Поморы

Поморы

Поморы на дореволюционной фотографии. Неизвестный фотограф, до 1917 года. Более точные место, дата и имена в доступной атрибуции отсутствуют.

Историческая группа русского населения Беломорья, чья жизнь складывалась вокруг моря, промыслов, прибрежных поселений и дальних торговых связей.

Тип

Этническая группа

Регион

Беломорье, Русский Север

Область

История Русского Севера; этнография; морская история

Период

Средневековье — XXI век

Поморы — исторически сложившаяся группа русского населения побережий Белого моря, связанная с морским рыболовством, зверобойными промыслами, судостроением и торговлей. В разные столетия и в разных источниках это название охватывало неодинаковый круг людей: жителей собственно Поморского берега, население нескольких беломорских побережий, участников мурманских промыслов. Поэтому история поморов не совпадает ни с историей всей Архангельской губернии, ни с историей всех русских мореходов Арктики.

Поморские поселения входили в хозяйственное пространство, соединявшее устье Северной Двины, Онегу, Кемь, Кандалакшу, Терский берег, Мурман и север Норвегии. Отсюда выходили к Новой Земле, Шпицбергену, Печоре и далее на восток. За морским походом стояло береговое общество: семьи готовили припасы и одежду, плотники строили суда, женщины вели хозяйство в отсутствие мужчин, торговцы снабжали промыслы, монастыри и государство собирали доходы и регулировали доступ к угодьям. Мореплавание было лишь одной, хотя и особенно заметной, стороной этой жизни.

Поморы важны для истории России как участники освоения северных морских путей и как пример общества, существовавшего при ограниченных возможностях земледелия. Их история связывает крестьянский мир с международной торговлей, православные монастыри со старообрядческими общинами, местные знания о море с научными экспедициями. В ней соседствуют предприимчивость и долговая зависимость, семейная взаимопомощь и тяжёлые условия труда, обмен с соседними народами и борьба за промысловые пространства.

Эта статья рассматривает прежде всего Беломорье и связанные с ним промыслы. История отдельных типов судов раскрыта в статьях Коч, Карбас, Раньшина и Поморское судостроение, восточного направления — в статьях Мангазея и Мангазейский морской ход, государственного морского центра — в статье Архангельск в Петровскую эпоху.

Название, границы и состав населения

От берега к промысловому сообществу

Слова «помор», «поморец» и «Поморье» буквально отсылают к жизни у моря, но сами по себе не задают постоянных административных или этнических границ. В словарных материалах приводится летописное известие 1526 года о поморцах и лоплянах у Кандалакши. Оно важно как раннее свидетельство названия, а не как дата возникновения населения: поселения, промыслы и контакты на побережьях существовали раньше. «Лопляне» — историческое русское обозначение саамов; его следует понимать в языке источника, а не переносить в современное наименование народа.

В середине XIX века Сергей Максимов, путешествовавший по Северу в 1856–1857 годах, отмечал узкое употребление слова: собственно Поморским называли берег между Онегой и Кемью. Вместе с тем жители отдалённых мест могли обозначать этот район через Кемь. Для людей, перемещавшихся по морю, название берега было практическим указанием на происхождение, связи и путь домой. Оно не обязательно совпадало с уездом, который значился в официальных бумагах.

Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона в 1898 году давал более широкое, хозяйственное определение: поморами назывались промышленники ряда уездов Архангельской губернии, занимавшиеся морским ловом на Мурмане и на разрешённых участках северонорвежского побережья. «Промышленник» в таком тексте означает участника промысла — рыболова, зверобоя, организатора добычи; это не обязательно владелец фабрики. Уездное происхождение и сезонная профессия здесь соединены в одном названии.

Поморы и другие жители Севера

Северяне у деревянного сруба. Н. А. Шабунин, 1903–1904; «Путешествие на Север» (1906). Имена и точное место в карточке снимка не указаны.

В этнографическом описании поморы обычно рассматриваются как историческая группа русских с местными особенностями хозяйства и культуры. Эта характеристика не делает всех северных русских поморами. Жизнь земледельческого селения на внутренней реке, саамского погоста и беломорского рыбачьего села строилась по-разному, хотя между ними существовали обмен, родство и передвижения. Так же неверно определять принадлежность человека только по занятию: матрос государственного флота мог никогда не принадлежать к поморской общине.

Карелы, саамы, ненцы и коми были самостоятельными участниками истории северных территорий. Карельские речные и озёрные пути связывали Беломорье с внутренними районами; саамские общества обладали собственными угодьями и знаниями Кольского полуострова; ненецкое население играло важную роль в тундровом хозяйстве и на восточных маршрутах. Торговля и совместные промыслы не отменяли различий в языке, правовом положении и образе жизни. Слова старых путешественников об «освоении пустынного края» не следует принимать за доказательство отсутствия прежних жителей.

Современное поморское самоназвание может сочетаться с русской и региональной принадлежностью. Его следует отличать от исторического употребления слова, научной классификации и переписных категорий.

Белое море: пространство поселений и сезонных дорог

Берега и местные центры

Кемь: общий вид, каменистый рельеф и застройка. С. М. Прокудин-Горский, 1916.

Белое море не было однообразным пространством. Глубокие заливы, острова, скалистые участки, песчаные устья и приливные осушки создавали разные условия подхода судов. Деревню строили с учётом пресной воды, места для жилья и огородов, сенокоса, леса и возможности вытаскивать лодки на берег. Удобная стоянка для малого судна могла оказаться непригодной для гружёной морской ладьи. Знакомство с конкретным устьем нередко значило больше, чем знание общего направления по карте.

Исторические названия поморских берегов обозначают участки побережья, границы которых в литературе могут различаться. Основные районы различались положением, промысловыми связями и местными традициями.

Побережье или район	Опорные места	Особенности связей и хозяйства
Поморский берег	Онега, Нюхча, Колежма, Сумский Посад, Сорока, Кемь	Рыболовство, солеварение, строительство судов; выход к Соловкам, Мурману и Норвегии
Карельский берег	Кемь, Шуерецкое, Кереть, Ковда	Морские и речные промыслы, пути во внутреннюю Карелию, лесные ресурсы
Кандалакшский и Терский берега	Кандалакша, Умба, Кузомень, Варзуга	Сёмужьи реки, сезонные промыслы, переходы вокруг Кольского полуострова
Летний и Онежский берега	Лопшеньга, Летняя Золотица, Пушлахта, Уна	Поселения Онежского полуострова, прибрежный лов, связь с Двиной и Онегой
Зимний берег	Зимняя Золотица, Койда и соседние селения	Рыболовство и зверобойный промысел, связь с горлом Белого моря
Мезенский район и Канин	Мезень, устьевые и тундровые маршруты	Сильные приливы, морские промыслы, взаимодействие с ненецким населением
Мурман	Кола, Териберка и становища Баренцева моря	Главный район дальнего трескового промысла для многих беломорских артелей

Таблица показывает хозяйственные направления, а не перечень исключительно поморских поселений. Крупные центры имели смешанный состав жителей и несколько функций. Например, Кемь была и местом жилья, и торговым узлом, и пунктом снабжения отходников. Кола соединяла административную службу, торговлю и морские занятия. Соловецкий монастырь владел угодьями на разных берегах и организовывал движение людей и грузов между ними.

Приливы, лёд и короткая навигация

Сани и деревянная застройка в северном селении. Н. А. Шабунин, 1903–1904. Из альбома «Путешествие на Север» (1906).

На берегу время измеряли не только днями и церковными праздниками, но и состоянием моря. Прилив позволял войти в мелководное устье или снять судно с осушки; отлив обнажал камни и песчаные отмели. Ветер, благоприятный для одного участка пути, мог задержать переход через соседнюю губу. Лёд одновременно открывал зимние дороги и создавал угрозу для судов, охотников и прибрежных построек. Сезонный опыт включал распознавание этих сочетаний, а не один универсальный навык «северного мореходства».

Мурманский берег, обращённый к Баренцеву морю, отличался от замерзающих беломорских заливов. Поэтому сезон дальнего промысла не совпадал с календарём домашнего прибрежного лова. Человек мог уйти из заснеженного селения по сухопутной дороге, перейти к месту промысла и работать на море, пока домашняя гавань ещё оставалась подо льдом. Рассказ Максимова о весеннем отходе показывает, насколько условно деление старых путей на «морские» и «сухопутные»: один хозяйственный маршрут объединял оба способа передвижения.

XI–XV века: заселение и северные связи

Новгородское направление и местное население

Формирование русского населения Беломорья связывают с продвижением на Север из новгородских земель в Средние века. Это был длительный процесс: промысловые поездки, сбор дани, торговля, устройство поселений, развитие монастырских владений. Даты первых известий о реке или побережье не являются датами появления всех его жителей. Тем более нельзя переносить хорошо описанный поморский уклад XIX века в XI столетие без промежуточных свидетельств.

Север привлекал мехами, рыбой, морским зверем и продуктами, ценившимися далеко от места добычи. Моржовая кость использовалась новгородскими ремесленниками. Археологические находки изделий из неё позволяют проследить связь северных ресурсов с городским производством. Но вещь из моржового клыка сама по себе не сообщает ни этнической принадлежности охотника, ни точного маршрута поставки. Для этого нужны сопоставления археологии, письменных известий и природных условий.

XV век: Соловки и переход под власть Москвы

Канал на Соловецких островах. С. М. Прокудин-Горский; 1915 по каталогу. Водные сооружения входили в хозяйственную инфраструктуру обители.

Соловецкий монастырь стал одним из важнейших центров Беломорья. Монастырская традиция связывает начало поселения Савватия и Германа на островах с 1429 годом, а создание обители Зосимой — с 1436 годом. В дальнейшем монастырь приобретал земли, рыбные ловли и солеваренные участки. Его хозяйство нуждалось в судах, рабочих руках, железе, древесине и хлебе; морские перевозки соединяли остров с материковыми владениями.

Монастырская колонизация имела несколько сторон. Она создавала устойчивые хозяйственные пункты и расширяла торговые связи, одновременно сосредоточивая права на ценные угодья у крупного владельца. Береговые жители могли выступать дарителями, вкладчиками, работниками, арендаторами и зависимыми крестьянами. Поэтому близость к монастырю не означала одинакового положения всех семей. Благочестивое описание основания обители и приходно-расходная запись о работниках рассказывают о разных сторонах одной истории.

После подчинения Новгорода Москве в 1478 году северные владения постепенно включались в систему Московского государства. Для местного населения это означало изменение верховной власти и административных связей, но не мгновенное исчезновение сложившихся маршрутов и привычек. Поморские промыслы продолжали зависеть от конкретных берегов, снастей, судов и семейного опыта. Крупные государственные перемены проявлялись здесь через налоги, службу, землевладение и правила торговли.

XVI–XVII века: торговля, монастыри и государство

1553–1584 годы: Беломорье в международной торговле

Архангельск на исторической гравюре. Порт связывал морские перевозки с внутренними речными путями.

Приход английского мореплавателя Ричарда Ченслера к устью Северной Двины в 1553 году открыл новый этап прямых связей Англии с Московским государством. Для местных жителей это не было «открытием Белого моря»: по нему уже ходили, ловили рыбу и перевозили грузы. Новым стало развитие регулярного межгосударственного торгового направления с участием иностранных компаний и царской власти. Ченслер отправился с Севера в Москву, где обсуждались отношения и торговые возможности.

В 1584 году был основан город у Михаило-Архангельского монастыря, будущий Архангельск. Сюда стекались товары по Двине; иностранным судам требовались причалы, склады, рабочая сила, лоцманское знание устья. За международным портом стояла обширная внутренняя сеть: Холмогоры, Вологда, речные пристани, промысловые и лесные районы. Поморские селения были включены в неё через перевозку и снабжение, хотя крупнейшая внешняя торговля находилась преимущественно в руках купцов и государственных учреждений.

Налоги и зависимость: почему «вольный Север» требует уточнения

Поморские земли отличались от многих районов помещичьего земледелия. Здесь значительную роль играли государственные и монастырские крестьяне, посады, промысловые общины. Однако отсутствие повсеместной помещичьей барщины не означало отсутствия повинностей. Государственные платежи, рекрутчина, местные сборы, монастырские права, долги и зависимость от владельца судна ограничивали жизнь семьи по-разному. Ни юридическое состояние, ни реальное благосостояние нельзя определить одним словом «свободные».

Крупные владельцы стремились закрепить за собой удобные рыбные ловли, соляные участки и земли. Конфликты об угодьях были одновременно вопросом доходов и выживания: потеря доступа к сёмужьему лову или лесу для топлива затрагивала весь годовой цикл. Поэтому документы о пожалованиях и границах важны для истории поморов не меньше рассказов о далёких плаваниях. Они показывают, кто мог извлекать доход из моря и берега и на каких условиях.

XVI–XVII века: Соловки как хозяйственная и военная сила

Троицкий собор и электростанция Соловецкого монастыря. С. М. Прокудин-Горский; 1915 по каталогу. Старый монастырский центр осваивал новую технику.

Каменное строительство, солеварение, рыбные промыслы и перевозки делали Соловецкую обитель крупным потребителем труда и организатором хозяйства. Успенский комплекс середины XVI века, система водоснабжения и хозяйственные сооружения свидетельствуют о масштабе островного центра. Монастырская жизнь не ограничивалась молитвой: поддержание запасов, ремонт судов и перевозка паломников требовали постоянной работы.

Укрепления монастыря имели значение для защиты северных владений. Однако его отношения с государством не всегда были союзническими. Сопротивление церковным нововведениям привело к Соловецкому восстанию и осаде 1668–1676 годов. Обитель была взята царскими войсками. Это событие вошло в религиозную память Севера, но не означает, что всё население Беломорья действовало как единая сторона конфликта.

Длительное накопление монастырских прав на угодья, промыслы и зависимое население сменилось преобразованием этой системы государством. Секуляризация 1764 года изменила хозяйственные отношения на материке. Преемственность самого промысла при этом не означала неизменности владения: способы распоряжения ресурсами и положение работников зависели от того, кому принадлежали угодья и на каких условиях ими пользовались.

Конец XVI–XVII век: восточные пути и Мангазея

От прибрежных переходов к сибирской торговле

Русское судно в издании путешествия Геррита де Веера, 1598. Историческое изображение служит источником по облику северных судов.

Путь на восток соединял Беломорье, Печору, Югорский полуостров, Ямал и речные системы Западной Сибири. Мангазейский морской ход не был одной прямой линией по открытому океану. Морские участки сочетались с реками, мелководьями и волоками; суда приходилось приспосабливать к разным условиям. В документах конца XVI — начала XVII века фигурируют люди, знавшие дорогу, и требования строить подходящие для неё кочи.

За интересом к маршруту стояла пушнина. Морской путь позволял торговым и промысловым людям достигать северной Сибири, где уже существовали собственные хозяйственные и обменные связи местного населения. Русские участники не составляли однородной поморской колонии: среди них были приезжие из различных северных и внутренних районов. Поэтому принадлежность конкретного морехода к поморам требует сведений о нём, а не выводится из одного факта плавания на коче.

Мангазея, основанная в 1601 году на Тазе, стала центром государственной администрации и торговли. Наказ 1603 года воеводе Фёдору Булгакову и голове Никифору Ельчанинову описывает приём казны, проверку счетов, сбор пошлин и ясака. Эти поступления различались: пошлина сопровождала торговлю, ясак взимался с подчиняемого местного населения. Государственное продвижение включало принуждение и заложничество наряду с обменом, переговорами и обещаниями защиты.

1619 год: запрет и его пределы

В 1619 году власти закрыли поморский морской путь в Мангазею. В обсуждении запрета соединялись опасения иностранного проникновения и стремление контролировать движение людей и доходов. Это решение не следует описывать как одномоментное прекращение всего северного мореплавания или как закрытие Мангазеи. Существовали другие направления снабжения через сибирские города и Обь; морские участки продолжали входить в региональную транспортную систему.

Запрет показывает напряжение между местным знанием дороги и интересами центра. Для промышленника маршрут был средством заработка, для администрации — также вопросом контроля границы и казённых поступлений. Челобитные и расспросы мореходов позволяют увидеть этот конфликт подробнее, чем позднейшая легенда о беспрепятственном покорении Арктики. Они фиксируют зависимость государственной политики от знаний людей, которых государство одновременно пыталось ограничивать.

XVII–начало XX века: суда и знание моря

Коч, карбас, ладья и раньшина

Суда в бухте Сороки. С. М. Прокудин-Горский, 1916. Морская стоянка связывала поселение с промыслами и перевозками.

Поморское судостроение объединяло несколько типов судов и множество местных вариантов. Их нельзя выстроить в простую лестницу от «примитивной лодки» к «совершенному кораблю»: каждое решение отвечало определённой работе. Грузовая вместимость, осадка, возможность вытаскивания на берег, пригодность к гребле и поведение во льду вступали в разные сочетания. Судно для речного устья не обязано было повторять устройство корабля для дальней торговли.

Коч известен прежде всего по северным и сибирским плаваниям XVI–XVII веков. Его история изучается по письменным документам, изображениям и археологическим находкам; точный облик менялся, а поздние реконструкции не заменяют подлинных остатков. Карбас представлял широкую группу небольших гребных и парусных судов, служивших прибрежной перевозке, рыболовству и вспомогательным работам. Раньшина связана с ранними весенними выходами и необходимостью учитывать лёд. Название типа без даты, района и назначения ещё не даёт полного описания конструкции.

На Мурмане важную роль играли шняки — открытые промысловые суда. Торговые ладьи и позднейшие шхуны перевозили большие грузы. В XIX веке сосуществовали традиционные приёмы, заимствованные решения и новые формы снабжения. Появление парохода не отменяло сразу карбаса: небольшой лодкой продолжали пользоваться там, где требовались малый ход, подход к берегу или работа со снастью.

Судно или группа	Основная задача в рассматриваемой истории	Что важно учитывать
Коч	Северные морские и смешанные морские-речные пути	Документы относятся к разным местам и десятилетиям; универсальный чертёж отсутствует
Карбас	Прибрежный лов, перевозка людей и грузов	Под одним названием известны неодинаковые размеры и местные варианты
Раньшина	Весеннее плавание при сложной ледовой обстановке	Назначение связано с сезоном, а не только с внешним видом
Шняка	Мурманский рыбный промысел	Работа судна зависела от организации артели и способа лова
Ладья, позднее шхуна	Дальняя перевозка и торговля	Состав флота менялся вместе с рынками, капиталом и технологиями

Кормщик и коллективная память маршрута

Кормщик отвечал за ведение судна и промысловые решения. В описании Максимова хороший кормщик — редкий и востребованный специалист, к которому старались попасть и хозяева, и работники. Его опыт включал знание береговых ориентиров, стоянок, глубин, ветров, времени подхода рыбы и поведения судна с грузом. Это была практическая квалификация, которую нельзя измерить только наличием школьного образования.

Знания передавались в плавании, через рассказы, названия мест и письменные записи. Береговые ориентиры помогали опознавать направление, но туман, снег и удаление от суши ограничивали их пользу. Умение пользоваться компасом не отменяло наблюдения за водой и погодой. В море сочетались инструменты и навыки, а не две последовательно сменявшие друг друга эпохи — «суеверная» и «научная».

Работа плотника и ремонт в пути

Судно требовало постоянного ухода. Древесину подбирали с учётом назначения деталей; соединения, обшивку и уплотнение проверяли перед выходом; снасти и парусное вооружение нуждались в ремонте. В небольшом поселении мастер зависел от местного леса, инструментов, заказчика и возможностей доставить железо. Поэтому история лодки одновременно относится к истории лесопользования, ремесла и обмена.

Современная постройка традиционного судна способна прояснить трудоёмкость приёмов и поведение корпуса на воде. Но это эксперимент с современными участниками, условиями безопасности и доступными материалами. Его результаты нужно отделять от прямого свидетельства о плавании XVI или XIX века. Например, М. Л. Наймарк в 2001–2005 годах построил на Водлозере двенадцатиметровую поморскую шняку. Источниками служили сохранившееся судно с Мурмана в музее Осло, чертежи, описания и старые фотографии; реплика затем ходила по Онежскому озеру и Белому морю.

XVIII–XIX века: рыболовный год и промысловая артель

Домашний берег и дальний отход

Мужской костюм на фотографии Н. А. Шабунина, 1903–1904. Снимок позволяет рассмотреть одежду; конкретное занятие человека не установлено.

Рыба была пищей, товаром, средством расчёта и причиной сезонного переселения. Но под словом «рыболовство» скрывались разные занятия. Сёмгу ловили на реках и у их устьев, сельдь — в прибрежных водах, треску и палтуса — в дальних мурманских промыслах. На одном берегу большую роль играли закреплённые участки лова, на другом — возможность снарядить артель и уйти на несколько месяцев. Благополучие семьи зависело от сочетания этих занятий, а не только от общего количества рыбы в море.

В описанном Максимовым укладе середины XIX века приготовления к мурманскому отходу оживлялись в конце зимы. О времени сборов напоминали церковный календарь, удлинение дня, состояние снега и сведения от знакомых. Хозяева подбирали работников, опытные кормщики обсуждали условия, бедные семьи добивались выдачи припасов вперёд. Перед дорогой устраивали прощальный обед. После него начиналось длительное расставание, от исхода которого зависел годовой достаток.

В дорогу отправлялись не с пустыми руками. Требовались тёплая одежда, обувь, вещи для сна, пища на переходы, инструменты и личные принадлежности. Путь через заснеженную сушу мог оказаться изнурительнее последующего перехода морем. Путешественник описывает ветер, наст, необходимость держаться вместе и опасность потерять ориентировку. Такие подробности показывают цену раннего выхода к промыслу: надежда на заработок начиналась с физических усилий ещё до первого улова.

Покрут: судно и снасти в обмен на труд

Мужская одежда и обувь. Н. А. Шабунин, 1903–1904; альбом 1906 года. Фотографический портрет, а не изображение конкретного морского похода.

Покрут — характерная для северных промыслов форма организации труда, при которой хозяин обеспечивал судно, снасти и другие средства, а работники участвовали в добыче на договорных условиях. В описании Максимова артель составляли кормщик, тяглец, весельщик и наживочник. Они выполняли разные обязанности, но подчинялись решениям кормщика. Кроме них могли работать мальчики-зуйки, занятые приготовлением пищи и вспомогательными делами.

Максимов приводит конкретный порядок дележа: две трети добычи поступали хозяину за предоставленные средства, оставшаяся треть распределялась между четырьмя работниками. Кормщик получал дополнительную долю из хозяйской части и особое вознаграждение, зависевшее от договорённости и успеха промысла. Это свидетельство о практике середины XIX века, а не правило для всех поморов во все эпохи. Оно важно тем, что позволяет увидеть соотношение собственности, квалификации и труда.

Участник	Вклад в промысел	Положение по описанию С. В. Максимова
Хозяин	Судно, снасти, организация снабжения	Получал основную долю добычи; распоряжался условиями снаряжения
Кормщик	Ведение судна, выбор места и времени лова, руководство	Имел повышенное вознаграждение; опыт давал ему возможность выбирать хозяина
Рядовые участники	Работа на судне и со снастью, обработка улова	Делили установленную работникам часть; зависели от улова и условий договора
Зуёк	Приготовление пищи, уборка, помощь старшим	В приведённом описании не имел полноценного пая; получал небольшие подарки и приобретал опыт

Покрут нельзя описывать только как товарищество равных. Судно и снасти требовали вложений и могли погибнуть; это объясняет хозяйскую заинтересованность и риск. Но работники тоже рисковали жизнью, а их семья часто нуждалась в хлебе ещё до начала сезона. Выданный заранее товар связывал человека с владельцем. Возможность свободно уйти к другому хозяину была реальнее для востребованного кормщика, чем для малоимущего новичка.

Ярус: труд до выхода и после возвращения

Мурманский тресковый промысел был связан с ярусом — длинной снастью с множеством поводков и крючков. Её следовало подготовить, снабдить наживкой, уложить так, чтобы избежать спутывания, поставить в море и затем выбрать. Каждая операция занимала время и требовала согласованности. Улов мог зависеть от того, насколько быстро артель управлялась со снастью при изменении погоды и течения.

В одном из описаний Максимова речь идёт о тысячах крючков. Масштаб важен не как обязательный стандарт, а как указание на трудоёмкость. За короткой фразой «рыбаки вышли в море» скрывалась предварительная работа многих рук. Наживку также нужно было добыть и сохранить; мелкая рыба могла иметь стоимость не только как пища, но и как средство получения более дорогого улова. Поэтому промыслы разных видов рыбы были связаны между собой.

После возвращения работа продолжалась. Рыбу разделывали, удаляли внутренности, сортировали, солили или сушили; печень шла на вытапливание жира. Максимов различает сушёную треску — штокфиш — и солёную продукцию, которую укладывали в хранилищах и затем перегружали в хозяйские суда. При недостатке соли, плохой обработке или задержке перевозки товар портился. Результат оценивали не только по весу улова, но и по тому, в каком состоянии он достигал рынка.

Сёмужьи реки Терского берега

Варзуга, Кузомень и другие поселения Терского берега были тесно связаны с ходом сёмги. Здесь важны были участки реки и устройства, направлявшие рыбу к месту поимки. Максимов описывает заборы поперёк течения и разные ловушки; их устройство зависело от русла, глубины и силы воды. На содержание сооружений требовались лес, труд и знание поведения рыбы.

Уже в XIX веке наблюдатели говорили об уменьшении рыбы и обсуждали последствия способов лова. Их сообщения не заменяют современных рядов биологической статистики, но показывают, что тревога за ресурс возникла задолго до промышленного тралового флота. Представление о старом промысле как о заведомо безвредном природе упрощает историю. Местное знание могло поддерживать осторожность, а нужда и борьба за доход — побуждать к чрезмерной добыче.

Тоня: сезонный дом у промысла

Тоней называли место лова и связанный с ним хозяйственный комплекс. В зависимости от района это были жилые и рабочие постройки, сушила, причальные места, снасти и участок, с которого вели промысел. Жизнь на тоне могла быть сезонной; там оставались семья или часть работников. Это не обязательно отдельная постоянная деревня, но и не просто точка на воде.

Тоня связывала морское занятие с хозяйством на суше. Нужно было хранить продукты, поддерживать огонь, чинить вещи, обеспечивать чистую воду, иногда косить траву и содержать скот. Следы такой деятельности сохраняются в ландшафте после исчезновения построек. Исследования Кольского научного центра на юго-востоке Кольского полуострова, в том числе на тоне Выловата, рассматривают растительность и остатки хозяйственных участков как свидетельство прежнего присутствия людей.

XVII–XIX века: морской зверь и арктические зимовья

Ледовый промысел Белого моря

Зверобойный промысел давал жир, шкуры и другие продукты морского зверя. На Белом море охота могла проходить среди движущегося льда. Люди выходили к залежкам, переносили добычу, следили за ветром и состоянием льдин. Лёд, воспринимаемый с суши как неподвижное поле, в море менялся под действием течений и погоды. Отрыв льдины или закрытие прохода могло поставить артель в крайне опасное положение.

Снаряжение подбирали для сочетания ходьбы, перевозки и движения по воде. Небольшое судно служило и транспортом, и средством спасения. Важны были не только прочность корпуса и одежда, но и умение распределить вес, выбрать направление, не потерять товарищей. Добычу нужно было доставить и переработать; оставленный далеко от базы тяжёлый груз ещё не становился доходом.

Зверобойство выводило поморов к Канину и далее на восток, где они взаимодействовали с ненецким населением. Для разных участников ценность имели морские и тундровые ресурсы, транспортные возможности, обмен продуктами. Старые тексты часто описывали ненцев словами, отражающими иерархические представления своего времени. Используя такие источники, следует сохранять факты о хозяйственных контактах, а не повторять оценки народов как «более» или «менее» цивилизованных.

Грумант: Шпицберген в поморских маршрутах

Шпицберген был известен поморам как Грумант. Вопрос о самом раннем русском появлении на архипелаге остаётся предметом исследований: поздние рассказы и отдельные находки нельзя без проверки превращать в точную дату первого открытия. Археология надёжнее описывает конкретные стоянки и хозяйство определённых периодов, чем устанавливает приоритет одного народа на всём архипелаге.

Археологические исследования русских промысловых поселений показывают устройство зимовий, использование древесины, набор бытовых и рабочих вещей. Дальняя экспедиция требовала привезти то, что нельзя было рассчитывать получить на безлесном арктическом берегу. Вместе с тем применяли плавник и повторно использовали детали. Жильё, печь, хранение запасов и ремонт орудий были частью единой задачи — продержаться до возвращения судна.

Зимовка означала длительное пребывание небольшого коллектива в тесном пространстве. Запас топлива, качество пищи, здоровье и отношения между людьми имели такое же значение, как охотничье мастерство. Полярная ночь ограничивала работу; шторм и лёд затрудняли связь. Известность рассказов об исключительном выживании не должна скрывать обычную хозяйственную сторону походов: расчёт снабжения, разделение обязанностей и возвращение с товаром.

В конце XVIII — первой половине XIX века поморские промыслы на Шпицбергене продолжались в условиях меняющейся добычи и конкуренции. Исследователи сопоставляют письменные сведения о рейсах с археологией поселений; такая работа позволяет отличать общий рассказ о «походах на Грумант» от конкретной истории судовладельцев, команд и стоянок. Плавание оставалось частью рынка: при росте затрат дальний промысел мог терять привлекательность даже для опытных мореходов.

Новая Земля и встречи с научными экспедициями

Новая Земля привлекала зверобоев и мореходов, а позднее стала объектом систематических гидрографических исследований. Местные знания о проливах, стоянках и погоде были полезны участникам государственных экспедиций. Но практический маршрут промысловика и задача картографа различались: первый искал добычу и безопасное возвращение, второй должен был измерять и описывать побережье с заданной точностью.

В XIX — начале XX века здесь пересекались интересы промышленников, администрации, исследователей и ненецких жителей. Ненецкий художник и знаток архипелага Тыко Вылка участвовал в работах Владимира Русанова в 1910 году. Его нельзя превращать в «поморского проводника» только по месту деятельности: это отдельная биография и вклад представителя другого народа. Такой пример показывает, что история северного знания складывалась из сотрудничества людей разного происхождения.

Суда, зимовья и береговые кресты оставляли материальные следы, но море разрушало их, перемещало обломки, заносило берега плавником. Поэтому обнаруженная доска не всегда лежит там, где погибло судно. Исследование остатков кораблей на Новой Земле включает анализ береговых процессов и сопоставление с описаниями путешественников. История мореплавания здесь неотделима от археологии и изучения природной среды.

XVII–XIX века: соль, лес и береговое производство

Солеварение и цепочка рыбной торговли

Село Сорока, вид с острова. С. М. Прокудин-Горский, 1916. Береговая застройка и подходы к воде.

Соль была необходима для сохранения улова и одновременно составляла самостоятельный товар. Беломорские солеварни использовали морскую воду или подготовленный рассол, который выпаривали в железных ёмкостях. Производство требовало топлива, оборудования, рабочих рук и подходящего места на берегу. Рыбный промысел и солеварение поэтому образовывали связанную хозяйственную систему: без возможности надёжно сохранить продукт дальняя торговля резко ограничивалась.

Максимов описывает солеваренный район Колежмы и обращает внимание на устройство поселения среди камней и протоков. Подход к селу зависел от прилива: карбас садился на мель, и путешественники ждали подъёма воды. Это наблюдение соединяет несколько сторон экономики. Выгодное для промысла положение не гарантировало удобства перевозки; готовую соль нужно было ещё вывезти, а снабжение — доставить к варнице.

Топливо составляло существенную часть расходов. Заготовка и подвоз леса вовлекали людей, которые могли не выходить в дальнее море. Железная варочная ёмкость, её ремонт, содержание печи и помещений требовали особых навыков. Поэтому солеварню следует представлять не как одиночного человека у котла, а как предприятие, зависевшее от нескольких видов труда и от права на природные ресурсы.

В XIX веке местная соль конкурировала с привозной. Максимов при описании мурманской засолки упоминает и голландскую соль. Это важная деталь: старое прибрежное производство не обеспечивало неизменной монополии на собственном рынке. Цена, качество, транспортные расходы и государственные условия могли менять выбор покупателя. История промысла включала не только возникновение и расцвет, но и сокращение, замену поставщиков и переориентацию труда.

Дерево: от домашней вещи до экспортного груза

Лес давал строительный материал для домов, судов, амбаров и промысловых устройств. Из дерева делали сани, тару, рукояти, части снастей и домашнюю утварь. Ремесленное умение было широко востребовано, но разные изделия требовали разной квалификации. Опыт сооружения жилого сруба не делал человека автоматически мастером морского корпуса; общность материала сочеталась с разделением навыков.

В описании Александра Энгельгардта конца XIX века заметное место занимают лесопильные предприятия и перевозка лесных грузов. Сравнение с Максимовым показывает изменение масштаба: рядом с семейным хозяйством и традиционным промыслом расширялись предприятия, включённые в более крупный рынок. Они создавали заработок, концентрировали население и усиливали зависимость от заказов и транспортного сообщения.

Судостроение было особенно наглядным местом встречи местного мастерства с внешним спросом. Заказчик определял назначение и грузоподъёмность; мастер выбирал приёмы и материал; купец или промышленник обеспечивал часть снабжения. Работа распределялась между теми, кто заготавливал лес, доставлял его, тесал и гнул детали, собирал корпус и оснащал судно. Готовый корабль был результатом береговой кооперации, а не только индивидуального таланта плотника.

Жемчуг, слюда и разнообразие занятий

Некоторые районы Беломорья были связаны с добычей речного жемчуга и слюды. Эти занятия занимали неодинаковое место в местных хозяйствах и не должны автоматически приписываться каждой поморской деревне. У Энгельгардта упоминание жемчужных рек соседствует с рыбными промыслами и промышленными предприятиями: северная экономика была разнообразнее устойчивого образа «рыбака у моря».

XVIII–начало XX века: Норвегия, хлеб и рюссенорск

Торговля между соседними побережьями

• 
  Суда в гавани Варде. Эллисиф Вессель, около 1900 года. Один из важнейших портов поморской торговли.
• 
  Русские ладьи у берегов Финнмарка. Иллюстрация в «Skilling-Magazin», 1845.

Поморская торговля связывала Беломорье с севером Норвегии. Её наиболее известная форма — обмен российского хлеба и муки на рыбу; среди товаров были также лес и другие продукты. Для рыболовного населения северонорвежских районов привозное продовольствие имело большое значение, а российский рынок нуждался в рыбной продукции. Связи были особенно интенсивны в XIX веке, когда поморские суда составляли заметную часть движения в Варде.

Это была торговля соседей, но не вне государства. Таможенные правила, монополии, разрешённые сроки и места обмена определяли возможности участников. Важным рубежом стали городские права Варде и преобразование торгового режима Финнмарка в 1789 году. Значение этого решения состояло не в появлении первых контактов между берегами, а в изменении условий легальной торговли и развития портового центра.

Варде служил местом контактов людей разных языков и занятий. Музей Варангера отмечает практику, когда торговцы отправляли сыновей учиться друг к другу. Это расширяло знакомство с языком, обычаями сделки и повседневностью соседей. Такие связи создавали личное доверие, но не уничтожали конкуренцию, различия интересов и зависимость от политической обстановки.

Рюссенорск: язык ограниченной задачи

Рюссенорск — контактный торговый язык, возникший в русско-норвежском общении на Севере. Его словарь и грамматические средства позволяли обсуждать прежде всего практические вопросы обмена. Это не самостоятельная «древняя речь поморов» и не обычный русский говор с несколькими иностранными словами. Лингвисты рассматривают его как пиджин, сформировавшийся при регулярных контактах носителей разных языков.

Сфера применения языка объясняет его устройство: нужно было назвать товар, количество, цену, качество, время и договорённость. Участники могли владеть им в разной степени и пользоваться параллельно русским, норвежским или иными средствами общения. Сохранившиеся записи ограниченны; по ним нельзя восстановить все разговоры в гавани или утверждать, что рюссенорском свободно говорили все жители Беломорья.

Товар возвращается домой

• 
  Платки и женская верхняя одежда: вид спереди. Н. А. Шабунин, 1903–1904; альбом 1906 года.
• 
  Те же элементы женского костюма со спины: видны длина одежды и способ ношения платка. Н. А. Шабунин, 1903–1904.

Привозные ткани, посуда и другие вещи проникали в береговую повседневность. В музейных собраниях Беломорья встречаются предметы, связанные с английским и голландским производством; праздничная одежда могла включать покупной шёлк и дорогую отделку. Морская торговля изменяла домашний интерьер и представление о хорошем подарке. Вместе с товарами передавались навыки, новости и образцы потребления.

Первая мировая война, революция и изменения пограничного режима разрушили прежние условия поморского обмена. Торговые связи не следует изображать как оборвавшиеся в один день по всей линии побережья, но дореволюционная система перестала существовать в прежнем виде. В XX веке контакты России и Норвегии развивались уже в иной государственной, хозяйственной и военной обстановке.

1690-е–1720-е годы: поморы и преобразования Петра I

Архангельск, государственные верфи и Северная война

• 
  Новодвинская крепость. Гравюра из книги Корнелиса де Брёйна, 1711; автор посещал Север в начале XVIII века.
• 
  Карта Осударевой дороги в издании 1911 года. Позднейшее изображение маршрута кампании 1702 года.

Поездки Петра I в Архангельск в 1693 и 1694 годах сблизили царский морской проект с уже существовавшим северным портом. На Севере имелись мореходы, плотники, торговые связи и иностранные корабли, у которых можно было учиться. Государственное кораблестроение использовало эту среду, но вводило собственные требования к организации, размерам судов, вооружению и службе. Поморское мореплавание и создаваемый регулярный флот были связаны, сохраняя разные хозяйственные цели.

Северная война 1700–1721 годов придала обороне Двины особое значение. В 1701 году началось строительство Новодвинской крепости, прикрывавшей подход к Архангельску. В июне того же года шведская попытка проникновения в устье закончилась неудачей. В местной исторической памяти важное место занимает кормщик Иван Седунов, известный как Рябов, связанный с посадкой неприятельских судов на мель. Событие показывает военную ценность знания фарватера: укрепления и пушки действовали вместе с особенностями местной воды.

Строительство требовало камня, дерева, перевозок и рабочих рук. Для населения это были заказы и заработки, но также мобилизация ресурсов в интересах государства. В 1702 году Пётр снова прибыл на Север; с этой кампанией связана Осударева дорога от беломорского побережья к Онежскому озеру. Её история входит в общую картину Северной войны и использования местных транспортных возможностей, а не только в биографию царя.

Балтийский поворот и судьба традиционных судов

Пётр I. Годфри Кнеллер, 1698. В его правление государственное кораблестроение и торговая политика изменили положение Беломорья.

Основание Санкт-Петербурга и развитие балтийской торговли изменили положение Архангельска. Государство направляло значительную часть внешнеторговых потоков к новому порту. Для Беломорья это означало изменение спроса и условий перевозок; однако северный порт, промыслы и местные связи продолжали существовать. События нельзя свести к формуле «Пётр закрыл Север»: разные отрасли и группы населения испытывали неодинаковые последствия.

Распоряжения о судостроении начала XVIII века стремились внедрить формы, которые власть считала более подходящими для нового морского хозяйства. Но указ о типе судна не равен доказательству мгновенного исчезновения всех прежних корпусов. Судовладелец должен был учитывать стоимость постройки, работу привычной команды, мелководье и возможность ремонта. Поэтому традиция продолжала жить и изменяться в практическом использовании.

XVIII–XIX века: научное описание и северные биографии

Михаил Ломоносов и выход из берегового мира

Михаил Васильевич Ломоносов вырос в низовьях Северной Двины, в семье, связанной с морским хозяйством. Его биография стала одним из самых известных образов способности северянина выйти за пределы привычного социального пути. При этом история образования Ломоносова не должна подменять описание жизни всех поморов: выдающаяся карьера была исключением, а не обычным продолжением рыбного промысла.

Документальные сведения об отъезде Ломоносова позволяют увидеть административную сторону такого пути. В показании 1734 года он рассказывал о выданном ему в декабре 1730 года паспорте и приезде в Москву в январе следующего года. Источник связан с выяснением его происхождения и содержит показания, которые надо оценивать в конкретной ситуации. Для социальной истории важен сам факт: перемещение молодого человека к учению зависело от документов, сословного положения и правил приёма, а не только от желания и способностей.

1770-е годы: Лепехин и Озерецковский

Академические экспедиции XVIII века соединяли изучение природных богатств с описанием хозяйства и населения. В работах Ивана Ивановича Лепехина участвовал Николай Яковлевич Озерецковский. В 1771 году он обследовал путь от Архангельска к Коле, собирал сведения о морских животных, птицах и растениях, описывал местную жизнь. Донесения в Академию наук позволяют увидеть, как личные наблюдения превращались в коллекции и письменные отчёты.

Учёный зависел от доступных дорог и помощи жителей. Нужно было найти судно, договориться о перевозке, понять местные названия, получить образцы и сведения о сезонных явлениях, которые невозможно увидеть за краткую поездку. При этом окончательный текст писал образованный наблюдатель со своими научными задачами и представлениями. Поморское знание попадало в него в отобранном и переописанном виде.

1856–1857 и 1890-е годы: два взгляда путешественников

Сергей Васильевич Максимов (1831–1901), автор «Года на Севере». Исторический портрет; точная дата снимка не установлена.

Сергей Васильевич Максимов отправился на Север в рамках литературно-этнографического изучения морских районов, поддержанного Морским ведомством. Его «Год на Севере» вышел в 1859 году. Писатель описывал дороги, промыслы, разговоры, жильё и общественные отношения, соединяя наблюдение с литературным повествованием. Благодаря подробности рассказа можно восстановить последовательность работ и увидеть не только состоятельных судовладельцев, но и наёмных работников, женщин, детей, стариков.

У этого источника есть определённая точка зрения. Максимов сочувствует одним героям, иронизирует над другими, пользуется стереотипами своего времени, иногда пересказывает слухи. Поэтому описание снасти или дележа добычи нужно отделять от его оценки характера целого населения. Изменчивые цены, число дворов и сведения о торговле относятся к конкретному времени поездки, а не ко всему XIX веку.

Александр Платонович Энгельгардт в книге «Русский Север» 1897 года выступает с опытом губернатора. Его интересуют пути сообщения, развитие промыслов, управление, население и перспективы хозяйства. Если Максимов часто строит сцену вокруг встречи с человеком, Энгельгардт чаще оценивает район с точки зрения административных задач. Сопоставление этих книг помогает увидеть и изменения за несколько десятилетий, и различие наблюдательских позиций.

XVIII–начало XX века: дом, семья и повседневный труд

Женщины в хозяйстве и на промысле

Женщины у деревянного дома. Н. А. Шабунин, 1903–1904. Фотография из поморской серии; имена изображённых не установлены.

Долгое отсутствие мужчин повышало самостоятельность женщин в повседневных решениях. Нужно было распределять пищу и деньги, ухаживать за детьми и старшими, вести огород и скот, поддерживать дом, готовить одежду, участвовать в заготовках и местном лове. Если семья получала припасы у хозяина промысла, женщина могла обращаться к нему во время отсутствия мужа. Так морской договор влиял на отношения внутри селения.

Работа не ограничивалась хозяйством у печи. Переноска грузов, гребля, приготовление и починка снастей, обработка рыбы требовали силы и навыка. Максимов в поездках по берегам встречал женщин, участвовавших в перевозке и дорожной жизни. В рассказе о подходе к Колежме песни спутниц звучат во время задержки карбаса на мели: культурная практика возникает в самом ходе работы, а не только на специально устроенном празднике.

Сезонный ритм влиял и на развлечения. Этнографические материалы о Поморском береге показывают женские и девичьи праздничные игры в условиях мужского отхода. Локальные названия, состав участников и время исполнения различались. Из этого нельзя выводить единый обычай для всех побережий, но видно, что женщины были активными организаторами общественной и обрядовой жизни.

Дети, обучение и передача навыков

Зуёк в мурманской артели особенно ясно показывает двойственность такого обучения. Мальчик осваивал промысловый мир рядом со взрослыми, но выполнял тяжёлую вспомогательную работу и в описании Максимова не получал равного пая. Нельзя превращать это положение ни в современную профессиональную стажировку, ни в идиллическое «воспитание морем». Обучение и использование детского труда существовали одновременно.

Грамотность имела несколько практических направлений: чтение религиозной книги, письмо родственникам, счёт, ведение записи о долге или товаре, знакомство с навигационным текстом. Умение читать не всегда означало одинаковую способность писать и считать. Отдельные образованные семьи или известные биографии не дают оснований объявлять всё побережье поголовно грамотным. Для такого вывода нужны сопоставимые сведения по месту, полу, возрасту и времени.

Игрушка также входила в мир ремесла. Российский этнографический музей описывает деревянные куклы-панки, связанные с Онежским полуостровом. Их вырезали из дерева, сохраняя обобщённую форму фигурки. Такие предметы показывают, что промысловое и семейное время не были полностью разделены: умение обращаться с материалом использовалось и для рабочего приспособления, и для вещи, предназначенной ребёнку.

Жилой дом и хозяйственные пространства

Двор северного селения: жильё, ограда и хозяйственные вещи. Н. А. Шабунин, 1903–1904. Альбом 1906 года.

Дома береговых селений были приспособлены к ветру, холоду, сырости и необходимости хранить большие запасы. Жилые помещения соседствовали с хозяйственными; важную роль играли печь, места для просушки одежды, хранения пищи и рабочих вещей. Конкретная планировка зависела от достатка и местной строительной традиции. Нельзя брать один красивый музейный дом за универсальный образец жилища каждого помора.

В Кеми Максимов видел дома на гранитных скалах, различавшиеся цветом и размером. Улицы и дворы следовали рельефу, а шум порогов был частью городской среды. В Колежме расположение жилья объяснялось близостью к воде и каменистым основанием. Такие описания показывают, что внешняя «неправильность» селения нередко возникала из практических ограничений места, а не из отсутствия строительного опыта.

Амбар, баня, сарай, место хранения лодки и сушила образовывали хозяйственный двор шире самого жилого дома. Часть работ выносили к воде, другую сохраняли под крышей. Опасность пожара была значительной в деревянной застройке, а зимнее повреждение кровли или печи требовало быстрого ремонта. Дом представлял накопленное имущество и труд нескольких поколений; его потеря могла надолго нарушить устойчивость семьи.

Одежда: работа, праздник и покупная ткань

Женские рубахи и передники. Н. А. Шабунин, 1903–1904. Альбом «Путешествие на Север», опубликованный в 1906 году.

Одежда для моря должна была защищать от холода, ветра и воды, позволять работать с вёслами и снастью. Запасная вещь имела практическую ценность: промокшую одежду не всегда удавалось быстро высушить. Домашнее изготовление, починка и уход составляли заметную часть семейной работы. Материал и покрой определялись назначением; праздничный наряд отвечал другим требованиям, чем промысловый.

Женский праздничный комплекс включал рубаху, сарафан, головной убор и украшения. Фотография Якова Лейцингера «Кольские поморки» 1887 года позволяет рассмотреть конкретный вариант наряда жительниц Терского или Кандалакшского берега. В музейном описании выделены белые рубахи, ленты, оборки, девичья повязка и украшения. Точная локализация снимка не установлена до одного села; это ограничение следует сохранять и в подписи.

Исследование Елены Наумовой по коллекции музея «Кижи» показывает разнообразие тканей и названий сарафанов. Домотканые и фабричные материалы сосуществовали; выбор зависел от времени, дохода, назначения вещи и местной манеры ношения. Ситец, шерстяная ткань и шёлк связывали крестьянскую одежду с промышленностью и торговлей. «Традиционный» наряд мог включать сравнительно новый покупной материал.

Пища, запасы и зависимость от хлеба

Морское хозяйство давало много рыбы, но не устраняло потребности в привозном зерне. Хлеб и мука связывали побережья с внутренними районами России и торговыми посредниками. Закупка продовольствия была одной из главных забот перед долгим отходом. Способность прокормить оставшихся дома могла повлиять на согласие работника на невыгодный договор.

Рыбу употребляли свежей и заготовленной; способы сохранения зависели от вида, сезона и доступной соли. Сушка и засолка предназначались как для домашнего запаса, так и для рынка. Промысловая пища отличалась от богатого прощального обеда, который описывает Максимов. Праздничная трапеза не является надёжным показателем обычного рациона бедной семьи.

Чай, сахар, привозная посуда и торговые продукты постепенно входили в быт, но распространялись неравномерно. На музейной фотографии мурманской артели за чаем видны разные сосуды и общий чайник. Такие снимки позволяют рассматривать конкретную обстановку коллективной жизни: что стояло на столе, как размещались люди, какие покупные вещи использовались на удалённом промысле.

XVII–XIX века: вера, старообрядчество и морская память

Приход, святые и береговые кресты

Шуерецкое близ Кеми. С. М. Прокудин-Горский, 1916. Поселение, церковный ансамбль и речной берег.

Церковь была местом богослужения, семейных событий и общественной встречи. Религиозный календарь помогал организовывать год; молебен мог сопровождать выход в море или возвращение. В почитании святых особое место занимала помощь в дороге и спасение от опасности. Вера сосуществовала с профессиональной осторожностью: молитва не отменяла необходимости выбрать безопасную погоду и исправную снасть.

На побережьях устанавливались кресты, связанные с обетом, памятью, почитанием места или морским ориентированием. Назначение каждого памятника нужно выяснять по надписи и истории, поскольку внешне сходные кресты могли выполнять разные функции. Позднейшее восстановление также не равно сохранению первоначальной вещи. Но сама распространённость такого знака показывает, как религиозный опыт закреплялся в береговом пространстве.

Рассказы о Варлааме Керетском связывали веру с местной географией и морской дорогой. У Максимова они входят в повествование о Карельском береге как часть представлений его собеседников. Житийный рассказ имеет смысл для истории почитания и нравственных представлений; его чудесные события нельзя подавать как независимо подтверждённую последовательность фактов.

1694–XVIII век: Выг и поморское согласие

В 1694 году Даниил Викулин и Андрей Денисов участвовали в создании Выговского общежительства — крупного центра беспоповского старообрядчества. Позднее с ним было связано женское Лексинское общежительство, первой настоятельницей которого стала Соломония Денисова. В руководстве и литературной жизни важную роль играл также Семён Денисов. Центр развивал хозяйство, книжность, обучение и собственный порядок богослужения.

Название поморское согласие относится к религиозному направлению. Оно не означает, что все поморы были старообрядцами или что каждый последователь согласия жил на морском берегу. Географическая и конфессиональная истории пересекаются, но имеют разные границы. В Беломорье сосуществовали приходское православие и старообрядческие сообщества, различавшиеся внутренними правилами и отношением к церковной власти.

Выговская традиция важна для истории письменной и певческой культуры. Рукопись, орнамент, исправность текста и обучение чтению имели самостоятельную ценность. Сохранение знаменного пения связывает эту тему с общей историей записи музыки: певческая книга фиксировала порядок и знаки, а исполнение требовало живой передачи навыка. Книга и память не исключали, а поддерживали друг друга.

XIX век: вера в повседневных отношениях

Люди у ворот внутри Соловецкого монастыря. С. М. Прокудин-Горский; 1915 по каталогу коллекции.

Максимов описывает старообрядческие обычаи на Поморском берегу, включая ограничения совместной еды и употребления чужой посуды. Подобные правила могли влиять на приём путешественника, торговое общение и отношения соседей. Автор нередко оценивает их резко; для исторического описания существенны сами практики и объяснение границ сообщества, а не его полемические характеристики.

Религиозная строгость не означала отсутствия хозяйственных связей с внешним миром. Торговля, необходимость перевозки и общий промысел создавали постоянные контакты. Одни правила помогали сохранять внутреннюю обособленность, другие отношения требовали договорённости с людьми иной веры. История старообрядческого Поморья поэтому включает и устойчивость традиции, и приспособление к окружающей экономике.

XIX–XX века: речь, песни, былины и литература

Местное слово и профессиональная речь

Поморские говоры входят в севернорусское языковое пространство, сохраняя местные особенности. Морская лексика особенно богата, потому что различает вещи и явления, от которых зависела работа: состояние воды и льда, части снасти, участки берега, обязанности в артели. В слове могли соединяться описание предмета и опыт его использования. Общерусский пересказ не всегда передаёт эту точность.

В книге Максимова встречаются кормщик, покрут, зуёк, ярус, оростяга, макса, становище. Часть слов понятна и за пределами Поморья, часть требует пояснения в конкретном промысле. Например, максой называлась рыбья печень, из которой вытапливали жир; оростяга входила в устройство ярусной снасти. Значение слова следует извлекать из описания работы, а не определять по созвучию.

Слово	Значение в рассматриваемом контексте
Кормщик	Опытный руководитель движения судна и промысловой работы
Покрут	Снаряжение работников хозяином и связанная с ним договорная организация промысла
Зуёк	Мальчик-помощник при промысловой артели
Ярус	Длинная рыболовная снасть с многочисленными крючками
Тоня	Место лова и связанное с ним хозяйство
Становище	Промысловая база, место пребывания и работы участников сезона
Грумант	Поморское название Шпицбергена

1899–1901 годы: Крюковы и записи беломорских былин

Нижняя Золотица на Зимнем берегу стала одним из известных мест записи северного эпоса. Алексей Владимирович Марков работал со сказительницами Аграфеной Матвеевной Крюковой и её дочерью Марфой Семёновной Крюковой. «Беломорские былины», опубликованные в 1901 году, ввели в научный оборот большой материал. За печатным сборником стояли встречи, повторные исполнения, семейная память и умение конкретных носителей традиции.

Сказительство не было механическим воспроизведением неизменного текста. Исполнитель выбирал эпизоды, развивал повествование, менял подробности и учитывал слушателя. При этом устная и книжная культура взаимодействовали. Исследования Натальи Комелиной рассматривают влияние печатных изданий на репертуар семьи Крюковых. Наличие книжного источника не делает исполнение «ненастоящим», но меняет представление о путях передачи сюжета.

Запись слов сохраняла только часть исполнения. Мелодия, темп, паузы, интонация и манера произнесения могли исчезать при переводе в печать. Поэтому работа с напевом и позднейшая звукозапись расширяли возможности изучения. Поморский материал естественно входит в историю нотной и звуковой фиксации музыки: техническое средство влияло на то, что исследователь мог сохранить и что последующий слушатель мог услышать.

В советское время Марфа Крюкова участвовала в создании произведений на новые политические темы, известных как «новины». Эта часть наследия показывает изменение общественного заказа к сказителю. Традиционная форма могла использоваться для изображения современных вождей и событий; связь с редакторами, собирателями и учреждениями становилась частью истории текста. Устную культуру XX века нельзя описывать как продолжение прежней среды без внешнего воздействия.

Песни в работе, игре и семейном обряде

Праздничное собрание в помещении. Н. А. Шабунин, 1903–1904; альбом 1906 года. Точный повод церемонии в доступной карточке не указан.

Музыкальная жизнь включала гораздо больше, чем былинное сказительство. Пели на праздниках, в молодёжных играх, при семейных обрядах и во время совместного труда. Разные ситуации предполагали разный состав участников и манеру исполнения. Песня могла помогать пережить разлуку или заполнить ожидание, но не всякое пение у моря являлось профессиональной «морской песней».

XX век: Борис Шергин и Степан Писахов

Борис Викторович Шергин и Степан Григорьевич Писахов сделали северную речь и морскую память частью русской литературы. Их произведения связаны с Архангельском, ремесленной средой, рассказом, юмором и художественным преображением повседневности. Через этих авторов многие читатели познакомились с образом поморского мира ещё до обращения к этнографическим исследованиям.

Художественная ценность этих текстов не требует считать каждый эпизод документальным. Сказ соединяет узнаваемую речь, фантазию и авторский замысел. Литература может передавать отношения к труду, достоинству, памяти и мастерству точнее сухого перечня вещей, но иначе, чем архивный акт. Поэтому она важна одновременно как источник культурных представлений и как самостоятельное творчество.

XX век: революция, промышленное море и перемены в деревне

1910-е–1920-е годы: железная дорога и разрыв старых связей

• 
  Железнодорожный мост через Кемь. С. М. Прокудин-Горский, 1916. Новая транспортная инфраструктура рядом с прежними водными путями.
• 
  Участники строительства Мурманской железной дороги в районе Кеми. С. М. Прокудин-Горский, 1916. Происхождение отдельных работников по снимку не определяется.

Строительство Мурманской железной дороги во время Первой мировой войны изменило транспортную географию западного Беломорья. Линия соединила прибрежные пункты с новой системой перевозок и незамерзающим портом на Мурмане. Издание управления строительства 1916 года, посвящённое открытию движения к Сороцкой бухте, фиксирует один из этапов этой перемены. Фотографии Сергея Прокудина-Горского показывают рядом старые поселения и новую инфраструктуру: мосты, выемки, железнодорожных работников.

Революция 1917 года и Гражданская война нарушили торговые цепочки и управление. В 1918–1920 годах Север стал одним из районов вооружённого противостояния с участием красных, антибольшевистских сил и иностранных войск. Порты, железная дорога и морские перевозки имели стратегическое значение. Для жителей последствия включали мобилизации, нехватку снабжения, перемещение войск и изменение власти. Политические позиции северян различались; поморское происхождение само по себе не определяло участие человека в одной из сторон.

После установления советской власти перестраивалось хозяйственное управление. Прежние частные владельцы судов, торговые посредники и привычные договоры переставали занимать прежнее место. Вместе с разрывом старой торговли с Норвегией это меняло пространство заработка. Семья, поколениями ориентировавшаяся на определённый промысловый путь, должна была приспосабливаться к новым учреждениям, правилам и формам снабжения.

1920-е–1930-е годы: траловый флот и коллективизация

Развитие государственного тралового флота усилило значение крупных портов, механизированных судов, ремонта и промышленной переработки. Мурманский траловый флот ведёт историю с 1920 года; в последующие десятилетия его организационные формы неоднократно менялись. Морской труд всё больше зависел от предприятия, технической подготовки и постоянной береговой инфраструктуры. Это отличалось от сезонного покрута, хотя опыт выходцев из промысловых районов оставался востребованным.

Коллективизация меняла собственность и устройство деревенского хозяйства. Лодки, снасти и промысловые навыки включались в новые коллективные формы; решения о труде и сдаче продукции принимались в иной административной системе. При этом малая лодка и местное знание не исчезли: большой флот не мог заменить все прибрежные занятия. Преемственность техники сочеталась с резкой переменой общественных отношений.

Индустриализация Севера сопровождалась принудительным трудом и репрессиями. На Онежском полуострове возникли спецпосёлки Кега, Лопатка, Конюхово, Кислуха, Сосновка, поселения на Жижгине и при Унском лесозаводе. Исследование Яны Харитоновой «Излом» основано на архивных документах и семейных воспоминаниях. Оно возвращает в историю конкретных высланных людей, которых хозяйственные отчёты могли показывать лишь как рабочую силу.

Спецпереселенцы не тождественны коренному населению поморских деревень: многие были насильственно перемещены из других областей. Но их история стала частью истории того же побережья. Соседство включало работу, помощь, обмен и отношения с местными жителями. Семейные вещи, планы исчезнувших поселений и имена потомков позволяют описывать этот опыт точнее, чем безличная формула «освоение Севера».

Соловки в 1923 году стали центром лагерной системы особого назначения. Позднее лагерное устройство сменилось тюремным; в 1939 году тюрьма была закрыта. Для истории Беломорья это означало новое использование прежних монастырских зданий, путей и хозяйственных ресурсов. Историю островов XX века нельзя продолжать только рассказом о монастырских промыслах, минуя заключение, насилие и память жертв.

1941–1945 годы: море, снабжение и труд подростков

Во время Великой Отечественной войны Архангельск и Мурманск имели большое значение для морского снабжения и союзных конвоев. Рыболовство, судоремонт и перевозки продолжались в условиях военной угрозы и недостатка работников. Уход мужчин на фронт увеличивал нагрузку на женщин и подростков. Война затрагивала как большой порт, так и деревню, поставлявшую людей, продукты и труд.

История Соломбальской судоверфи позволяет увидеть конкретные судьбы работников. В воспоминаниях Валентины Павловны Матониной говорится о работе конопатчицей с четырнадцати лет, в рассказе Нины Алексеевны Дрёмовой — о тяжёлом плотницком труде в семнадцать лет. Эти свидетельства относятся к определённому предприятию; они показывают, как военная промышленная работа продолжала нуждаться в навыках обращения с деревом и одновременно требовала от подростков взрослой нагрузки.

Вторая половина XX века: город, образование и сокращение старых занятий

Моторизация, развитие крупного флота, школьное и профессиональное образование расширяли возможности для выходцев из прибрежных селений. Молодые люди могли переходить к городскому труду, получать морские специальности, работать на заводе или в научном учреждении. Это открывало новые пути, но уменьшало число тех, кто продолжал семейный промысел на прежнем месте.

Смена занятия не обязательно означала утрату поморского самоощущения. Семейные названия, рассказы о плаваниях, привычная пища, вещи и связь с родным селением сохранялись и в городе. При этом некоторые навыки нельзя передать одним рассказом: строительство лодки, работа со снастью или знание конкретной тони требуют практики. Когда такая работа прекращается, музейная запись сохраняет сведения, но не весь прежний способ жизни.

XX–XXI века: изучение и сохранение наследия

От этнографической коллекции к истории семей

Музейные собрания сохраняют снасти, одежду, утварь, фотографии и рукописи. Особенно ценны предметы с известными владельцем, местом и временем использования. Вещь без такой истории рассказывает о форме и материале, а вещь с документацией позволяет связать её с семьёй, промыслом и конкретной переменой. Подпись «Русский Север» полезна как общий ориентир, но недостаточна для уверенного определения поморского происхождения.

В научном изучении поморов важное место занимают работы Татьяны Александровны Бернштам о формировании группы, системе хозяйства и народной культуре XIX — начала XX века. Они обращают внимание на сочетание занятий, локальные различия и устройство общества. Это помогает выйти за пределы собрания отдельных «красивых обычаев» и рассматривать культуру вместе с экономикой и историей расселения.

Фотографии Якова Лейцингера, Николая Шабунина и Сергея Прокудина-Горского показывают Север с разных сторон. Постановочный групповой портрет позволяет рассмотреть одежду, общий вид — расположение поселения, рабочий снимок — предметы и приёмы. Но кадр не говорит сам за себя: неизвестные имена и неточная локализация должны оставаться обозначенными. Фотография жителей северного города не доказывает поморскую принадлежность каждого изображённого.

Музеи, местные инициативы и живая практика

В России поморские материалы представлены в Российском этнографическом музее, музеях Карелии, Архангельской и Мурманской областей, местных собраниях. В Норвегии историю торговли показывает музейная сеть Варангера, в том числе экспозиция в Варде. Такое распределение наследия соответствует самой истории: вещи, документы и семейные связи пересекали море, поэтому их следы хранятся по обе стороны границы.

Работа национального парка «Онежское Поморье» включает изучение поселений, промыслов и семейной памяти. Музей «Дом на восьми ветрах» в Лопшеньге, сбор свидетельств о спецпосёлках и обследование тоней представляют разные стороны этой деятельности. Важен сам поворот к повседневности: рядом с историей знаменитого путешественника появляются дом, участок берега и биография местного жителя.

Традиционное судостроение поддерживается через исследование сохранившихся лодок, чертежей и практическую работу мастеров. В этой вики такие материалы представлены статьями Реконструкция соломбальской ёлы по чертежам 1943 года и Строительство поморского коча в Архангельске (2025–2026). Они показывают конкретные современные проекты. Историческая статья о поморах даёт им общественный и хозяйственный контекст, а описание постройки позволяет обсуждать приёмы предметно.

Сохранение наследия связано и с условиями жизни. В опубликованном национальным парком отчёте о встречах с жителями в 2016 году обсуждались транспортная доступность и ограничения промыслового рыболовства. Этот документ отражает проблемы определённого времени, а не действующее на все годы описание правил. Он показывает, что интерес к культуре и возможность продолжать хозяйство тесно связаны: одних выставок недостаточно для устойчивости живого поселения.

Как складывается знание о поморах

История поморов восстанавливается по источникам, которые освещают разные части жизни. Государственный акт фиксирует права и обязанности; хозяйственная книга — операции и расходы; письмо — положение семьи; археологическая находка — материальный след; этнографическая запись — слова и действия конкретных людей. Ни один из этих видов не даёт полной картины сам по себе.

Источник	Что позволяет узнать	Основное ограничение
Грамоты, наказы, судебные и таможенные документы	Управление, собственность, повинности, торговые операции	Установленное правило не всегда совпадало с исполнением; люди видны преимущественно в отношении к власти
Путешествия Максимова и Энгельгардта	Последовательность работ, дороги, поселения, социальные отношения	Взгляд приезжего и оценки своего времени; разные цели наблюдения
Археология стоянок и судов	Устройство жилья, инструменты, материалы, датировки	Сохранность неравномерна; место находки может отличаться от первоначального положения вещи
Предметы и фотографии музейных коллекций	Костюм, утварь, внешний вид, конкретные способы работы	Необходима проверка происхождения; праздничные вещи представлены лучше изношенных рабочих
Песенные, речевые и семейные записи	Репертуар, язык, память, местные объяснения событий	Поздняя память и художественный сюжет не равны синхронному документу

Особенно осторожно следует обращаться с утверждениями о «первом открытии» арктического острова, всеобщей грамотности, полном отсутствии зависимости или едином происхождении всех северян. Такие тезисы объединяют разные места и столетия. Надёжнее объяснять конкретный эпизод с датой, участниками и источником, а общий вывод строить из сопоставления нескольких эпизодов.

Краткая хронология

Время	Событие или процесс
XI–XV века	Продвижение русского населения к Беломорью, развитие связей с новгородскими землями и местными народами
1429 и 1436	Начальные этапы истории Соловецкой обители в монастырской традиции
1526	Раннее летописное употребление названия поморцев в известии о Кандалакше
1553	Приход Ричарда Ченслера к устью Северной Двины
1584	Основание города у Михаило-Архангельского монастыря, будущего Архангельска
1601 и 1619	Основание Мангазеи; последующий запрет поморского морского пути к ней
1668–1676	Осада Соловецкого монастыря
1693–1702	Поездки Петра I на Север; развитие государственного морского строительства и обороны
1694	Основание Выговского старообрядческого общежительства
1764	Секуляризация монастырских владений
1770-е	Академическое обследование Севера в связи с работами Лепехина и Озерецковского
XVIII–начало XX века	Развитие поморской торговли с севером Норвегии; наибольшая интенсивность в XIX веке
1856–1859	Путешествие Максимова и первое издание «Года на Севере»
1899–1901	Записи Маркова у беломорских сказителей; выход «Беломорских былин»
1910-е–1930-е	Железная дорога, революция и Гражданская война; развитие промышленного флота, коллективизация и репрессии
1941–1945	Военные перевозки, промысловый и судостроительный труд в условиях войны
Вторая половина XX–XXI век	Урбанизация, изменение промыслов, музейное и научное изучение, сохранение семейной памяти и ремёсел

Литература для дальнейшего изучения

• Бернштам Т. А. Поморы: формирование группы и система хозяйства. Л.: Наука, 1978.
• Бернштам Т. А. Народная культура Поморья в XIX — начале XX в.: этнографические очерки. Л.: Наука, 1983.
• Максимов С. В. Год на Севере. Первое издание: СПб., 1859. Книга путешественника о поездке 1856–1857 годов.
• Энгельгардт А. П. Русский Север. СПб., 1897. Путевые записки и хозяйственные наблюдения.
• Беломорские былины, записанные А. Марковым. М., 1901.
• Критский Ю. М. Промыслы и ремёсла Соловецкого монастыря и северного крестьянства.