Пиратство и каперство: правовые различия

Пиратство и каперство: правовые различия

Копия каперской комиссии Морица Нассауского для Йохана де Моора, 1 июня 1618 года. Национальный архив Нидерландов, 1.01.46, № 2425.

Различение разрешённой частной морской войны, неправомерного захвата и уголовно наказуемого морского разбоя.

Регион

Европа, Атлантика и колониальные морские пути

Область

Морская история; история права

Период

Преимущественно XVII–XVIII века

Пиратство и каперство в европейской морской практике раннего Нового времени различались прежде всего основаниями применения силы и порядком распоряжения захваченным имуществом. Капер действовал по разрешению власти, которое определяло его полномочия и связывало их с войной, названным противником либо иной установленной целью. Захваченное судно и груз надлежало представить компетентному суду. Пиратское нападение не обладало таким правовым основанием; однако одного отсутствия бумаги или нарушения отдельного пункта инструкции было недостаточно, чтобы во всех странах и обстоятельствах автоматически установить один и тот же состав преступления.

Разрешение на поход, правомерность конкретного захвата и уголовная ответственность его участников были разными вопросами. Капитан с действительной комиссией мог задержать нейтральное судно без достаточных оснований, лишиться приза и отвечать за убытки. Он мог также совершить действия, которые суд квалифицировал как пиратство. С другой стороны, решение о возвращении имущества само по себе не означало, что весь экипаж уже осуждён за морской разбой. Это различие видно в английских инструкциях каперам, французских разрешительных документах и испанских ордонансах.

Ниже рассматривается преимущественно практика XVII–XVIII веков, с привлечением испанского ордонанса 1801 года и кратким эпилогом об отмене каперства: английская и британская, французская, испанская, а также отдельные нидерландские и российские формы разрешённой морской войны. Эти правопорядки соприкасались, но не составляли единого кодекса. Их правила нельзя без оговорок переносить на средневековые репрессалии, средиземноморское корсарство или современное международное право. Общую структуру различий удобнее проследить от выдачи комиссии до судебного решения, а спорные границы — по делам, в которых сталкивались интересы каперов, купцов и пленников.

Что именно различало пирата и капера

Для участника захвата внешний порядок действий мог выглядеть сходно: обнаружить судно, заставить его остановиться, высадить людей, овладеть грузом и отвести добычу в порт. Но юридическое значение этих действий зависело от того, кто их совершал, против кого, в каком месте и по какому поручению. Поэтому определение каперства как «пиратства с лицензией» удобно лишь как грубая метафора. Оно скрывает обязательную проверку захвата, ограничения в отношении союзников и нейтралов, права прежних владельцев и возможность взыскать убытки с захватчика.

В английских документах встречаются выражения private man of war и privateer, во французских — corsaire, armement en course, commission en guerre, в испанских — corso, corsario, patente. Их не следует считать названиями совершенно одинакового учреждения. Французская практика, например, различала корабль, специально снаряжённый для войны, и торговое судно, получившее разрешение захватывать неприятеля при подходящем случае. Это влияло на характер экспедиции, но обе формы оставались связаны с разрешением власти.

Английское слово commission в этом контексте означает письменное полномочие, а не коллегиальный орган. В русской литературе употребляются «каперское свидетельство», «каперский патент», «комиссия», иногда «марочное свидетельство». Выбор русского слова не должен стирать содержание документа. Разрешение брать суда неприятеля и поручение разыскивать пиратов могли быть выданы одному капитану отдельно, как в случае Уильяма Кидда. Они не позволяли считать неприятелем всякого, у кого находился ценный груз.

Терминологическая осторожность имеет и историографическое основание. Н. А. М. Роджер специально обращал внимание на ошибки, возникающие при переводе названий частной морской войны между языками и правовыми системами. Одинаковая русская передача ещё не доказывает одинаковых полномочий, а различие названий не обязательно означает различие сущности.

Вопрос	Значение в разрешённой каперской экспедиции	Что требовало отдельной проверки
Кто дал полномочие?	Монарх, уполномоченное адмиралтейство или колониальная власть	Имел ли выдавший документ право поручать именно такие действия
Против кого разрешён захват?	Названный неприятель либо установленная категория целей	Подданство, место жительства и интересы владельцев; статус судна и груза
Когда и где действовало разрешение?	В пределах войны, срока и иных условий документа	Наступление мира, нейтральная гавань, ограничения района плавания
Кому принадлежит добыча?	Права устанавливались после рассмотрения приза	Законность захвата, доли собственников, экипажа и властей, требования прежних владельцев
Как отвечать за нарушение?	Возврат имущества, убытки и иные предусмотренные меры	Требуется ли уголовное преследование и за какое конкретное деяние

Таблица обобщает вопросы, поставленные в рассматриваемых документах, а не воспроизводит универсальный закон для всех морей. Особенно важно не подменять правовой статус моральной оценкой. Законный для своего правительства капер мог причинять тяжёлые страдания пленникам; преступный захват мог быть встречен с одобрением в порту, получившем дешёвые товары. Одобрение, осуждение и судебная квалификация — разные исторические свидетельства.

Комиссия: разрешение, пределы и поручительство

Что было написано в разрешении

Комиссия связывала частную экспедицию с определённой публичной властью. Это хорошо видно по португальскому документу Шарлю де Билсу, выданному в 1658 году и продлённому в 1662 году. В сохранившемся английском переводе названы снаряжённое за его счёт судно, дозволенные противники, обязанность приводить захваты в португальские порты для разбирательства и запрет вредить друзьям и союзникам. Разрешение не сводилось к праву применить оружие: оно заранее определяло порядок проверки результатов похода.

Передача полномочия другому лицу создавала новый вопрос. В сентябре 1662 года де Билс составил документ для Джона Дугласа, выступая от собственного имени. Само наличие такой бумаги доказывает попытку передать полномочие, но не устанавливает, что любой суд был обязан признать её достаточной. Когда захватчик ссылался на цепочку разрешений, разбирательство должно было касаться всей этой цепочки, а не только подписи последнего капитана.

Гораздо подробнее устроена комиссия Бенджамину Нортону на шлюп «Revenge», выданная губернатором Род-Айленда Ричардом Уордом 2 июня 1741 года. В ней указаны частные владельцы, вместимость судна в 115 тонн, испанский противник, поручительство и ссылка на королевские инструкции. Срок составлял двенадцать месяцев при условии продолжения войны. Продажа захваченного имущества допускалась после его признания законным призом; капитан должен был вести журнал и сообщать сведения о неприятеле.

Французская комиссия «Soleil de Nantes» от 5 июня 1744 года называет Клода Дюрбе и судно примерно в 190 тонн, находившееся в Пембёфе. Документ разрешал действовать против английских подданных и других неприятелей, предписывал соблюдать морские ордонансы, зарегистрировать комиссию, представить список команды и по возвращении сделать отчёт перед служащими адмиралтейства. Разрешение действовало год со дня регистрации. В опубликованной копии сохранилась запись о регистрации 13 июня и позднейшая отметка о возвращении из-за непогоды и течи.

Эти детали важны для понимания природы каперства. Документ выдавался не безымянной вооружённой группе, а капитану для определённого судна. Связь с портом, владельцами, поручителями и регистрацией делала экспедицию доступной для последующих требований. При этом комиссия не была обещанием успеха: даже законно вышедшее судно могло вернуться без добычи, потерять людей, нуждаться в ремонте или оказаться втянутым в многолетний процесс.

Зачем требовалось поручительство

Поручительство должно было обеспечить исполнение обязанностей и возмещение вреда. Британские инструкции 1739 года предусматривали обеспечение в 1500 фунтов для меньших экипажей и 3000 фунтов при числе людей свыше 150. Условия и размеры относились к конкретному нормативному пакету. Их нельзя объявлять неизменным «тарифом каперской лицензии» на протяжении всего XVIII века.

Французский ордонанс 1681 года установил обеспечение в 15 тысяч ливров. Историк права Андре Пежю разбирал последующие споры о пределах ответственности судовладельца: сумма поручительства и полный размер убытков, причинённых нейтральным или союзным судам, не всегда совпадали. Тем самым обеспечительная сумма не означала, что капитан или владелец заранее купил право причинить вред до определённого предела.

Испанский ордонанс 1 июля 1779 года требовал указать тип судна, вместимость, вооружение, снабжение, команду и надёжное обеспечение поведения. Верхняя сумма поручительства составляла 60 тысяч реалов де вельон; её разрешалось уменьшать с учётом масштаба судна. Обязательство включало запрет вредить собственным подданным монарха и подданным держав, не находившихся с ним в войне.

Фунты, ливры и реалы здесь нельзя сопоставлять как одинаковые денежные единицы. Но функция механизма сходна: разрешённое насилие соединялось с имущественной ответственностью. Вопрос, удавалось ли потерпевшему действительно получить деньги, решался уже на другом уровне — через доступ к суду, доказательства, апелляцию и взыскание.

Каперство, торговля и частная война

Разрешение не заменяло договора об экспедиции

Комиссия определяла отношения с властью, а договор владельцев и команды — внутренние интересы предприятия. Эти документы отвечали на разные вопросы. Даже безупречное соглашение о долях не могло сделать правомерным нападение на защищённое судно. И наоборот, законный приз ещё не разрешал спор о том, кому и в какой пропорции достанется его стоимость.

Соглашение об экспедиции Кидда от 10 октября 1695 года показывает это разделение особенно ясно. Граф Белломонт обязывался добиться разрешений для действий против неприятеля и пиратов. На его стороне лежали четыре пятых расходов на судно и оснащение, на Роберте Ливингстоне и Кидде — оставшаяся пятая часть. Для команды предусматривалась оплата из добычи, причём её доля не должна была превышать четверти. Но в том же документе прямо говорилось, что неприятельские призы должны быть законно присуждены до раздела.

В контракте было предусмотрено и возмещение вложений Белломонта при неудачном результате, с перечисленными исключениями для морских опасностей, действий неприятеля и смерти капитана. Такая конструкция создавала сильный интерес к добыче. Однако из неё нельзя вывести, что инвесторы прямо приказывали брать любые доступные суда. Финансовое давление объясняет условия принятия решений, но не заменяет доказательства конкретного приказа или преступного умысла.

Парусное судно нуждалось в продовольствии, боеприпасах, ремонте и людях ещё до появления первого приза. Поэтому береговые кредиторы, торговцы и владельцы участвовали в морской войне не менее существенно, чем капитан на палубе. С этим связаны и вопросы снабжения морских экспедиций, хотя способы приобретения запасов и правовое положение команд могли резко различаться.

Вооружённый купец и специализированный капер

Французская commission en guerre предназначалась для судна, снаряжённого прежде всего ради войны. Разрешение en guerre et marchandises сочетало торговое плавание с возможностью захвата. Пежю отмечал, что длительный рейс требовал средств защиты и мог застать корабль при изменившемся состоянии отношений между державами. Поэтому нельзя по наличию пушек или единственному призу автоматически заключить, что вся хозяйственная деятельность судна состояла из крейсерства за добычей.

Пример иной организации дают полномочия нидерландской Вест-Индской компании. Её хартия 3 июня 1621 года позволяла в установленных пределах заключать соглашения, строить укрепления, назначать должностных лиц и содержать вооружённые силы. Решение о войне требовало одобрения Генеральных штатов. Это был значительно более широкий комплекс делегированных полномочий, чем комиссия отдельного каперского капитана.

При этом компания не получала права окончательно решать законность собственных захватов. Статья XLIII сохраняла рассмотрение призов советниками адмиралтейства и возможность пересмотра. Статья XLII требовала отдельно учитывать доходы от захватов и торговли и направлять призовые средства на корабли, войска, укрепления и другие военные расходы. Частный капитал, государственная санкция и судебный контроль здесь сочетались в особой корпоративной форме.

Поэтому противопоставление «частное судно — государственный корабль» само по себе не исчерпывает вопроса. Необходимо установить, какой орган командовал, кто нёс расходы, кому принадлежало имущество и на основании какого акта применялась сила. Даже корабли одной стороны могли действовать по разным финансовым и служебным правилам.

Что государство требовало взамен

Публичная санкция сопровождалась обязанностями, выходившими за пределы доставки приза в суд. Британские инструкции 1739 года предписывали помогать своим и союзным судам, если их атаковал или уже захватил неприятель. Капитан должен был поддерживать связь с адмиралтейством и передавать сведения о неприятельских эскадрах, портах, намерениях и торговых рейсах. Источниками таких известий могли быть разговоры с моряками и пассажирами, допросы захваченных людей и обнаруженная переписка. Каперская экспедиция, таким образом, должна была приносить государству не только ущерб вражеской торговле, но также помощь судоходству и военную информацию.

Те же инструкции регулировали состав команды и внешние знаки судна. Не менее важен сам характер этих требований: частный капитан не получал права произвольно присваивать все атрибуты королевского корабля. Ему запрещалось носить флаги и вымпелы, обычно принадлежавшие военным судам короны; вместо этого документ описывал особый красный гюйс с союзным флагом в верхнем углу у древка. Одну треть команды должны были составлять «сухопутные» люди, обозначенные в тексте как land men. Эти положения относились к британским инструкциям конкретной войны, а не ко всем каперам Европы.

Связь с государством могла включать материальную помощь. Испанский ордонанс 1801 года разрешал выдавать частным снарядителям артиллерию, оружие, порох и другие боеприпасы из королевских арсеналов по установленной стоимости, если их нельзя было получить иначе и выдача не мешала снабжению флота. При невозможности немедленной оплаты допускалась шестимесячная отсрочка под обеспечение. Неизрасходованное можно было вернуть; доказанная гибель или неприятельский захват судна освобождали от соответствующего долга и поручительства. Такой порядок позволял сочетать частное предприятие с казёнными запасами, сохраняя приоритет королевского флота.

В испанских правилах предусматривались и служебные поощрения. Заслуги начальствующих лиц каперских судов предлагалось учитывать подобно службе в королевском флоте; за отличия обещались особые награды. Отдельные статьи касались помощи людям, ставшим инвалидами вследствие боевых ранений, и пенсий вдовам погибших. Наличие этих норм не доказывает, что каждое прошение удовлетворялось. Оно показывает, что государственная политика включала не только разрешение захвата и наказание за злоупотребления, но и привлечение людей посредством привилегий и обеспечения.

Ордонанс различал вознаграждения за захват военного, каперского и торгового судна, а также учитывал вооружение и число людей на неприятельском борту. Для расчёта требовались судовые списки, показания и опись пушек. Подобные премии нельзя смешивать с долей команды в выручке от продажи приза: одна выплата зависела от казённой системы поощрений, другая — от судьбы захваченного имущества и порядка раздела. Эта разница существенна и при чтении счетов: поступившая капитану сумма не обязательно была стоимостью добычи.

Команда, капитан и судовладелец

Внутренние конфликты каперского предприятия не укладывались в простое противопоставление дисциплинированного флота и свободной пиратской команды. У капитана были полномочия командовать и интерес в продолжении похода; моряки предъявляли требования о содержании, оплате и безопасном обращении; судовладелец решал, стоит ли продолжать дорогое предприятие. Связь этих интересов видна в документах французского «Prince de Soubise», опубликованных Пежю по материалам нантского адмиралтейства.

Судно, снаряжённое в Дюнкерке, в феврале 1780 года оказалось в Нанте после непогоды. Капитан Лармель жаловался, что часть экипажа отказалась от бортового питания, требовала деньги на содержание и оплату дней работы. По его версии, моряки оскорбляли его, мешали другим работать, повреждали корабль и похитили оружие. Капитан представлял эти действия как мятеж, препятствовавший возобновлению крейсерства. Он также утверждал, что письмо против него подписывали, не ознакомив многих подписантов с содержанием. Все эти положения являются обвинениями одной стороны, а не установленным судом описанием поведения каждого моряка.

Сохранившееся письмо команды давало другую картину. Моряки требовали оплачивать работу на борту, обвиняли капитана в жестоких наказаниях и сообщали об ударе саблей по конопатчику, повредившем его одежду. Они указывали на намокший порох, курение рядом с опасным помещением и угрозу взрыва. При этом авторы письма не объявляли, что отвергают каперскую службу вообще: они соглашались закончить поход под началом одного из предложенных ими других командиров либо просили прекратить вооружение судна. Предметом спора был конкретный способ управления экспедицией.

В письме были и претензии к обращению с добычей. По словам команды, на захваченном английском судне суперкарго выбросил пакет, который удалось подобрать; в нём оказались переводные векселя. Моряки утверждали, что большой сундук этого человека не осмотрели, а самого его отпустили с имуществом. Они оспаривали право капитана самостоятельно освобождать пленника до прибытия во французский порт и согласия адмиралтейства. Это заявление особенно важно читать как позицию экипажа: оно показывает, как моряки ссылались на предполагаемые пределы капитанской власти, но само по себе ещё не устанавливает содержание действовавшего правила и факт его нарушения.

Развязка дела также не равнялась решению всех спорных вопросов по существу. Судовладельцы согласились разоружить судно в Нанте, после чего капитан в октябре 1780 года отказался от жалобы. В опубликованном акте он объяснял это утратой её предмета: жалоба должна была удержать команду в повиновении ради продолжения крейсерства, а поход уже прекращался. Из такого исхода нельзя вывести ни доказанность всех обвинений капитана, ни судебное признание правоты команды.

Этот эпизод позволяет отделить несколько уровней ответственности. Спор о питании и оплате мог перейти в дисциплинарное дело; подозрения вокруг имущества пленного затрагивали интересы участников приза; решение владельца прекратить экспедицию меняло практический смысл жалобы. Ни одно из этих обстоятельств само по себе не делало всех моряков пиратами. Но законность каперского предприятия также не исключала насилия внутри команды. Различие между пиратством и каперством объясняет источник полномочия на морскую войну, а отношения на палубе требуют дополнительного исследования договоров, приказов и конкретных конфликтов.

Война, мир и репрессалии

Конкретную послевоенную процедуру устанавливал Утрехтский мир. Статья XVI англо-французского договора 11 апреля 1713 года объявляла недействительными прежние разрешения на захваты и репрессалии, выданные по любому основанию. Новая выдача допускалась лишь при очевидном отказе в правосудии: прошение сначала сообщалось представителю другой державы, а удовлетворение должно было последовать в течение четырёх месяцев после обращения. Следовательно, договор ограничивал как продолжение прежних захватов, так и порядок разрешения новых частных репрессалий.

Каперское разрешение было связано с определённым состоянием отношений между державами. В комиссии Нортона срок в двенадцать месяцев сопровождался условием о продолжающейся войне. Такая оговорка не позволяла толковать документ как годовой иммунитет, действующий независимо от заключения мира.

Известие о мире, приказ прекратить захваты и возвращение судна происходили не одновременно. Дальние коммуникации создавали практические споры о том, когда капитан мог узнать об изменении обстоятельств. Историку поэтому нужны не только даты договоров, но и дата захвата, маршрут, полученные известия и конкретные условия прекращения военных действий. Само расположение события «после подписания мира» ещё не заменяет исследования применявшегося правила.

От обычной военной комиссии отличались частные репрессалии — разрешённое взыскание удовлетворения за причинённый ущерб при отказе в возмещении. В изложении французской процедуры у Пежю лицо должно было заявить об обстоятельствах потери, оценить имущество, а дипломатическое требование оставалось без результата. Разрешение ограничивалось суммой и временем; захваченное проходило судебную процедуру. Это не было бессрочным разрешением нападать на торговлю иностранной страны по личному усмотрению.

В разных языках названия этих институтов сближались. Французское выражение lettre de marque могло употребляться широко, тогда как специальная lettre de représailles имела более узкую задачу. Поэтому буквальный перевод английского letters of marque and reprisal не даёт права автоматически переносить на него все детали французской процедуры мирного времени. Содержание нужно устанавливать по самому акту, а не по современному словарному соответствию.

Пределы военного времени затрагивали и береговую торговлю. Капер искал неприятельское имущество, но в одном трюме могли находиться товары нескольких владельцев. Между местом постройки судна, подданством капитана, флагом, местом жительства купца и конечным покупателем не было обязательного совпадения. Отсюда возникали споры, которые невозможно решить одним вопросом: «Какой флаг был поднят?»

Испанские правила 1801 года особенно наглядно связывали нормы о нейтральной торговле с взаимностью. Они допускали свободное плавание судов с доказанной нейтральной принадлежностью судна и груза к неприятельскому порту, если тот не был блокирован, груз не относился к запрещённому и неприятель соблюдал соответствующее правило. Такие оговорки показывают, почему позднейшие формулы нельзя механически принимать за неизменную норму всего предшествующего столетия.

От остановки судна до призового решения

Осмотр и задержание

Приз — судно или имущество, захваченное в морской войне и подлежащее правовой проверке. Фактическое владение после абордажа ещё не делало капера окончательным собственником. Смысл призового производства состоял именно в проверке оснований захвата и прав на имущество.

Испанский ордонанс 1779 года разрешал осматривать торговые суда разных наций, требуя патенты и паспорта, документы о принадлежности и фрахтовании судна, коносаменты, журнал плавания, списки экипажа и пассажиров. Осмотр надлежало проводить без лишнего насилия и существенной задержки. Сопротивление могло повлечь применение силы, но в документе сохранялась оговорка о том, не дал ли сам капер основания для защиты.

Различие между осмотром, задержанием и конфискацией принципиально. Подозрительное обстоятельство могло оправдывать доставку в порт для разбирательства, не предрешая исхода. В ордонансе 1801 года отдельно рассматривались недостаток переводчика, сомнительные документы, прежняя неприятельская принадлежность судна, наличие неприятельских лиц или имущества. Законодатель различал причины подозрения и основания окончательного присуждения.

Нейтральная гавань также ограничивала капера. Британские инструкции 1739 года запрещали захват в нейтральных портах и в пределах защищаемой ими прибрежной зоны, выраженной через дальность пушечного выстрела. Испанский ордонанс 1801 года формулировал сходное ограничение и оговаривал, что соответствующая дистанция имеет значение даже там, где батарея отсутствует. Но конкретное содержание и условия взаимности принадлежали каждому акту отдельно.

Судовые бумаги и свидетели

Британские инструкции требовали доставить для допроса нескольких основных лиц захваченного экипажа, включая капитана или других наиболее осведомлённых моряков, а также все найденные бумаги. Сохранность документов подтверждалась присягой. Нельзя было свободно заменить неудобный коносамент рассказом захватчика: именно документы помогали установить владельцев, маршрут и назначение груза.

Перечень из семнадцати вопросов по призовому делу на Антигуа в 1756 году показывает широту проверки. Суд интересовался происхождением и проживанием капитана, собственниками судна и товаров, характером комиссии, флагами, портами отправления и назначения, местом и обстоятельствами захвата. Отдельно спрашивали о нескольких комплектах коносаментов, уничтожении бумаг и понесённом ущербе. Национальность судна не выводилась из одного внешнего признака.

Французская процедура также требовала скорого отчёта капитана или начальника призовой команды. По разбору Пежю, копию комиссии передавали офицеру, который отводил захваченное судно, а бумаги приза нумеровали и сдавали в канцелярию. Отчёт охватывал не только минуту захвата, но и существенные обстоятельства крейсерства. Письма, обнаруженные на борту, могли служить одновременно доказательствами коммерческих связей и источником военной разведки.

Решение, продажа и апелляция

Инструкции 1739 года запрещали продажу и распределение захваченных товаров до судебного решения. Тем самым между успехом на море и доходом владельца вставали порт, хранение, экспертиза, допросы и судебные расходы. Для команды, рассчитывавшей на долю, это могло означать длительное ожидание. Для купца — возможность заявить права на груз и оспорить версию капера.

В испанском ордонансе 1779 года рассмотрение призов отдавалось морским должностным лицам с участием юридического советника; обычные местные органы устранялись от вмешательства. Предварительное решение следовало принимать по возможности до истечения суток, но при сомнении допускалась задержка ради проверки. Предусматривался путь обжалования через ведомственные органы и Военный совет. Быстрота объявлялась целью, а не разрешением судить без доказательств.

Французская колониальная практика не была простым повторением порядка в метрополии. Николя Ландри, исследуя Плезанс на Ньюфаундленде, показал, как дальность от Франции влияла на движение призовых дел. Местные адмиралтейские служащие оформляли захваты, тогда как окончательное признание связывалось с французским Советом по призам. В колонии совмещались интересы снаряжения экспедиций и судебного надзора, что создавало конфликты ролей.

Сохранность приза и доказательств

Между абордажем и заседанием суда проходило время, в течение которого могли исчезнуть как товары, так и доказательства их принадлежности. Поэтому правила о бумагах, люках, ключах и описях были существенной частью призового права. Испанский ордонанс 1801 года требовал собрать все судовые документы, составить точную запись и выдать капитану задержанного судна расписку в получении основных бумаг. Затем их следовало запечатать в пакете и передать начальнику призовой команды для доставки морскому начальству порта. Капитану задержанного судна объявляли, что для разбирательства имеют значение предъявленные при захвате документы.

Капер должен был закрыть и опечатать люки, собрать ключи от помещений, обеспечить сохранность вещей на палубе и, насколько позволяла погода, описать имущество, которое легко было похитить. В порту составлялась новая опись в присутствии заинтересованных капитанов и начальников призовой команды. До этой проверки ордонанс ограничивал сход с захваченного судна и допуск на него посторонних. Сопоставление двух описей позволяло выяснять, что исчезло по дороге. Предписание не гарантировало сохранности, но давало потерпевшему и судье документальную основу для требования о возврате.

Самовольное вскрытие опечатанных люков, сундуков, бочек или тюков грозило участнику потерей доли в случае признания приза законным, а также отдельным разбирательством и наказанием. За умышленное сокрытие, уничтожение или утрату бумаг предусматривались тяжёлые санкции. Эти правила показывают, почему действия моряка после захвата могли нарушать закон даже тогда, когда сам захват имел достаточное основание. Право участвовать в призовых доходах не означало права немедленно взять понравившуюся вещь.

Особенно существенны предусмотренные исключения из порядка хранения. Скоропортящийся или повреждённый груз нельзя было во всех случаях оставлять нетронутым до окончания процесса. Статья XLIX ордонанса разрешала необходимую выгрузку ради спасения имущества, но требовала присутствия властей и заинтересованных лиц, описи и надлежащего хранения. Один ключ от склада сохранялся у капитана задержанного судна. Если товары нельзя было сохранить, статья L допускала публичную продажу в его присутствии; выручка поступала на хранение для передачи тому, чьё право будет установлено решением.

Такая продажа отличалась от свободного распоряжения добычей. Она заменяла вещь её денежной стоимостью, не предрешая, кому эта стоимость принадлежит. Поэтому обнаружение продажи до окончательного решения требует изучить её основание: была ли она самовольным присвоением или предусмотренной мерой против гибели груза. Иначе историк может принять исполнение охранительной процедуры за доказательство беззакония либо, напротив, оправдать обычное расхищение ссылкой на хозяйственную необходимость.

Французские нормы в изложении Пежю предусматривали участие переводчика. Бумаги на иностранном языке переводили письменно, а верность перевода удостоверяли присягой; в крупных адмиралтействах имелись присяжные переводчики, которым не требовалось приносить новую присягу для каждого дела. Такая процедура была необходима не только ради удобства судьи. Разница между фрахтовым договором, коносаментом и удостоверением безопасного прохода могла определять исход спора, а неверный перевод имени владельца, места жительства или назначения рейса — изменить смысл доказательства.

Допрос не ограничивался подтверждением документов. Капитана и основных лиц команды спрашивали о владельцах, маршруте, флагах, обстоятельствах захвата и обращении со стороны каперов. Пежю приводит замечание юриста Рене-Жозюэ Валена, считавшего некоторые привычные вопросы о религии и приобретении городского гражданства устаревшей формулой. Здесь видны разные уровни правового источника: предписание, сложившийся вопросник и критический комментарий юриста. Наличие вопроса в старой форме ещё не означает, что все современники одинаково оценивали его доказательственное значение.

Особый порядок требовался, если судно приводили без прежней команды, коносаментов и фрахтовых документов. В приведённой Пежю норме ордонанса 1681 года тогда допрашивали участников захвата и поручали сведущим лицам осмотреть корабль и груз, чтобы выяснить их принадлежность. Неустановленная национальность не всегда позволяла немедленно разделить имущество как неприятельский приз: предусматривались опись, секвестр и срок для предъявления требования. Пежю отдельно подчёркивает, что при дальнейшем разделе по правилу о бесхозяйном морском имуществе основание было иным, чем при обычном призовом присуждении.

Сходную проблему отдельно регулировала статья XL испанского ордонанса 1801 года. Когда отсутствовали люди прежнего экипажа и достаточные бумаги, капитана и команду захватчика следовало допрашивать порознь, а груз — осматривать с участием знающих лиц. Если владелец оставался неизвестен и не было оснований признать имущество законным призом, его описывали и хранили для возможного требования в течение года и одного дня. Текст устанавливал вознаграждение возвратившим имущество и особый порядок дальнейшего раздела невостребованного остатка. Это правило отличалось и от конфискации неприятельской собственности, и от простого присвоения найденного в море.

Состязание сторон и стоимость задержки

Ордонанс 1801 года различал предварительное решение и дальнейшее рассмотрение. Если после быстрого изучения бумаг не обнаруживалось основания удерживать судно, его следовало немедленно освободить, не взыскивая сборы за якорную стоянку, санитарный осмотр и подобные действия. Должностные лица, продолжавшие задержку под таким предлогом, должны были отвечать за причинённые ею убытки. Тем самым документ признавал, что вред может возникнуть не только от присвоения груза, но и от самого времени, проведённого в порту.

Если капер хотел оспаривать благоприятное для задержанного судна предварительное решение, требовалось дополнительное обеспечение возможного возмещения. В статье XV перечислялись простой, повреждение и ухудшение состояния корабля и товаров, потерянное время и фрахт. Если первоначальное решение подтверждалось, издержки и присуждённые убытки надлежало оплатить до выхода задержанного капитана из порта; при невозможности платежа обращались к поручителю. Исполнение этой обязанности возлагалось и на ответственных морских должностных лиц.

Если предварительно признавались основания считать судно призом, статья XVI требовала доказать их в состязательном разбирательстве с выслушиванием сторон, для которого устанавливался пятнадцатидневный срок. Новые бумаги, появившиеся уже после захвата и выдаваемые за подтверждения, ограничивались особо. При этом статья XLVIII допускала предоставление срока капитану, который предлагал доказать утрату необходимых документов вследствие неизбежного происшествия. Поэтому норму нельзя пересказывать как безусловное правило «нет бумаги — нет защиты», игнорируя прямо предусмотренный случай утраты.

Не всякое освобождение судна означало право на возмещение всех расходов. Статья LII различала неправомерное задержание и процесс, вызванный обоснованными подозрениями, предусмотренными самим ордонансом. Во втором случае основания для отказа в возмещении должны были быть отражены в материалах дела. Это ещё один пример различия между предварительным подозрением и окончательным правом конфисковать имущество: подозрение могло оправдать проверку, которая завершалась возвращением судна владельцу.

Возможность обжалования также имела конкретное устройство. Стороны могли обращаться от провинциального морского начальства к ведомственной хунте и далее в Военный совет либо в предусмотренном порядке непосредственно в Совет. Материалы решений, исполненных без апелляции, подлежали передаче в ведомственный архив. Судебный контроль включал не только новое рассмотрение по жалобе, но и сохранение письменного следа разбирательства. Однако наличие пути апелляции не позволяет без дополнительных данных судить о его доступности, продолжительности и стоимости для конкретного иностранного купца.

После присуждения: доход и ограничения торговли

Даже признание приза законным не выводило товары из-под остальных правил торговли. Британские инструкции 1739 года разрешали владельцам распоряжаться присуждённым имуществом, но делали специальную оговорку для определённых восточных тканей, шёлков и набивных либо окрашенных хлопчатобумажных изделий. Их предписывалось хранить для вывоза в соответствии с законом о защите отечественного производства. Имущество могло стать законным призом и при этом не получить свободного доступа на внутренний рынок.

Инструкции одновременно защищали приобретателя законно присуждённого имущества от преследования лишь за сам факт такой покупки. Практический смысл судебного решения состоял поэтому не только в расчёте долей капитана и команды. Оно помогало превращать спорный морской захват в товар, который можно было продать другому владельцу с установленным правовым основанием. Это объясняет значение обещаний о будущем присуждении, встречающихся в показаниях по делу Кидда: покупатель хотел получить не просто физическое владение судном, а защиту от последующих требований.

Менялись и выплаты, связанные с призовым доходом. В форме британского поручительства 1739 года ещё присутствовало обязательство уплатить законную десятую долю призов и установленные таможенные сборы. Подготовленный в апреле 1740 года проект полномочий колониальным губернаторам уже ссылался на новый парламентский акт и исключал обеспечение уплаты адмиральской десятой доли. Документ опубликован именно как проект, представленный на подпись, что необходимо учитывать при использовании. Он показывает изменение нормативного основания, но сам по себе не доказывает дату получения окончательного распоряжения каждым губернатором.

Следовательно, для расчёта доходности недостаточно узнать цену продажи. Следует установить, когда и по какому порядку снаряжалось судно, какие удержания действовали, что причиталось экипажу и какие расходы предшествовали выплате. Одни и те же слова «каперская добыча» могут обозначать оценённое имущество, валовую выручку от его продажи или остаток после обязательств. Их смешение искажает как экономическую картину, так и смысл спора между участниками.

Кому принадлежали судно и груз

Призовой спор нередко был спором о коммерческой структуре плавания. Капитан управлял судном, но мог не владеть им; судовладелец мог не владеть всем грузом; отправитель и получатель товаров могли жить в разных странах. Паспорт, выданный для безопасного прохода, не обязательно подтверждал собственность выдавшей его державы. Каждый документ требовал прочтения в связи с другими.

В деле «Amsterdam Post» судья Роберт Окмути 1 сентября 1740 года рассматривал сочетание голландских и британских документов, заявлений о месте жительства капитана и сведений о владельцах. Капитан Эней Маккей ссылался на амстердамское гражданство; в деле фигурировали голландский пропуск и британский средиземноморский паспорт, а также разные указания назначения рейса. Суд связал коммерческие интересы с Тенерифе и признал судно с грузом призом.

В опубликованном решении особое значение имело расхождение между бумагами и поведением. Судья сопоставлял объяснение захода необходимостью набрать воду с сообщением о том, что воду выливали за борт. Для историка это не повод повторить судебную версию как всеведущий рассказ о событиях. Это свидетельство того, какие обстоятельства суд счёл доказательствами и как обосновал вывод.

Из подобных дел нельзя вывести, что всякий нейтральный паспорт был фиктивным. Они показывают иную вещь: документы могли оспариваться, а суд должен был установить реальное содержание коммерческой связи. То, что казалось капитану достаточным основанием для захвата, ещё требовало проверки перед судьёй; суд первой инстанции, в свою очередь, мог ошибиться.

Возвращение собственности и вознаграждение за отбивание

От захвата неприятельского судна отличалось возвращение судна, ранее отнятого неприятелем. В этом случае возникал вопрос о правах первоначального владельца и о вознаграждении освободителю. Последний не обязательно получал всю стоимость имущества. В журнале «Revenge» разбирательство 1741 года закончилось предоставлением захватчикам половины стоимости отбитого судна и груза как спасательного вознаграждения по применённому тогда правилу.

Испанский ордонанс 1779 года отдельно говорил о товарах, обнаруженных у пиратов, но принадлежавших лицам, не участвовавшим в пиратстве и не являвшимся неприятелями короны. При заявлении в течение года и одного дня после признания приза их надлежало вернуть с вычетом трети в пользу захватчиков. Следовательно, место обнаружения вещи — на пиратском судне — не уничтожало автоматически все права прежнего собственника.

Такие нормы нельзя свести к единой «пиратской доле» или общеевропейской шкале. Они различали собственность неприятеля, имущество своих подданных, нейтральный груз и вещи, похищенные морскими разбойниками. Право на вознаграждение за возврат не совпадало с правом конфисковать неприятельский приз.

«Blue Dove»: комиссия, флаг и конкурирующие показания

Дело «Blue Dove» 1664 года показывает, как спор о каперском полномочии соединялся с вопросами собственности, маршрута и достоверности свидетельств. Джон Дуглас ссылался на португальскую комиссию, связанную с разрешением де Билса, и утверждал, что захваченное им судно являлось законной добычей. Но принадлежность корабля и товаров оспаривалась, а прибытие в Новую Англию повлекло задержание самого захватчика. Документы дела сохранили несовпадающие версии, которые нельзя соединять в один рассказ без указания их авторов.

В первых показаниях пассажиров, записанных в июне и удостоверенных в июле, подчёркивалась связь судна с Амстердамом. Уильям Браун сообщал, что слышал от капитана о принадлежности корабля этому городу и о плавании туда. Маркус Клас также называл Амстердам; Бартоломью Мартин передавал слова Исаака Кардозо о собственности его отца. В этих свидетельствах заметное место занимали происхождение и религиозная принадлежность торговцев. Но сведения о том, кто грузил товар или говорил о владельце, имели разную степень непосредственности. Пассажир мог видеть погрузку, не зная юридических отношений между отправителем, получателем и собственником.

Позднейшие показания Брауна были значительно подробнее. Он называл владельцем сэра Уильяма Дэвидсона в Амстердаме, перечислял товары нескольких лиц и описывал нападение в Блуфилдс-Бей на Ямайке. По его словам, капитан Роберт Кук был ранен в руку, людей загнали в трюм, якорный канат перерубили и судно увели. Приведённый им список включал сахар, какао, древесину, ртуть, масло, воск и другие товары. Такой перечень важен не как изображение абстрактного «сокровища», а как указание на обычный смешанный торговый груз, права на части которого могли различаться.

Моряк Джон Хантер сообщал, что был нанят для плавания с Ямайки в Дувр и затем в Амстердам. Он отличал известный ему по слухам рассказ о предыдущем разбирательстве на Ямайке от того, что видел сам: судовые документы и коносаменты, которые Дуглас просил его прочесть уже после захвата. По его показанию, одна партия предназначалась Дэвидсону, другие принадлежали еврейскому торговцу и англичанину с Ямайки. Хантер также утверждал, что заранее предупреждал Дугласа о невозможности законно захватить судно. Это свидетельство могло иметь значение не только для собственности, но и для осведомлённости захватчика; принимать его без проверки как доказанный внутренний умысел Дугласа всё же нельзя.

Предшествующий эпизод рассказал Роберт Лорд. По его словам, «Blue Dove» уже задерживали у Ямайки по подозрению в торговле с испанцами. Захватчики ссылались на направление плавания и груз, пригодный для испанского рынка. На разбирательстве, как сообщал свидетель, предъявили бумаги о рейсе к Ямайке и таможенные документы из Дувра, после чего судну позволили торговать. Лорд говорил также об английском флаге. Здесь важно, что перед нами показание о прежнем суде, а не воспроизведённый полностью комплект его материалов. Оно опровергало простое отождествление амстердамской связи с бесспорной неприятельской принадлежностью, но требовало сопоставления с другими бумагами.

Дуглас в собственном объяснении выстраивал цепь оправдывающих обстоятельств. Он утверждал, что начал плавание с португальским разрешением, потерял первоначальное судно, затем получил на Ямайке возможность приобрести другое и продолжить действия против португальских неприятелей. Захваченный корабль он связывал с грузом торговцев, которых считал подданными испанского короля. В Новую Англию, по его версии, пришлось зайти ради воды и продовольствия на пути в Португалию, где он намеревался представить добычу. Это объяснение пыталось согласовать место задержания, избранную цель и отклонение от маршрута с комиссией; оно не было независимым подтверждением каждого из этих обстоятельств.

Участник плавания Дэниел Спраг, в свою очередь, описывал собственные опасения. По его словам, он предупреждал Дугласа не приближаться к «Blue Dove», если комиссия не давала надёжного основания для захвата. Капитан будто бы обещал отвечать за последствия и защищать его в пределах своих полномочий. Показание раскрывает ситуацию человека, опасавшегося, что участие в экспедиции сделает его соучастником заранее организованного нападения. Но обещание капитана «отвечать» не являлось правовым решением и не могло заранее связать суд.

В июле власти Массачусетса выдали распоряжение обеспечить явку командира, офицеров и команды к разбирательству, охрану судна и груза и доставку в Бостон. Формулировка говорила о подозрении в пиратском либо ином незаконном захвате. Само распоряжение ещё не устанавливало виновность; его назначением было сохранить имущество и возможность надлежащего процесса. Последующее прошение Дугласа и моряков просило ускорить проверку законности приза или вернуть им одежду и личные вещи. Они утверждали, что оставались без средств и питания. Даже лица, считавшие себя законными захватчиками, после ареста оказывались зависимыми от действий властей и помощи знакомых.

Наконец, в сентябре Уильям Дэвидсон оформил в Лондоне доверенность на возвращение судна и груза и преследование захватчиков. В этом документе они названы пиратами, разбойниками и ворами. Слова характеризуют юридическую позицию заявителя, а не заменяют уголовный приговор. Сопоставление доверенности с объяснением Дугласа показывает две несовместимые интерпретации одного происшествия: законный приз, временно задержанный в дружественном порту, и торговое имущество, насильственно отнятое у владельца.

Значение дела состоит именно в сочетании доказательств. Португальское разрешение, английский флаг, амстердамская собственность, ямайская погрузка, разные владельцы товаров и показания пассажиров не давали одного очевидного ответа без разбора их взаимосвязи. Иностранная комиссия требовала установить пределы действия; национальная принадлежность не исчерпывалась портом назначения; обвинительное слово в прошении не было приговором. Вместе с тем ссылка на сложность торговли не освобождала захватчика от обязанности обосновать выбранную цель и объяснить применение силы.

Дело Кидда: два полномочия и несколько обвинений

История Уильяма Кидда стала одним из самых известных примеров спора о границе каперства и пиратства. Но её часто упрощают до двух противоположных легенд: будто он с самого начала отправился в море обычным разбойником либо будто одна утерянная бумага полностью доказывала его невиновность. Сохранившиеся документы требуют более подробного разграничения.

Кидд получил комиссию против французских судов в декабре 1695 года и отдельное королевское поручение преследовать пиратов в январе 1696 года. Январская дата встречается в старой английской записи с годом 1695, поскольку начало календарного года тогда отсчитывалось иначе. Полномочие против пиратов включало их захват и доставку к законному суду, ведение учёта и запрет причинять вред друзьям и союзникам. Комиссия против французов предусматривала доставку добычи в адмиралтейский суд для присуждения.

Изначальный контракт, таким образом, не превращал антипиратскую экспедицию в свободный поиск ценностей. Имущество, отнятое у пиратов, и неприятельские призы имели разные основания изъятия. В последующем пожаловании инвесторам корона распоряжалась захваченным пиратским имуществом лишь в той мере, в какой могла законно им располагать. Уже эта формула предупреждает против представления, будто любая найденная у пирата вещь автоматически принадлежала капитану или инвестору.

Французские пропуска

В защите Кидда центральное место занимали французские пропуска, обнаруженные на захваченных судах. В его собственном рассказе и в сообщениях посредника Дункана Кэмпбелла они служили основанием утверждать, что нападения соответствовали комиссии против французов. Однако рассказ обвиняемого и пересказ его слов посредником не являются двумя независимыми доказательствами законности захвата.

Генри Болтон в показании 1701 года утверждал, что видел у Кидда две комиссии, но не помнил их точных формулировок. Он также рассказывал о предъявленном французском пропуске и об обещании обеспечить судебное признание захвата, чтобы покупатель был защищён от претензий. Это важное свидетельство о роли документов и о понимании риска. Но оно не позволяет восстановить весь правовой смысл комиссии по памяти свидетеля.

На процессе по захвату «Quedagh Merchant» обсуждались не только наличие пропуска, но и принадлежность имущества, поведение капитана и пределы предоставленных ему полномочий. Напечатанный отчёт процесса фиксирует просьбы Кидда представить французские бумаги и возражения обвинения. Между утверждением «у судна был французский пропуск» и выводом «весь груз являлся французской собственностью и подлежал захвату» лежал самостоятельный доказательственный вопрос.

В письме к Роберту Харли Кидд вновь связывал защиту с недоступными ему бумагами. Позднейшая публикация пропусков сделала их важной частью историографического спора. Но найденный документ необходимо читать по его содержанию и сопоставлять с предметом обвинения. Его существование не отменяет автоматически других показаний, обвинений или приговоров.

Почему нельзя смешивать все пункты дела

Кидда судили также за убийство канонира Уильяма Мура. Это было отдельное обвинение, которое не разрешалось предъявлением права захватывать французские суда. В напечатанном процессе обсуждались удар, смерть Мура и обстоятельства конфликта; затем рассматривались обвинения в пиратских нападениях. Обвинения в убийстве и пиратстве имели разный предмет.

Так же отдельно следует рассматривать утверждения Кидда о принуждении со стороны команды. Они имеют значение для вопроса о его намерениях и фактическом контроле, но требуют проверки по независимым свидетельствам. Рассказ о непокорных моряках мог описывать реальную угрозу и одновременно служить стратегией защиты. Одного наличия такого рассказа недостаточно, чтобы приписать все решения экипажу и снять ответственность с капитана.

Документы дела показывают, что граница между каперством и пиратством проходила внутри биографии человека и даже внутри одной экспедиции. Ранее законная служба не гарантировала законности позднейшего захвата. Но и позднейший приговор не превращал задним числом каждую предшествующую операцию капитана в пиратскую.

Неправомерный захват и уголовное преследование

Когда иностранная комиссия не защищала

Государства могли отказывать собственным подданным в праве воевать под чужим разрешением. Английский акт о более действенном подавлении пиратства, известный под кратким названием Piracy Act 1698, прямо относил к пиратам собственных подданных, совершавших нападения на других подданных короны под прикрытием комиссии иностранного государя. Здесь бумага существовала, но английский законодатель не признавал за ней освобождающей силы.

Испанский ордонанс 1779 года запрещал подданному вооружать судно без королевского разрешения и принимать для этой цели комиссию другого государя, даже союзного. Капитана, обнаруженного в таком крейсерстве, предписывалось наказывать как пирата. Отдельно рассматривались вооружённые суда с разрешениями нескольких держав и бой под флагом, не соответствовавшим выдавшей патент власти.

Эти нормы показывают, что вопрос заключался не просто в наличии разрешения «какого-нибудь государства». Значение имели подданство, признание власти, направление нападения и обязанности, связывавшие человека с собственной короной. Вместе с тем английскую норму о нападении на соотечественников нельзя незаметно расширять до испанского запрета на принятие чужой комиссии вообще: это разные формулировки.

Возврат приза не равнялся уголовному приговору

19 декабря 1760 года британская апелляционная инстанция пересмотрела дело испанского судна «La Virgin del Rosario y el Santo Christo de Buen Viage», капитан которого Филип Ибаньес оспаривал действия Ричарда Хэддона, командира шхуны «Peggy». Суд признал прежнее присуждение 1757 года несправедливым и не подтверждённым доказательствами. Предписывалось вернуть перечисленные деньги, украшения, оружие и индиго либо их стоимость, а также взыскать расходы и убытки.

При этом апелляционные судьи заявили, что захват следовало считать пиратским и что Хэддона надлежало преследовать за него. Эта формулировка особенно показательна: призовое решение указывало на необходимость уголовного дела, но не подменяло собой состоявшийся уголовный приговор. Утверждать по одному этому документу, что Хэддон уже был осуждён и наказан как пират, было бы неверно.

Суд также счёл нужным обратить взыскание на обеспечение, выданное капитаном капера, в пользу потерпевшего. Так соединялись заранее данное поручительство и позднейшая защита владельца имущества. Но решение о взыскании не доказывает само по себе, что всё присуждённое было немедленно и полностью получено. Для такого вывода потребовались бы исполнительные документы.

Где судили за пиратство

Английский акт о подавлении пиратства объяснял необходимость новой процедуры дороговизной и трудностью доставки обвиняемых из Ост- и Вест-Индии в Англию. Он разрешал учреждать специальные суды по королевской комиссии в колониях и иных указанных владениях, на берегу или на корабле. Суд должен был состоять как минимум из семи лиц; акт определял, кто мог входить в его состав, порядок присяг, вызова свидетелей и вынесения решения.

В том же акте пиратство связывалось не только с нападением на постороннее судно. Отдельные положения касались захвата собственного корабля, передачи его пиратам, склонения команды к переходу на их сторону и насильственного воспрепятствования капитану в защите судна. Это законодательное расширение важно отличать от краткого современного словарного определения «морской разбой».

Закон затрагивал и береговых участников: лиц, сознательно снаряжавших пиратов, помогавших им, укрывавших их или принимавших захваченное имущество при предусмотренном знании обстоятельств. Морское нападение рассматривалось вместе с системой снабжения и сбыта. Тем самым борьба с пиратством включала не только преследование кораблей, но и попытку разорвать выгодные связи с портами.

Пленные, порабощение и пределы правовой защиты

Статус захваченного человека нельзя выводить из статуса судна без дополнительной проверки. На борту могли находиться моряки, пассажиры, солдаты, свободные люди африканского происхождения и порабощённые люди. Колониальные власти применяли к ним разные режимы. Именно здесь особенно ясно видно, что санкционированное государством каперство не следует изображать гуманной противоположностью пиратскому насилию.

В августе 1741 года «Revenge» доставил на Нью-Провиденс отбитое у испанцев судно. Представитель захватчиков добивался не только доли имущества, но и признания нескольких пленных рабами. Его речь, сохранённая в журнале, соединяла ссылки на право с расистскими и конфессиональными обвинениями. Африканское происхождение он пытался превратить в доказательство несвободы, а католическую присягу свидетеля — в основание отвергнуть показание.

По записи журнала, суд оставил Хуана Баутисту Домаса, Педро Санче и Эндрю Эстави военнопленными до выкупа, а Аугустина и Франсиско признал рабами в пользу захватчиков. Франсиско затем продали за 34 песо; письмо Нортона владельцу экспедиции отдельно включало эту сумму в расчёт. Это свидетельство конкретного судебного решения и его последствий, а не основание принять расовые утверждения истца за историческую истину.

В данном случае нужно различать три голоса: речь заинтересованного захватчика, переданный журналом результат суда и последующий хозяйственный учёт. Их совпадение в одной рукописи не делает их нейтральными. Журнал позволяет увидеть, как обосновывали порабощение и как полученный доход включали в расчёты экспедиции; он не даёт права считать требования захватчиков достоверным описанием происхождения и прежнего статуса каждого пленного.

Другой документ показывает попытку защитить свободу. В свидетельстве от 26 июня 1762 года, сохранившемся среди бумаг нью-йоркского вице-адмиралтейского суда, говорилось о пленном Лавиле, известном составителю как свободный от рождения плотник с Сен-Доменга. Утверждение о свободе находившегося с ним мальчика было условным: если это действительно его племянник, как он заявлял. Документ необходимо передавать с этой оговоркой, а не превращать условное подтверждение в установленное родство.

Само свидетельство не сообщает окончательного исхода дела Лавиля. Его значение состоит в другом: свободный человек мог оказаться в положении, когда свободу приходилось доказывать перед судом захватчиков. Поэтому историю призового права нельзя писать только как спор инвесторов о доходности. В ней решались также вопросы личного статуса, принуждения, расового неравенства и возможности человека быть услышанным.

Пленные были необходимы и как свидетели. Британские инструкции требовали привести осведомлённых членов захваченного экипажа к судье и одновременно запрещали убивать, калечить и пытать их. Наличие запрета свидетельствует о нормативном ограничении; оно не доказывает, что такое обращение всегда предотвращалось. Источники о практике нужно сопоставлять с нормой, не растворяя одно в другом.

Колониальные власти и различия юрисдикций

Колониальный губернатор мог выдавать комиссии, но его заинтересованность в обороне, снабжении и доходах порта не устраняла требований центральной власти. Комиссия Нортона ссылается на королевские инструкции и полномочия губернатора; она не представляет Род-Айленд независимым источником любого разрешённого насилия.

Дальние расстояния усиливали самостоятельность капитана и местной администрации. Бумаги перевозили морем; захваченное судно требовало охраны и содержания; свидетели могли исчезнуть, заболеть или стремиться вернуться домой. Эти обстоятельства объясняют значение журналов, копий комиссий, письменных допросов и заверенных показаний. Но расстояние не превращало колонию в пространство без права: именно там возникали суды, реестры и процедуры, которыми затем пользовались и захватчики, и потерпевшие.

Нидерландская компания, французское колониальное адмиралтейство, английский губернатор и испанский морской министр не были взаимозаменяемыми учреждениями. Компания обладала собственными хозяйственными и административными полномочиями, но её призы подлежали адмиралтейскому разбору. Испанский ордонанс специально исключал обычных местных судей из призовых дел. В английской системе отдельная комиссия для суда над пиратами не совпадала по назначению с разрешением капитану брать неприятельские суда.

Российские правила 1787 года

Российские «Правила для партикулярных корсеров», утверждённые 31 декабря 1787 года по старому стилю, регулировали частные вооружённые предприятия в Средиземном море во время войны с Османской империей. Их 27 пунктов связывали выдачу патента с обязанностями перед государством, нейтральными торговцами и пленными. Для получения разрешения требовалось представить двадцать тысяч рублей наличными или надёжное поручительство. Эта сумма служила обеспечением ответственности, а не её пределом: недостаточность залога не освобождала нарушителя от дальнейшего ответа за причинённый ущерб.

Правила охраняли российское и нейтральное судоходство, одновременно перечисляя основания для задержания нейтрального судна: перевозку неприятельских войск, снабжение осаждённого или блокированного пункта, доставку военной контрабанды. К последней относились, в частности, пушки, мортиры, бомбы, порох, свинец и оружие. География рейса тоже имела значение: нейтральные торговые суда, возвращавшиеся из Леванта и Архипелага в Европу и уже находившиеся западнее Мореи, не следовало останавливать и осматривать. Следовательно, патент не давал права задерживать любой удобный для захвата корабль.

Призы предписывалось доставлять в Ливорно или Венецию, помещать в карантин и передавать их бумаги российским представителям. До законного осуждения нельзя было выгружать или продавать груз; скоропортящиеся товары допускалось продать с публичного торга, сохраняя выручку до разрешения дела. После прибытия русского флота главнокомандующий должен был учредить комиссию для рассмотрения призов. Недовольная сторона могла обратиться к императорскому двору. Документы и письменные ответы допрошенных членов захваченного экипажа становились частью дела, а сохранность самого судна и товаров оставалась обязанностью захвативших их людей.

Признание приза определяло и раздел дохода: одна десятая отходила казне, девять десятых — владельцу корсарского судна и команде по их внутреннему распределению. Для неприятельского военного корабля действовало особое правило: корабль поступал государству, а захватившие его получали вознаграждение. Поэтому даже законный захват не всегда давал каперу право продать захваченный объект по собственному усмотрению.

С пленными турками предписывалось обращаться «со всем человеколюбием»: обеспечивать их пищей и необходимым, лечить раненых, не применять излишней строгости и не продавать в неволю. Это нормативное требование не доказывает его повсеместного исполнения; случаи продажи пленных необходимо устанавливать по свидетельствам о конкретных захватах и судебных решениях. Российские корсары также должны были помогать своим военным и торговым судам, оказавшимся в опасности, и не могли самовольно возвращать неприятелю захваченные суда и товары.

Практику российского призового разбирательства исследовала Юлия Лейкин. Она рассмотрела Комиссию по делам Архипелага, учреждённую в 1794 году для разбирательства жалоб, связанных с русско-османской войной. В центре многих споров стояло положение Ламброса Кацониса: от того, как определяли его связь с российской службой, зависели требования купцов и каперов. В опубликованной автором норме каперы должны были поступать в распоряжение командующего прибывшим российским флотом и получать казённое содержание на время такого привлечения.

Этот пример не устанавливает правила для всей русской морской истории. Он показывает, почему частное финансирование, официальный патент и военная служба могли пересекаться. Исторический анализ должен выяснять степень подчинения, содержание приказа и судебное понимание статуса, а не заранее помещать всякое нерегулярное судно в готовую категорию.

Как читать источники о пиратах и каперах

Комиссии и инструкции сообщают, что разрешалось и запрещалось. Они не являются отчётом о том, что капитан действительно сделал. Судовой журнал ближе к последовательности событий, но ведётся участником, заинтересованным в успехе экспедиции и оправдании её действий. Судебное показание создаётся под вопросами, в определённой процедуре и нередко при угрозе наказания. Решение суда устанавливает юридический результат, но может быть отменено, как в деле Ибаньеса против Хэддона.

Поэтому при описании спорного эпизода полезно сохранять точный характер свидетельства: капитан утверждал, свидетель видел, суд признал, апелляция отменила. Это не осторожность ради осторожности. Такая формулировка позволяет отличить наблюдение от слуха, позицию стороны от установленного результата и результат одного процесса от всей истории события.

Особую трудность представляют старые документальные сборники. Джеймсон снабдил тексты пояснениями, позволяющими найти архив и понять участников. Но редакторское примечание 1923 года и документ XVII или XVIII века — разные источниковые слои. Нельзя приписывать капитану вывод, сделанный издателем через два столетия. Нельзя также считать один сборник десятками независимых исследований лишь потому, что в нём много документов.

Показателен и труд Корнелиуса Долтона о Кидде, прямо названный «Оправданием». Опубликованные в приложениях договор, приказы и другие бумаги сохраняют самостоятельную ценность. Но их использование не требует принимать оправдательную концепцию книги целиком. Сопоставление приложения с судебным отчётом и другими свидетельствами важнее выбора между репутациями «легендарного пирата» и «невинной жертвы».

Числа нуждаются в такой же осторожности. Размер поручительства не равен цене вооружения; указанная вместимость не равна водоизмещению; оценка приза не равна чистой прибыли; присуждённая сумма не равна выплаченному возмещению. Доли делили после предусмотренных вычетов и по правилам конкретного предприятия. При сравнении денежных сумм следует сохранять названную в документе валюту и не складывать номиналы разных стран.

Рукописная копия комиссии Морица Нассауского 1618 года, помещённая в карточке, иллюстрирует саму документальную форму полномочия. Она не является изображением разрешения Кидда или Нортона и не доказывает содержание их прав. Архивная атрибуция изображения должна оставаться столь же точной, как атрибуция цитаты.

От различения к отмене каперства

В XVIII веке законодательство стремилось не только разрешить частную морскую войну, но и ограничить её: установить поручительство, сохранить судовые бумаги, защитить нейтральное плавание, различить приз и похищенное имущество. Эти правила не устраняли злоупотреблений. Они создавали основания для жалобы и проверки, эффективность которых зависела от суда, политических отношений и возможности добиться исполнения.

В XIX веке вопрос был поставлен иначе — о допустимости самого института. Парижская декларация 1856 года провозгласила отмену каперства и одновременно закрепила положения о нейтральном флаге, нейтральных товарах и действительной блокаде. Британские парламентские прения показывают, что отказ от каперства обсуждался вместе с изменением правил морской торговли, а не как изолированная нравственная формула.

Декларация была международным соглашением с определённым кругом участников, а не доказательством того, что каперство всегда считалось преступлением. Её принятие нельзя использовать для ретроспективного осуждения по поздней норме каждого разрешённого захвата XVII века. Для историка предметом остаются действовавшее полномочие, конкретная цель, способ захвата и процедура его проверки.

Правовое различие пиратства и каперства было реальным, хотя его применение могло быть спорным и неравным. Оно связывало морское насилие с государственной властью, торговлей и судом. Там, где капитан видел добычу, купец мог видеть незаконно отнятый груз, а пленник — угрозу своей свободе. Полноценное объяснение должно учитывать все эти положения, сохраняя различие между разрешением на войну, правом на имущество и ответственностью за преступление.

Связанные статьи

• Абордаж в пиратской практике

• Формирование современного образа пирата в XVIII–XX веках

• Повседневная жизнь моряков парусного флота XVII–XVIII веков
• Питание и провиант на пиратских судах
• Снабжение английского и британского парусного флота, 1660–1815
• Морская медицина эпохи парусного флота

Источники и литература

• «Высочайше утвержденные правила для партикулярных корсеров», 31 декабря 1787 г. // Полное собрание законов Российской империи. Собрание первое. Т. XXII. СПб., 1830. № 16 599. С. 968–972.

• Jameson, John Franklin, ed. Privateering and Piracy in the Colonial Period: Illustrative Documents. New York: Macmillan, 1923. Документы о комиссиях, Кидде, призовых процессах и личном статусе пленных.
• The Arraignment, Tryal, and Condemnation of Captain William Kidd, for Murther and Piracy. London: J. Nutt, 1701.
• An Act for the more effectuall Suppressions of Piracy. 11 Will. III, c. 7. В: Statutes of the Realm. Т. 7. 1820. С. 590–594.
• Charter of the Dutch West India Company, 3 June 1621. Английская публикация в сборнике Ф. Н. Торпа, 1909; Avalon Project.
• Ordenanza de primero de Julio de 1779 prescribiendo las reglas con que se ha de hacer el corso de particulares, contra enemigos de la corona. Cádiz, 1779.
• Ordenanza de S. M. que prescribe las reglas con que se ha de hacer el corso de particulares contra los enemigos de la Corona. 20 de junio de 1801.
• Dalton, Cornelius Neale. The Real Captain Kidd: A Vindication. London: William Heinemann, 1911. Документальные приложения.
• Péju, André. La Course à Nantes aux XVIIe et XVIIIe siècles. Paris: Arthur Rousseau, 1900.
• Rubin, Alfred P. The Law of Piracy. Newport: Naval War College Press, 1988.
• Landry, Nicolas. Les activités de course dans un port colonial français : Plaisance, Terre-Neuve, durant la guerre de Succession d’Espagne, 1702–1713. Acadiensis. 2004. Т. 34, № 1.
• Rodger, N. A. M. The Law and Language of Private Naval Warfare. The Mariner’s Mirror. 2014. Т. 100, № 1. С. 5–16.
• Leikin, Julia. “The Prostitution of the Russian Flag”: Privateers in Russian Admiralty Courts, 1787–98. Law and History Review. 2017. Т. 35, № 4. С. 1049–1081.
• International Maritime Law — The Treaty of Paris. House of Lords Debates, 22 May 1856. Т. 142, стб. 481–548.