на них возлагались строительные работы и денежные сборы. Масштаб этих обязанностей особенно хорошо виден в челобитной 1644 года, опубликованной П. Н. Буцинским. Её составители вспоминали, что прежде выбиралось тридцать служителей и более, а исполнение одной службы обходилось человеку в сорок–пятьдесят рублей в год, дальней — до восьмидесяти. Эти суммы передают оценку самих просителей, обосновывавших необходимость облегчения повинностей.[9]
Выборность здесь не означала свободы принять или отвергнуть саму обязанность. Власть требовала предоставить целовальников — присягавших исполнителей поручений — для отправки в ясачные зимовья. Службы могли продолжаться год, два или три; расходы и отсутствие на промысле ложились на выбранного человека. При большом притоке приезжих повинность распределялась между многими, а с сокращением торгового движения становилась тяжелее для оставшихся. Община отвечала коллективной челобитной, связывая отсутствие людей с невозможностью прежнего исполнения службы.[9]
В той же жалобе различены рядовые промышленники и приказчики состоятельных купцов гостиной сотни. По словам просителей, последние вели крупные операции, но пользовались московскими жалованными грамотами, освобождавшими их от служб. Челобитчики тем самым ставили вопрос о неравномерном распределении городских обязанностей. За образом единого торгового населения стояли группы с различным капиталом, правовым положением и возможностью защищать свои интересы.[9]
Религиозным и общественным центром посада стала Успенская церковь, построенная на средства торговых и промышленных людей. Е. В. Вершинин связывает завершение её строительства с 1626 годом, освящение — с 31 августа 1628 года; среди жертвователей назван ярославский торговец Аникей Скрипин. Тёплый храм дополнил холодную Троицкую церковь в кремле. При Успенском храме проходили мирские сходки, на которых обсуждались и светские дела.[10]
Городские сборы, торговая казна и повседневные занятия
Казённые поступления позволяют увидеть занятия, которые редко попадают в повествования о первопроходцах. В приходных книгах учитывались бани, рыбные ловли, изготовление напитков, услуги писцов, судебные дела и использование государственных судов. Буцинский свёл эти записи в таблицу за 1626 и 1627 годы. В ней объединены Мангазея и Туруханское зимовье; это не отдельный бюджет городского посада. Исследователь передал суммы в округлённых рублях, поэтому воспроизводимые величины сохраняют точность его публикации.[11]
| Статья поступления | 1626 год, руб. | 1627 год, руб. |
|---|---|---|
| Откуп двух бань | 30 | 31 |
| Игры в зернь, карты и другие игры на заклад | 64 | 68 |
| Квас и сусло | 19 | 21 |
| Площадное письмо | 5 | 11 |
| Судные пошлины | 91 | 192 |
| Таможенные пошлины | 490 | 646 |
| Откуп рыбных ловель | 27 | 53 |
| Пользование государственными судами | 20 | 21 |
Откуп означал платёж за право вести соответствующее доходное дело. Поступление от бань поэтому нельзя приравнивать к общей сумме, заплаченной всеми посетителями. Точно так же сбор за пользование государственными судами отражал один вид казённых доходов, а не полную стоимость городских перевозок. Площадное письмо — составление документов за плату — показывает, что рядом с приказным делопроизводством существовал спрос на услуги писца со стороны населения. В торговом центре письменное оформление сопровождало хозяйственные отношения и обращение к власти.[11]
Записи об играх дополняют археологические находки игровых предметов. В приведённом счёте доход от зерни и карт отделён от пошлин по судебным делам, связанным с зернью: для последних Буцинский указал ещё 28 и 43 рубля соответственно. Одновременно наказ 1603 года запрещал играть в зернь служилым людям. Эти свидетельства относятся к разным годам и правовым обстоятельствам. Они показывают сочетание ограничения поведения определённой группы с налогообложением занятия, существовавшего в городской среде.[11][5]
В полном перечне денежных доходов Буцинский привёл итог 787 рублей за 1626 год и 1114 рублей за 1627-й. Таблица выше содержит только выбранные статьи и не предназначена для получения этих итогов сложением. Денежное жалованье служилым людям, ружникам и оброчникам составляло основную постоянную расходную статью. Часть излишка оставалась в местной казне на будущие нужды. Денежный остаток, однако, не устранял зависимости города от завозной муки и соли: наличие денег и наличие необходимых запасов были разными условиями жизни.[11]
Постоянные и чрезвычайные платежи
Пошлины различались по основанию взыскания. Одни сопровождали проживание или проезд человека, другие зависели от числа соболиных шкурок либо от стоимости имущества. В источниках встречаются поголовное, сороковое и поживотное. Одно название могло обозначать платежи разного назначения: помимо регулярных сборов с приезжих существовали чрезвычайные сборы на земские расходы. Поэтому ставка, записанная для одного года и случая, не характеризует весь срок существования Мангазеи.[11]
В 1630 году, по приведённым Буцинским данным, поголовный сбор в Мангазее взяли с 436 человек по десять алтын; поступление составило около 131 рубля. Сороковой сбор того же размера, начисленный на 848 сороков соболей, дал около 254 рублей. Сорок здесь — счётная единица из сорока шкурок, а не число охотников. В 1634 году ставка этих сборов была иной; сохранившиеся объяснения связывали её с промысловыми результатами и земскими нуждами. Эти записи позволяют изучать порядок обложения, но число внесших конкретный платёж не равно всему населению города.[11]
От денежных платежей отличалась десятинная пушная пошлина. Часть добычи или товара поступала непосредственно в казну и затем получала денежную оценку. Буцинский сопоставлял местную и московскую оценку одной и той же партии: за 1628 год — около 15,4 тысячи рублей в Мангазее и 17,3 тысячи в Москве. Различие оценки не означало появления дополнительного количества мехов. Сравнение денежных рядов требует знать место оценки, состав партии и вид сбора.[12]
Казённая продажа напитков
В 1620 году тобольский воевода Иван Куракин предложил передать доходную продажу вина и мёда под непосредственный казённый контроль. Его сообщение в Москву содержало сведения о прежней торговле должностных лиц и расчёт ожидаемой выручки. Последовавшее распоряжение предписывало отправить подьячего Чаплина с двумястами вёдер вина и ста пудами мёда. В Мангазее ему полагались изба, амбар и выбранный из торговых либо промышленных людей целовальник.[11]
Порядок торговли был связан с календарём промыслов. Чаплин должен был сам находиться в Мангазее во время большого съезда людей, затем оставить продажу целовальнику и отправиться в Туруханское зимовье. Деньги записывались в особые книги и складывались в опечатанный ящик, а с открытием водного пути отправлялись в Тобольск. Поэтому эти поступления не входили в тот же местный счёт, по которому Буцинский составил таблицу городских денежных сборов. Если привезённых напитков не хватало, распоряжение предусматривало приготовление на месте из закупленного сырья.[11]
Инструкция запрещала отпускать питьё в долг. Торговцам и промышленникам разрешалось продавать его после уплаты десятины, ясачным людям — после внесения ясака; служилым людям продажу запрещали. Кабатчикам предписывалось не завышать установленную плату и не разбавлять напитки водой или квасом. Частную продажу предполагалось пресекать конфискацией и наказаниями. Казённая организация торговли, таким образом, включала не только извлечение дохода, но и контроль за последовательностью платежей и поведением исполнителей.[11]
Пристань, кочи и снабжение
Мангазейская книга поголовной пошлины 1629/30 года, исследованная Е. В. Вершининым, перечисляет 32 казённых и частных коча, прибывших в конце лета и осенью 1629 года. Это показывает продолжение движения судов после запрета северного прибрежного пути. В книге различены «сибирские» и «черезкаменные» кочи. Первые были связаны с судостроением Западной Сибири и перевозками по Иртышу и Оби; второе обозначение Вершинин объясняет приходом через Северный Урал.[13]
Запись о прибывшем судне отражает движение людей и груза через таможенный пункт. Она не означает, что все пассажиры навсегда поселились в городе. Пошлинные книги поэтому дополняют сведения о городском населении, но не заменяют их. В 1630-х годах поток частных торговых кочей резко сократился; Вершинин прослеживает это по последующему разбирательству недоборов пошлины. Морское сообщение, частная торговля и казённое снабжение менялись неодинаково. Подробная история путей выделена в статью «Мангазейский морской ход», а устройство основного транспортного судна — в статью «Коч».[13]
Судовое дерево в городских постройках
Пришедшие в негодность суда давали материал для построек. Визгалов и Пархимович заново исследовали сооружение № 13, связанное с прежним раскопом экспедиции ААНИИ. Они описали сруб из досок, детали киля в основании, усиление стен стойками и прочный пол. Широкий вход, обращённый к реке, позволял переносить крупные предметы. По их реконструкции, первоначально постройка служила амбаром, а позднее была приспособлена под летнюю поварню.[14]
Новая интерпретация отличается от ряда прежних представлений о расположении печи и этажности сооружения. Это пример того, как повторные раскопки уточняют назначение здания. Сам факт использования корабельного дерева связывает историю Мангазеи с северным судостроением, но отдельная доска или отрезок киля ещё не дают полного облика судна. Для реконструкции коча нужно учитывать вторичную обработку деталей и обстоятельства их находки. Тот же комплекс исследований выявил многочисленные серебряные монеты русской чеканки и нюрнбергский счётный жетон. Такие предметы характеризуют денежное обращение и движение вещей; место изготовления предмета не доказывает личного присутствия в городе купца из соответствующей страны.[14]
Питание и домашнее хозяйство
Исследования костей животных и растительных остатков дополняют документы о привозном продовольствии. В мангазейской коллекции представлены свиньи, крупный рогатый скот, северные олени, зайцы, птицы и рыба. Находки костей телят и взрослых животных позволили исследователям говорить о местном разведении коров, преимущественно для молока. Свиноводству способствовала возможность использовать животные корма и отходы. Оленина могла поступать как от диких, так и от домашних животных; по одним костям это соотношение установить нельзя.[15]
Наличие домашнего скота не делало Мангазею обычным земледельческим поселением. Долгая зима требовала стойлового содержания и запаса кормов, тогда как подходящих лугов поблизости было мало. В культурном слое обнаружены остатки привозных культурных растений и орехов лещины, а также местных съедобных растений. Вывод о хозяйстве строится на составе и контексте образцов, а не на превращении числа костей в количество съеденных туш. Органические остатки позволяют увидеть сочетание дальнего снабжения, местных промыслов и домашнего производства. После ухода людей растительные комплексы меняются: исчезают культурные растения и усиливаются признаки заболачивания.[15]
Одежда, ремёсла и досуг
Хорошая сохранность кожи дала возможность исследовать стороны жизни, которые редко подробно описываются в воеводских документах. Коллекция раскопок 2001–2007 годов включает обувь, рукавицы, ножны и детские игрушки. Серийность находок позволяет сравнивать формы и способы изготовления, а не судить о костюме всего населения по одной эффектной вещи. Авторы специальной монографии связали мангазейские изделия с северорусской традицией, известной, в частности, по материалам Новгорода.[16]
Часть кожаных предметов рассматривалась исследователями в связи со строительными обрядами. Здесь особенно важен контекст: вещь под основанием сооружения и такая же вещь в слое бытового мусора могут требовать разных объяснений. Набор изделий показывает присутствие семей, ремесленные навыки и привычки, которые переселенцы переносили на север Сибири. При этом общее сходство материальной культуры не устанавливает место рождения каждого владельца. Археологическая коллекция раскрывает устойчивые практики городской жизни, а персональные биографии требуют письменных свидетельств.[16]
С торговой жизнью соседствовал досуг. В Мангазее найдены шахматные фигуры и костяные кубики для игры в зернь; среди последних известны экземпляры со скрытыми полостями для ртути. Такие предметы позволяют говорить и об игре, и о приёмах обмана. П. А. Филин приводит их как свидетельство повседневности богатого промыслового центра. Однако находки не позволяют подсчитать долю игравших жителей или объявить всех приезжих участниками азартных развлечений. Экономическая привлекательность города объяснялась прежде всего ценными мехами, а не самостоятельным игровым промыслом.[17]
Конфликт воевод и свидетельства 1633 года
Противостояние Андрея Палицына и Григория Кокорева оставило документы, в которых борьба за власть пересекалась с вопросом о морском пути. В челобитной 1633 года Палицын обвинял Кокорева в намерении воспользоваться запрещённой дорогой к открытому океану. Он ссылался на сведения священников и моряков, называл возможных проводников и просил разыскать свидетелей. Автор представлял действия противника как нарушение государева указа, угрожавшее установленному порядку.[18]
Это пристрастное свидетельство участника конфликта. Оно ценно не тем, что автоматически доказывает все обвинения, а тем, что сохраняет имена, предполагаемые маршруты и способ ведения разбирательства. Из текста видна политическая значимость запрета: знание дороги и попытка выхода в море могли стать предметом извета на воеводу. Сведения о путешествиях внутри такого дела необходимо проверять отдельно от оценок, которыми заявитель сопровождал поступки противника. Нельзя переносить язык обвинения в современное изложение как уже вынесенный исторический приговор.[18]
В ответ на челобитную был разыскан священник Евстафий Арзамас. 23 июня 1633 года его допрашивали, а на следующий день он представил письменные показания. Священник сообщал, что мореход Табанка Кулпин рассказывал ему о предложении Кокорева идти к океану за плату и одежду. По словам Арзамаса, он отговорил Кулпина, и тот отправился на промысел. При этом о намерении другого названного человека, Матвея Кирилова, идти с воеводой свидетель прямо говорил, что такого сообщения не слышал.[19]
Сопоставление двух документов показывает границы подтверждения: показания поддерживают часть переданного Палицыным рассказа, но не весь набор утверждений. Более того, речь идёт о сообщении Кулпина священнику, а не о непосредственном наблюдении им самого плавания. Для истории Мангазеи важен и порядок проверки сведений: дело провинциального начальника рассматривалось в Москве, свидетеля допрашивали, затем закрепляли его слова письменно. Удалённость города не означала полного отсутствия административной связи с центральной властью.[19]
Пожар, голод и восстановительные повинности 1640-х годов
Пожар 1642 года повредил административное ядро Мангазеи. Современное исследование Вершинина относит к утраченным постройкам воеводский двор, съезжую избу, казённые амбары, тюрьму, сторожню, Троицкую церковь и часть укреплений. Буцинский датировал пожар 1643 годом; здесь принята датировка 1642 годом. Причина возгорания не установлена. Позднейшие версии о поджоге не следует включать в последовательность событий как доказанный эпизод.[10]
Из Москвы потребовали восстановить стены и необходимые казённые здания силами служилых, торговых и промышленных людей. Сохранившиеся ответы раскрывают городскую катастрофу через распределение труда. В челобитной служилые люди назвали общий состав в 94 человека, из которых 70 находились в посылках по зимовьям или сопровождали ясак, десять содержались в тюрьме, а для охраны казны оставалось четырнадцать. Это заявленный состав служилой группы в конкретном документе, включая отсутствующих; семьи и остальное население в такой счёт не входят.[9]
Просители связывали невозможность строительства с неполучением хлебного и соляного жалованья. Несколько лет недоставки припасов заставляли занимать на службу и на содержание домашних. Их жёны и дети оставались в городе, пока мужчины находились в разъездах. Долг позволял отложить последствия нехватки снабжения, но при отъезде торговцев исчезала и возможность занять. Поэтому просьба освободить от новых работ опиралась одновременно на нехватку работников, продовольствия и кредита.[9]
Сообщение воеводы о положении 1644 года описывало переход жителей в Туруханское зимовье и Енисейск. Особую тревогу вызывали семьи отсутствовавших стрельцов: женщины с детьми не могли просто повторить дальний переход, а зимняя доставка продовольствия в Мангазею была затруднена. Недостаток запасов мешал и отправке новых служебных посылок для сбора ясака. Таким образом, продовольственный кризис непосредственно нарушал работу учреждения, ради которого продолжали требовать восстановления города.[9]
Торговые и промышленные люди возражали против строительной повинности в собственной челобитной. Они сравнивали прежние съезды, когда приезжали сотни людей и возвращались многочисленные промысловые суда, с текущим положением: по их словам, собралось лишь около 150 торговцев и промышленников, а из Енисейска пришёл один дощаник. Это заинтересованное свидетельство о сокращении торгового движения, а не перепись жителей или точная годовая статистика всех прибытий. Его историческое значение — в связи между торговым потоком и возможностью содержать городской центр.[9]
Обязанности могли сохраняться даже после исчезновения прежнего источника дохода. Площадное письмо было отдано на откуп за 73 рубля, но писец ушёл; воевода пытался взыскать эту сумму с торговых и промышленных людей. Они просили снять взыскание, избавить их от строительных работ и от предоставления целовальников. Спор шёл не только о том, где жить, но и о том, на чьи средства должна действовать сохранявшаяся администрация.[9]
Восстановление растянулось на годы. Вершинин сопоставил распоряжения 1644, 1647 и 1649 годов; повторение требований свидетельствует о длительных затруднениях. В 1652 году жители всё ещё сообщали о невосстановленной Троицкой церкви и обветшавшем Успенском храме. Пожар не оборвал существование Мангазеи сразу: город продолжал выполнять часть функций, но его здания, людские ресурсы и хозяйственное значение уже не соответствовали прежним требованиям.[10]
Почему центр уезда переместился на Енисей
В 1619–1620 годах был закрыт морской путь через Ямал. Запрет изменил условия сообщения, однако после него Мангазея продолжала существовать десятилетиями. Среди последующих потрясений был пожар 1642 года. Сокращение пушных ресурсов в освоенных районах и продвижение промыслов на восток также ослабляли прежнее положение города. Эти обстоятельства действовали вместе с трудностями снабжения и изменением географии управления; представлять запрет как мгновенное прекращение всей жизни на Тазе неверно.[17]
Родион Михайлович Павлов принял Мангазею 28 октября 1662 года. Он добивался переноса центра уезда в Туруханск и, не дождавшись решения, переехал туда в 1668 году. Именно там 18 июня 1670 года Павлов передал дела Даниле Наумову, прибывшему енисейским путём. Вершинин и Визгалов показывают, что перемещение управления предшествовало окончательному оформлению переноса: к моменту передачи дел на Турухане уже находились воеводская канцелярия и архив.[20]
Счётный список последнего воеводы содержит сведения о казне, служащих, припасах и обычных расходах. Среди доходов отмечены платежи за баню, письменные услуги и промыслы. В нём же прослеживаются караваны, доставлявшие муку и соль из Тобольска, в том числе потери грузов. Это не картина внезапного исчезновения города: административная и хозяйственная работа продолжалась. Исследователи объясняют перенос неудобством положения Мангазеи для управления уездом, значительная часть которого находилась за Енисеем. Енисейский центр лучше соответствовал изменившимся связям. Позднюю историю города следует поэтому рассматривать как перемещение людей и функций, а не только как разрушение построек.[20]
Новая Мангазея и память о старом городе
В 1671–1672 годах Мангазея на Тазе утратила статус центра уезда. Новую Мангазею следует связывать с местом нынешнего Старотуруханска, а не механически отождествлять с любым современным населённым пунктом, носящим имя Туруханск. В интервью 2025 года Олег Кардаш подчёркивал сохранение на старом месте функции ясачного пункта. Поэтому прекращение городской администрации не означает, что всякое присутствие людей на городище оборвалось в один год.[21]
Особую линию памяти образовало почитание Василия Мангазейского. Рассказ о его гибели принадлежит прежде всего житийной традиции; подробности нельзя без проверки приравнивать к судебному делу. Визгалов и Кардаш отмечают спорные вопросы датировки, истории часовни и перемещения останков. В 2025 году исследователи обсуждали археологические работы, направленные на изучение этой часовни. Следы здания могут уточнить её устройство и строительные периоды, но сами по себе не разрешают все вопросы о биографии почитаемого человека. Религиозная память о месте пережила хозяйственный расцвет города и его административный перенос.[21]
Археологическое изучение
В 1946 году городище исследовал В. Н. Чернецов. Крупные раскопки экспедиции ААНИИ под руководством М. И. Белова с участием О. В. Овсянникова и В. Ф. Старкова относятся к 1968–1970 и 1973 годам. С 2001 года работы возобновили Г. П. Визгалов и С. Г. Пархимович. По итогам 2001–2009 годов исследовательский коллектив сообщал о 760 квадратных метрах раскопок и более чем 25 тысячах индивидуальных находок. Эти показатели относятся к названному этапу, а не ко всей изученной площади за столетие. Мёрзлый культурный слой сохранил дерево, кожу, ткани и другие органические материалы. Их изучение изменило представление о Мангазее как о простом перевалочном пункте: постоянный городской быт стал самостоятельным предметом исследования.[1]
Современное изучение включает и проверку путей между старой и новой Мангазеей. В рассказе РГО об экспедиции «Тайны Мангазеи», опубликованном в марте 2025 года, участники описывают переход на карбасе, движение против течения и сухой волок. Перетаскивание тяжёлого судна потребовало устройства пути из небольших брёвен. На маршруте также фиксировали зарубки и надписи на деревьях, относящиеся к разным периодам.[22]
Подобный опыт помогает понять трудоёмкость перевозок и зависимость от воды, погоды и организации команды. Он не даёт права приписывать все современные трудности конкретному походу XVII века: отличаются судно, состав участников, состояние местности и уровень воды. Равным образом деревянная дорога или надпись, найденная поблизости, нуждается в собственной датировке. Сравнение документов, раскопок и полевых наблюдений делает историю города точнее, когда каждый вид свидетельств отвечает на свой вопрос. Мангазея связывает историю сибирского управления, северного промысла и судостроения, сохраняя самостоятельное значение как памятник городской культуры.[22]
См. также
- Мангазейский морской ход
- Коч
- Поморское судостроение
- Строительство поморского коча в Архангельске (2025–2026)
- Пустозерск
- Старотуруханск
Примечания
- ↑ 1,0 1,1 Городище Мангазея. Итоги исследований 2001–2009 годов. НПО «Северная археология — 1», официальный обзор исследовательского проекта.
- ↑ 2,0 2,1 Буцинский П. Н. К истории Сибири. Мангазея и Мангазейский уезд (1601–1645 гг.). Харьков, 1893. Начало очерка; гипотезы автора отделены от свидетельств документов.
- ↑ OpenStreetMap: узел «Мангазея» № 12154253099. Координаты узла 66.6933515, 82.2540324 проверены по публичным данным; на карте округлены до пяти знаков. OpenStreetMap contributors, ODbL. Это современная привязка городища, а не контур крепости XVII века.
- ↑ 4,0 4,1 Наказ мангазейским воеводам князю Василию Мосальскому и Савлуку Пушкину, апрель — май 1601 года // Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 1. М.; Л.: АН СССР, 1937. Электронная транскрипция, включая издательское примечание о датировке.
- ↑ 5,0 5,1 5,2 5,3 5,4 5,5 Наказ мангазейскому воеводе Фёдору Булгакову и голове Никифору Ельчанинову, 25 января 1603 года // Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 2. М.: Восточная литература, 2000. Ранее: Русская историческая библиотека. Т. 2. Стб. 833–845, № 188, II.
- ↑ 6,0 6,1 6,2 6,3 6,4 6,5 Росписной список города Мангазеи, 1625–1626 годы // Русская историческая библиотека. Т. 2. СПб., 1875. Стб. 431–433. Использован опубликованный фрагмент об укреплениях.
- ↑ 7,0 7,1 Визгалов Г. П., Пархимович С. Г. Мангазея: новые археологические исследования (материалы 2001–2004 гг.). Екатеринбург; Нефтеюганск: Магеллан, 2008. С. 30–32.
- ↑ 8,0 8,1 Белов М. И., Овсянников О. В., Старков В. Ф. Мангазея. Ч. 2: Материальная культура русских полярных мореходов и землепроходцев XVI–XVII вв. М.: Наука, 1981. С. 5–7. Прочитаны указанные страницы скана; численные оценки приведены с обозначением метода подсчёта.
- ↑ 9,0 9,1 9,2 9,3 9,4 9,5 9,6 9,7 Буцинский П. Н. К истории Сибири. Мангазея и Мангазейский уезд (1601–1645 гг.). Харьков, 1893. С. 86–88, примечания 88–90. Челобитные служилых, торговых и промышленных людей и сообщения воеводы о положении 1644 года; использовано опубликованное воспроизведение документов.
- ↑ 10,0 10,1 10,2 Вершинин Е. В. Русская колонизация Северо-Западной Сибири в конце XVI–XVII вв. Екатеринбург, 2018. С. 124–128. Сведения о храмах, пожаре и восстановлении города.
- ↑ 11,00 11,01 11,02 11,03 11,04 11,05 11,06 11,07 11,08 11,09 Буцинский П. Н. К истории Сибири. Мангазея и Мангазейский уезд (1601–1645 гг.). Харьков, 1893. С. 57–61, примечания 39–46. Приходные книги, чрезвычайные сборы и распоряжения о продаже напитков.
- ↑ Буцинский П. Н. К истории Сибири. Мангазея и Мангазейский уезд (1601–1645 гг.). Харьков, 1893. С. 81–84, примечания 79–84. Десятинная пошлина, оценки пушнины и чрезвычайные платежи.
- ↑ 13,0 13,1 Вершинин Е. В. Дощаник и коч в Западной Сибири (XVII в.) // Проблемы истории России. Екатеринбург: Волот, 2001. Вып. 4. С. 108–109. Книга поголовной пошлины 1629/30 года: РГАДА. Ф. 214. Оп. 1. Кн. 26. Л. 6–66 об.; архивные сведения — по публикации автора.
- ↑ 14,0 14,1 Визгалов Г. П., Пархимович С. Г. Мангазея: новые археологические исследования (материалы 2001–2004 гг.). Екатеринбург; Нефтеюганск: Магеллан, 2008. Гл. 3, разбор постройки № 13; гл. 5, денежное обращение. Прочитанные участки полного текста.
- ↑ 15,0 15,1 Визгалов Г. П., Кардаш О. В., Косинцев П. А., Лобанова Т. В. Историческая экология населения севера Западной Сибири / под общ. ред. П. А. Косинцева. Нефтеюганск; Екатеринбург: АМБ, 2013. С. 326–339, раздел о Мангазейском городище.
- ↑ 16,0 16,1 Визгалов Г. П., Пархимович С. Г., Курбатов А. В. Мангазея: кожаные изделия (материалы 2001–2007 гг.). Нефтеюганск; Екатеринбург: АМБ, 2011. Авторская аннотация, состав коллекции и исследовательские выводы на сайте издательского коллектива; непрочитанные главы не использованы.
- ↑ 17,0 17,1 Филин П. А. Мангазея — первый русский город Сибирского Заполярья // Арктика 2035. 2024. № 1 (17). Авторский обзор; использованы сведения о пушной экономике, закрытии морского пути и игровых предметах.
- ↑ 18,0 18,1 Челобитная Андрея Палицына с изветом на Григория Кокорева, не позднее 23 июня 1633 года // Открытия русских землепроходцев и полярных мореходов XVII века на северо-востоке Азии. М., 1951. С. 76–78. № 10. Обвинения передаются как заявления автора челобитной.
- ↑ 19,0 19,1 Запись в приказе Казанского дворца и расспросные речи священника Евстафия Арзамаса, 23–24 июня 1633 года // Открытия русских землепроходцев и полярных мореходов XVII века на северо-востоке Азии. М., 1951. С. 79. № 11.
- ↑ 20,0 20,1 Вершинин Е. В., Визгалов Г. П. Мангазея: отчёт последнего воеводы // Quaestio Rossica. 2020. Т. 8. № 1. С. 253–269. DOI: 10.15826/qr.2020.1.460. Особенно с. 254–258; основной документ — РГАДА. Ф. 214. Стб. 650. Архивный оригинал отдельно не изучался.
- ↑ 21,0 21,1 Пшенцова Е. Открыть новые тайны Мангазеи. Зачем археологи вернулись на территорию «златокипящей». Интервью с Георгием Визгаловым и Олегом Кардашем // Север-Пресс. 7 августа 2025 года. Разделы о Василии Мангазейском и поздней истории городища; исследовательские предположения не представлены как установленные события.
- ↑ 22,0 22,1 500 километров вглубь истории: как нашли забытый путь к «Тайнам Мангазеи». Рассказ об экспедиции и свидетельства её участников // Русское географическое общество. 28 марта 2025 года.