Повседневная жизнь моряков парусного флота XVII–XVIII веков
Труд, быт и социальные отношения на парусных судах.
- Регион
- Европейские флоты; Атлантика
- Область
- Морской труд и повседневность
- Период
- XVII-XVIII века
Повседневная жизнь моряков парусного флота складывалась из работы с парусами и снастями, ремонта, несения вахты, приготовления пищи, ухода за одеждой и непрерывного приспособления к погоде. Корабль одновременно служил средством передвижения, местом труда и жилищем. На военном судне он был также боевой организацией, в которой сотни людей подчинялись общему распорядку. От их согласованных действий зависели движение корабля, сохранность груза и выживание экипажа.
Условия службы существенно различались. Океанское торговое судно, небольшой каботажный перевозчик, рыбачья лодка и многопушечный корабль требовали неодинакового числа людей и по-разному связывали их с владельцем или государством. Различались продолжительность плаваний, способы найма, оплата и дисциплина. Здесь рассматриваются прежде всего европейские флоты и связанные с ними атлантические плавания XVII-XVIII веков; наиболее подробные примеры относятся к британскому флоту XVIII века. Голландские и российские материалы позволяют увидеть пределы его представительности.[1]
Корабль, профессия и общество
Морская служба соединяла несколько видов труда. Люди управляли сложным устройством из дерева, полотна, железа и канатов; перевозили товары; обслуживали оружие; участвовали в погрузке и разгрузке. Между торговлей и войной существовали постоянные переходы: профессиональные навыки моряков были нужны и купцам, и адмиралтействам. Однако возможность перейти на другое судно не означала одинаковых условий службы. Фемме Гаастра подчёркивает различия между флотами, промыслами и регионами, а также устойчивую привязанность многих моряков к определённому виду плаваний. Уже в XVII веке денежная оплата могла назначаться за месяц или за рейс, но устройство морского рынка труда оставалось неоднородным.[1]
На большом военном корабле работа была разделена между командованием, специалистами, матросами и морскими солдатами. Такая организация позволяла одновременно держать судно под парусами, содержать корпус и вооружение в исправности, вести наблюдение и готовиться к бою. Численность экипажа отражала прежде всего эти задачи. Поэтому сравнивать тесноту на торговом и военном судне только по размерам корпуса недостаточно: пушки, запасы и люди занимали пространство в разных пропорциях. Даже внешне сходные суда могли предлагать совершенно разные жизненные условия.[2][3]
Морской труд участвовал в расширении торговли и европейских империй. Особенно ясно его противоречия видны на невольничьих судах. В исследовании Эммы Кристофер показано, что жестокое обращение с командой сочеталось с её участием в перевозке и принуждении порабощённых африканцев. Эти положения нельзя уравнивать: тяжёлая или насильственно навязанная служба моряка не делала его положение тождественным положению человека, которого продавали как собственность. Один и тот же корабль мог соединять зависимость членов экипажа от капитана и их власть над пленниками.[4]
Различие особенно заметно в свидетельстве бывшего моряка Джеймса Филда Стэнфилда, рассмотренном Кристофер. После плавания на невольничьем судне он стал противником работорговли и описывал страдания как перевозимых африканцев, так и команды. Его рассказ напоминает о том, что историческая оценка морской службы должна учитывать назначение рейса. Знание того, как люди спали и питались, становится содержательнее, когда понятно, какие грузы они везли, кому приносило доход плавание и какие формы насилия оно поддерживало.[4]
Как попадали на судно
Моряками становились по разным причинам: ради заработка, профессионального продолжения семейного занятия, возможности увидеть другие страны или из-за отсутствия подходящей работы на берегу. Существовал и принудительный набор. В британском флоте команды вербовщиков, известные как press gangs, доставляли людей на службу помимо их воли. Формально набор должен был затрагивать прежде всего моряков, но растущая потребность в людях приводила к захвату и других мужчин. Государство получало рабочую силу, а человек мог лишиться прежнего заработка и возможности выбирать место службы.[5]
Принудительный набор особенно болезненно затрагивал торговое мореплавание, где находились уже обученные люди. В материалах Национального морского музея сохранились указания на набор с торговых судов, распоряжения вербовщикам и споры о неправомерном захвате. Это была административная система, а не только уличная облава, знакомая по приключенческой литературе. Участники действовали на основании предписаний, перемещали задержанных через специальные суда и пункты сбора; нарушения и сопротивление оставляли следы в переписке и судебных материалах.[5]
Разницу между добровольным выбором и принуждением передаёт Джон Никол, чьи воспоминания были опубликованы в 1822 году. Освоив ремесло бондаря, он поступил на флот в 1776 году и радовался отправлению в море. Для многих находившихся рядом людей тот же приказ означал потерю надежды избежать нежеланной службы. Никол впоследствии сменял военные, торговые и китобойные суда. Его биография показывает подвижность морской карьеры, но остаётся рассказом одного человека, записанным спустя десятилетия, а не статистическим портретом всех матросов.[6]
Экипаж не обязательно совпадал по происхождению с населением страны, под флагом которой ходил корабль. По данным, приведённым Яапом Брёйном для зеландского флота около 1600 года, в выборке из 422 записавшихся людей лишь примерно треть жила в самой Зеландии; значительную часть остальных составляли выходцы из других областей и стран. Эти ранние ведомости показывают давнюю международность морского труда. При этом место рождения или проживания, записанное чиновником, не даёт полного ответа о языке человека, его самоощущении и последующей карьере.[7]
Чему учились и кто распоряжался работой
Морское дело осваивали в длительной практике. Нужно было различать снасти, понимать команды, выполнять действия в нужной последовательности, сохранять равновесие на движущемся судне и оценивать поведение парусов. Навигация с её расчётами составляла особую область знаний; повседневное управление парусами и такелажем требовало другого, хотя и связанного с ней обучения. Исследовательница Элин Джонс показывает, насколько важным был опыт рядовых моряков и как зависели от него начинающие офицеры. Социально старший мог учиться у человека, занимавшего более низкое служебное положение.[8]
Эта зависимость не исчезала с развитием печатных руководств. Книга помогала систематизировать знания, но не заменяла привычки рук, оценки ветра и координации с другими людьми. В британском флоте требуемый стаж морской службы для допуска к лейтенантскому экзамену в 1729 году увеличили с четырёх до шести лет. Само это требование показывает значение практического опыта в подготовке командиров. Джонс рассматривает последующее описание моряка как простого исполнителя механических движений как часть исторического спора о том, кому принадлежало знание, обеспечивавшее движение корабля.[8]
Офицерский корпус также не был неизменной замкнутой группой. После Реставрации 1660 года английской монархии требовались одновременно политическая лояльность и профессионализм командиров. Как показывает Н. А. М. Роджер, власти сохранили на службе многих людей, получивших опыт при республике, и соединяли их с новыми назначенцами. Противопоставление знатного «джентльмена» и профессионального моряка отражало реальную проблему комплектования, но не описывало две совершенно изолированные касты. В 1661 году появился особый путь поступления молодых людей по королевскому предписанию.[9]
Российский Морской устав 1720 года позволяет увидеть ту же потребность в разделении обязанностей через устройство самого документа. В его третьей книге выделены обязанности капитана и лейтенантов, лекаря, шкипера, штурмана, боцмана, плотника, парусного мастера и других специалистов. Четвёртая книга посвящена, среди прочего, поведению на корабле, провианту, награждению и призам; пятая - наказаниям. Перед нами предписанная организация службы: наличие статьи в уставе устанавливает норму, но само по себе не доказывает, что её одинаково исполняли на каждом судне.[3]
Специализация имела непосредственный бытовой смысл. Запас воды зависел от сохранности бочек, сухость помещений - от состояния корпуса, возможность продолжить путь - от ремонта парусов и снастей. Судовой распорядок соединял командную иерархию с взаимной зависимостью разных занятий.[3][10]
Вахта и работа вне расписания
Движущееся судно нуждалось в людях круглые сутки. В описанной Никласом Фрикманом системе больших европейских военных кораблей конца XVIII века экипаж обычно разделялся на две вахты, сменявшиеся через четыре часа; для корабельных ремесленников действовали исключения. Наряду с вахтой человек получал место работы и обязанность при определённом манёвре. Опытных моряков направляли наверх к парусам, менее подготовленных использовали в других работах. При боевой тревоге распределение менялось в соответствии с боевыми постами.[2]
В британском распорядке две сокращённые вечерние вахты по два часа позволяли менять очередность дежурств в следующие сутки. Четыре часа вне вахты при этом не равнялись четырём часам непрерывного сна: на тот же промежуток приходились еда, личные нужды и дополнительные работы. Поворот, постановка на якорь, шторм или авария могли потребовать гораздо больше людей, чем находилось на обычном дежурстве. Вахта задавала основу времени, а реальная нагрузка зависела от состояния судна и обстановки.[2]
В журнале первого кругосветного плавания Джеймса Кука стоянка в Рио-де-Жанейро в ноябре 1768 года включала ремонт водяных бочек, приём воды, работы с такелажем, конопатку и осмоление бортов. Перед выходом закрепляли размещённые на палубах бочки. Стоянка была временем пополнения запасов и ремонта. Скорость приёма воды зависела от того, как быстро бондари приводили тару в порядок.[10]
Повседневный труд мог быть однообразным, но требовал постоянного внимания: знакомая операция в тяжёлую погоду приобретала иной риск. Исправное судно было результатом осмотров и ремонта, а подготовленная команда - результатом обучения и повторений.[8][11]
Где спали и как делили пространство
На корабле пространство распределялось по должности и назначению помещений. Отдельное место капитана, помещения офицеров, расположение специалистов и общее жильё команды составляли материальную сторону иерархии. Но даже будущие офицеры могли начинать службу в очень стеснённых условиях. Акварель Габриэля Брея «Между палубами», выполненная на «Палладе» в мае 1775 года, показывает молодых людей за чтением и занятиями при свечах. Музей связывает сцену, вероятнее всего, с нижним помещением, где жили мичманы и помощники штурманского специалиста.[12]
На рисунке видны подвесная койка и мешок для личных вещей. Рабочее место, место еды, учёбы и отдыха соседствуют в одном небольшом объёме. Этот образ корректирует представление, будто офицерское происхождение автоматически обеспечивало отдельную удобную каюту. Однако он не даёт основания распространить условия именно этого помещения на всю команду. Ценность рисунка заключается в конкретности: известны судно, месяц и автор, находившийся на борту. Предположительная локализация сцены остаётся предположительной и в историческом описании.[12]
Другой рисунок Брея, сделанный в ноябре 1774 года, изображает парусного мастера, маркирующего гамаки. Номера обозначали места, где их следовало подвешивать. Гамак был частью упорядоченного общего пространства: после проветривания его возвращали на отведённое место, а при подготовке к бою убранные гамаки помещали в сетки вдоль бортов. По музейному описанию, там они могли служить дополнительной защитой от ружейного огня. Устройство для сна таким образом входило и в ежедневную организацию палубы, и в боевое приготовление.[13]
Съёмная постель помогала освобождать помещение для других задач. Из этого не следует, что у человека появлялось собственное изолированное жилое место: он отдыхал среди соседей, вещей и корабельного оборудования. Возможность уединиться распределялась столь же неравномерно, как пища и служебная власть. Рисунки Брея позволяют увидеть эту близость без выдуманного описания ощущений: люди сидят под трапом, используют сундук как сиденье, держат одежду и посуду рядом с собой.[13][14]
Уход за телом тоже входил в повседневность. На автопортрете марта 1775 года Брей изобразил себя бреющимся; длинные волосы офицера напоминают о причёсках, которые не совпадают с современным образом коротко остриженного военного моряка. Это свидетельство индивидуальной практики, а не доказательство всеобщей чистоты. Вместе с изображениями шитья и маркировки постелей оно показывает, сколько небольших действий требовалось, чтобы поддерживать привычный порядок в ограниченном пространстве.[15]
Пища, вода и приготовление еды
Судовой рацион строился прежде всего вокруг продуктов, которые можно было перевозить и хранить. Для «Индевора» Австралийский национальный морской музей указывает сухари, солёную говядину и свинину, горох, крупы, масло и сыр. Мясные дни чередовались с другими выдачами. Этот состав гораздо разнообразнее образа бесконечного питания одними сухарями, но разнообразие перечня ещё не означало полноценного питания: важны сохранность, фактически выданное количество и продолжительность плавания.[16]
На «Индеворе» готовили горячую пищу на большой железной печи. Её устанавливали на защищённом основании, отделявшем огонь от деревянной палубы. Большие котлы позволяли варить еду сразу для многих людей; отдельные приспособления использовали для жарения и выпечки. Кок и его помощники решали одновременно кулинарную, хозяйственную и противопожарную задачу. Горячая еда зависела от оборудования, топлива, запасов и возможности безопасно поддерживать огонь, а не только от наличия продуктов.[16]
Возможности офицерского стола отличались от матросских. Офицеры и участники научной группы могли иметь собственные дополнительные запасы. Пополнение продовольствия в порту меняло рацион; живые животные на борту позволяли некоторое время получать свежие продукты. Но содержание животных требовало места, корма и ухода. Пища связывала корабль с берегом задолго до того, как попадала в котёл: кто-то должен был вырастить, купить, доставить, упаковать и сохранить её.[16]
Обеспечение включало не только официальную выдачу. На акварели Брея 1775 года морской солдат и матрос ловят рыбу, расположившись у якоря «Паллады» на рейде у Сенегала. Изображение документирует конкретное занятие и возможность разнообразить еду при подходящих обстоятельствах. Оно не позволяет подсчитать улов или объявить рыболовство надёжной заменой снабжению. В море такая добавка зависела от стоянки, времени и случая; регулярный рацион требовал заранее организованных запасов.[17]
Условия хранения и длительность рейса влияли на качество продовольствия. Положенный рацион не гарантировал соответствующей выдачи: содержимое бочек и мешков могло портиться. Поэтому снабжение требовало контроля не только количества, но и состояния запасов.[18]
Одежда и личные вещи
Матросская одежда должна была выдерживать физическую работу и допускать свободное движение. В собрании Лондонского музея сохранился редкий комплект, датируемый 1598-1602 годами: прочная одежда со следами смолы и многочисленными починками. Такие вещи позволяют увидеть износ, который плохо заметен на парадных изображениях. Следы ремонта рассказывают о длительном использовании предмета; они не дают точной меры бедности владельца, но показывают, что одежду берегли и восстанавливали, а не обязательно заменяли после первого повреждения.[19]
Британские рядовые моряки долго не имели единой официальной формы позднейшего типа. Национальный морской музей связывает узнаваемый облик моряка с набором привычных предметов одежды и системой продажи готовых вещей, называвшихся slops. Её упоминания относятся уже к 1623 году; ассортимент расширялся, а контракт 1706 года включал полосатые штаны. Одежду можно было приобретать у корабельного казначея. Поэтому внешнее сходство матросов не следует автоматически принимать за свидетельство полного единообразия установленной формы.[20]
Изображения с «Паллады» показывают, как уход за вещами входил в отдых. В сцене апреля 1775 года один из людей шьёт предмет одежды, другой сидит на морском сундуке с кружкой. Музей осторожно определяет некоторых изображённых как вероятных морских солдат по головным уборам. Рисунок важен и этой неопределённостью: современный зритель не всегда может уверенно восстановить должность человека по одежде. Зато само действие различимо: свободное от общей работы время использовалось для личного хозяйства.[14]
Сундук, постель, одежда и небольшая посуда составляли материальный мир человека на борту. Эти предметы занимали место и нуждались в хранении; их износ означал расходы и дополнительную работу. Рассказ о корабельном быте без таких деталей превращает команду в обезличенную массу. Сохранившиеся вещи и рисунки возвращают различия между людьми: один чинит одежду, другой читает, третий спит или приводит себя в порядок. Все они действуют внутри одного распорядка, но проживают его по-разному.[12][19][14]
Болезни, травмы и пределы лечения
Моряк рисковал не только во время боя. Дэвид Маклин перечисляет падения с рангоута и за борт, травмы от сместившихся пушек и грузов, несчастные случаи у люков, опрокидывания шлюпок и повреждения при орудийных упражнениях. Риск был связан с самим рабочим местом: тяжёлые предметы двигались вместе с судном, а часть операций выполняли высоко над палубой. Возвращение домой живым не обязательно означало сохранение трудоспособности.[11]
К этому добавлялись заболевания, причины которых медицина XVIII века понимала лишь частично. Врачи различали симптомы и искали способы лечения, не располагая позднейшими знаниями об инфекциях и питательных веществах. Поэтому нельзя задним числом приписывать каждому упомянутому в журнале «жару» точный диагноз. Запись может надёжно сообщать число больных и время их выбытия, но оставлять неясной природу болезни.[11]
Особое место занимала цинга. В 1753 году Джеймс Линд опубликовал описание сравнения шести способов лечения, проведённого в 1747 году на корабле «Солсбери». Он разделил двенадцать больных на пары, которым назначались разные средства; наиболее явное улучшение наблюдалось у получавших апельсины и лимон. Рассказ об опыте помещён в «Трактате о цинге», на страницах 191-196 первого издания. Это конкретное наблюдение относится к истории сравнительного испытания лечения, а не к открытию витамина C, понятия которого тогда ещё не существовало.[21][22]
Практическое решение проблемы оказалось сложнее одного удачного опыта. Как показывает Ульрих Трёлер, сам Линд рекомендовал также концентрат сока, получаемый длительным нагреванием; такая обработка могла разрушать значительную часть аскорбиновой кислоты. Существовали конкурирующие объяснения болезни, трудности хранения и противоречивые результаты применения разных средств. В 1795 году британское Адмиралтейство санкционировало значительно более широкую выдачу лимонного сока; важную роль в этом сыграл врач Гилберт Блейн. Результат зависел от накопления наблюдений, решения администрации и возможности регулярно доставлять пригодный продукт.[22]
Лечение на судне зависело от условий, в которых приходилось работать хирургу: доступного места, инструментов, помощников, состояния больного и времени. Обзор Национального морского музея напоминает о тяжёлых последствиях ранений и инфекции в эпоху до хирургического обезболивания современного типа. Однако превращать эту историю в перечень кровавых операций столь же неверно, как сводить всю морскую медицину к цинге. В повседневной службе требовались осмотр, уход, организация помещения больных и решение, кто ещё способен выполнять обязанности.[18]
Жалованье, долг и ожидание расчёта
Заработок на море нельзя выразить одной универсальной ставкой. Важны страна, тип судна, должность, время войны или мира и порядок расчёта. Следует различать начисленные деньги, фактически полученную сумму и остальные условия содержания. Продовольствие на борту обеспечивало существование самого служащего, но не решало всех нужд семьи на берегу. Дополнительные надежды могли связываться с призовыми деньгами за захваченные неприятельские суда, однако такой доход зависел от результата плавания и распределения.[1][18]
В британском флоте особое значение имели платёжные билеты - документы на получение причитавшегося жалованья. Тоуни Пол исследует их обращение приблизительно в 1700-1760 годах. Выплата могла задерживаться годами; нуждавшиеся в наличных моряки и их домашние продавали билеты. Так заработок превращался в долговое требование, которое переходило из рук в руки. Между казной и человеком вставали покупатели, посредники и агенты, готовые предоставить деньги немедленно в обмен на часть будущего платежа.[23]
Эта система затрагивала не только отдельного матроса. Билеты использовались в расчётах портового хозяйства, а жёны участвовали в получении и продаже причитавшихся семье денег. Государство тем самым пользовалось трудом прежде, чем полностью его оплачивало. Пол рассматривает моряков как вынужденных участников финансирования государственного строительства. Для истории быта здесь важен механизм: формальная сумма жалованья не показывает, сколько денег и когда становилось доступно человеку, которому нужно было покупать вещи, расплачиваться с долгами или содержать детей.[23]
О защите семей говорит и опубликованное в 1795 году изложение закона, позволявшего нижним служащим флота и морской пехоты выделять часть жалованья на содержание жён и домашних. Экземпляр сохранился в Национальном морском музее под шифром PLT/104. Само существование такого документа показывает, что связь между корабельной оплатой и семейным хозяйством стала предметом специального регулирования. Установить, как эта возможность действовала в конкретной семье, позволяют уже индивидуальные ведомости и переписка.[24]
Порядок, наказание и сопротивление
Подчинение приказам имело прямое значение для безопасности судна, но этой необходимостью нельзя объяснить каждую форму насилия. Власть капитана и офицеров действовала в условиях тесноты, ограниченной возможности уйти и неравного доступа к защите своих интересов. Устав устанавливал правила, а повседневная практика зависела также от решений людей. Необходимо различать обычное распоряжение о работе, наказание за нарушение и произвол: в историческом источнике они могут быть описаны одним и тем же начальственным языком.[3][10]
Журнал Кука даёт конкретный пример применения телесного наказания. В ноябре 1768 года он записал назначение по двенадцать ударов матросу за самовольное оставление обязанностей и попытку дезертировать, морскому солдату за оскорбление вахтенного офицера и помощнику боцмана за ненадлежащее исполнение наказания первых двух. Эта запись показывает, что дисциплинарная ответственность охватывала не только непосредственных нарушителей. Одновременно перед нами версия командира: она фиксирует его решение, но не передаёт собственные объяснения наказанных людей.[10]
Недовольство могло выражаться в жалобах, уклонении от обязанностей, бегстве и коллективном отказе повиноваться. Знаменитый пример - выступление флота у Спитхеда в апреле 1797 года. По музейному исследовательскому обзору, шестнадцать линейных кораблей отказались выходить в море, требуя улучшить оплату, условия и обращение с командами. Некоторых офицеров, считавшихся жестокими, отправили на берег. Организованный характер действий позволял морякам представить свои требования как требование исправить условия службы.[25]
Спитхедское выступление завершилось уступками и помилованием, но это не стало общей моделью разрешения конфликтов. Начавшийся в следующем месяце мятеж у Нора включал более широкие требования; попытка блокировать Темзу усилила противостояние с властями. После распада движения последовали судебные наказания, в том числе казнь руководителя делегатов Ричарда Паркера. Два близких по времени события показывают, насколько исход зависел от требований, действий участников и реакции правительства.[25]
Такие выступления раскрывают и пределы простого противопоставления «жестоких начальников» и «безгласных матросов». Команды могли выдвигать конкретные требования и координировать действия, но платили за неудачу чрезвычайно высокую цену. Их недовольство относилось к измеримым сторонам повседневности: деньгам, увольнению на берег, обращению и распределению вознаграждений. Политическое значение конфликта возникало из этих практических отношений, а не только из отвлечённых убеждений.[25]
Берег, семьи и жизнь после службы
Долгое отсутствие моряка не прекращало жизнь его семьи. Маргарет Линкольн показывает значение труда женщин, которые вели домашнее хозяйство, занимались детьми, долгами, ремонтом и финансовыми делами, пока мужчины находились в море. Именно эта работа помогала поддерживать длительную службу. История флота поэтому не ограничивается пространством между бортами: в неё входят дома, лавки, кредитные отношения и родственные сети портовых городов.[26]
Женщины присутствовали и на судах. Линкольн отмечает возможность пребывания жён некоторых корабельных специалистов вместе с мужьями. Отдельные женщины служили, скрывая пол, но их знаменитые биографии не представляют всего женского участия в морской жизни. Приключенческий рассказ о переодевании привлекал внимание современников и мог обрастать литературными условностями. Для понимания повседневности не менее значимы гораздо хуже известные люди, обеспечивавшие связь между жалованьем, хозяйством и воспитанием детей.[26]
Моряк сохранял и собственные береговые связи. Никол вспоминал, что во время стоянки в Квебеке капитан разрешил ему после корабельной работы трудиться у местного мастера: днём он был на берегу, ночью возвращался на судно. Его бондарное ремесло имело ценность в обоих пространствах. Этот эпизод показывает, как профессиональная биография могла выходить за рамки единственной судовой роли. Вместе с тем личное разрешение капитана нельзя принимать за общее право всех матросов самостоятельно устраиваться на работу в порту.[6]
Потерявшие трудоспособность нуждались в поддержке. В Британии действовали механизмы помощи раненым и старым морякам, включая Чатемскую кассу и Гринвичский госпиталь для моряков. Первые пенсионеры поселились в Гринвиче в 1705 году. Как показывает исследование Мэнон Уильямс по административной переписке, доступ к помощи зависел от подтверждения службы, состояния здоровья и обстоятельств увольнения. Сам факт существования учреждения не означал, что все бывшие служащие автоматически получали содержание.[27]
Показателен случай Патрика Гранта, обратившегося за помощью в 1800 году. Потеря медицинского свидетельства затруднила доказательство его права на поддержку; чиновнику пришлось искать запись о выбытии со службы в документах 1782 года. Между травмой и прошением прошли многие годы. Такой случай показывает, что последствия морской работы продолжались далеко за пределами рейса. Человек мог долго пытаться обеспечивать себя сам, прежде чем болезнь, возраст или утрата заработка заставляли его добиваться помощи.[27]
Морская культура и память о повседневности
Моряки переносили между портами не только грузы, но и привычки, вещи, способы одеваться и рассказы. Беверли Лемир рассматривает британских моряков приблизительно 1660-1800 годов как участников формирования потребительских вкусов и обмена материальной культурой. Эта перспектива дополняет историю приказов и наказаний: рядовой человек мог быть проводником изменений на берегу. Приобретённая вещь, подаренная одежда или новое представление о далёком месте связывали океанский рейс с повседневной жизнью портового сообщества.[28]
При этом сохранившийся образ моряка создавался не только самими моряками. Карикатура, песня, мемуары, судовой журнал и платёжная ведомость показывают разные стороны жизни. Командир отмечал выполнение приказов и нарушения, чиновник - причитающиеся суммы, художник - увиденную сцену. Если читать только документы о наказаниях, команда предстанет главным образом совокупностью нарушителей. Если ограничиться живописными сценами отдыха, исчезнут принуждение и изнурительная работа. Всесторонняя история возникает при сопоставлении этих свидетельств.[7][10][14][23]
Даже воспоминания участника требуют внимания к моменту их появления. Никол писал о своём морском прошлом пожилым человеком; его рассказ соединяет пережитое, позднюю оценку и литературную организацию жизненного пути. У рисунков Брея другая сила и другое ограничение: они создавались непосредственно в плавании, но фиксируют выбранные автором минуты. Ни один такой источник не даёт готовой «средней жизни» человека на море. Их сопоставление позволяет восстановить конкретные практики и увидеть, насколько различались индивидуальные судьбы.[6][14]
См. также
Примечания
- ↑ 1,0 1,1 1,2 Gaastra F. Labour Conditions // Those Emblems of Hell? European Sailors and the Maritime Labour Market, 1570-1870. 1997. P. 35-40.
- ↑ 2,0 2,1 2,2 Frykman N. Seamen on Late Eighteenth-Century European Warships // International Review of Social History. 2009. Vol. 54, no. 1. P. 67-93. DOI: 10.1017/S0020859009000030.
- ↑ 3,0 3,1 3,2 3,3 Книга Устав морской о всем, что касается доброму управлению в бытности флота на море. СПб., 1720. Кн. III-V.
- ↑ 4,0 4,1 Christopher E. Slave Ship Sailors and Their Captive Cargoes, 1730-1807. Cambridge University Press, 2006. Introduction, p. 1-2.
- ↑ 5,0 5,1 Royal Museums Greenwich. Research guide M2: Press gangs and impressment.
- ↑ 6,0 6,1 6,2 Nicol J. The Life and Adventures of John Nicol, Mariner. Edinburgh; London, 1822. Preface; chapters 1-2; Service of John Nicol.
- ↑ 7,0 7,1 Bruijn J. R. Truly International Crews // The Dutch Navy of the Seventeenth and Eighteenth Centuries. 2011. P. 48-56.
- ↑ 8,0 8,1 8,2 Jones E. Stratifying seamanship: sailors’ knowledge and the mechanical arts in eighteenth-century Britain // The British Journal for the History of Science. 2023. Vol. 56, no. 1. P. 45-63. DOI: 10.1017/S0007087422000425.
- ↑ Rodger N. A. M. Officers and Men of the Navy, 1660-1815 // The Social History of English Seamen, 1650-1815 / ed. C. A. Fury. 2017. P. 51-70.
- ↑ 10,0 10,1 10,2 10,3 10,4 Cook J. Captain Cook’s Journal During the First Voyage Round the World / ed. W. J. L. Wharton. London, 1893. Записи ноября 1768 года.
- ↑ 11,0 11,1 11,2 McLean D. Health Provision in the Royal Navy, 1650-1815 // The Social History of English Seamen, 1650-1815. 2017. P. 107-128.
- ↑ 12,0 12,1 12,2 Bray G. Sketch between Decks, May 75. 1775. National Maritime Museum, PAJ2026.
- ↑ 13,0 13,1 Bray G. The Sailmaker ticketting the Hammocks on board the Pallas, Nov 74. 1774. National Maritime Museum, PAJ1992.
- ↑ 14,0 14,1 14,2 14,3 14,4 Bray G. Seamen relaxing on the Pallas. 1775. National Maritime Museum, PAJ2023.
- ↑ Bray G. Self-portrait of Lieutenant Gabriel Bray shaving. March 1775. National Maritime Museum, PAJ2024.
- ↑ 16,0 16,1 16,2 Australian National Maritime Museum. Life aboard HMB Endeavour. Разделы A sailor’s rations, Food storage and preparation, The officers and gentlemen.
- ↑ Bray G. A Marine and a Seaman fishing off the anchor onboard the Pallas in Senegal Road. 1775.
- ↑ 18,0 18,1 18,2 Royal Museums Greenwich. Life at sea in the age of sail.
- ↑ 19,0 19,1 London Museum. Shirt. Комплект морской одежды, 1598-1602. Object ID 53.101/1a.
- ↑ Royal Museums Greenwich. Pair of handmade trousers made of blue and white striped ticken. ZBA8736. Исторический комментарий о slops.
- ↑ Lind J. A Treatise of the Scurvy. Edinburgh, 1753. P. 191-196. Первое издание; цифровая копия Wellcome Collection / Internet Archive.
- ↑ 22,0 22,1 Tröhler U. James Lind and scurvy: 1747 to 1795 // JLL Bulletin. 2003; републикация: Journal of the Royal Society of Medicine. 2005. Vol. 98. P. 519-522.
- ↑ 23,0 23,1 23,2 Paul T. Involuntary Investors in British State-Building: Seamen’s Tickets and the Financial Revolution c.1700-1760 // Past & Present. 2025, advance online publication. DOI: 10.1093/pastj/gtaf031.
- ↑ Abstract of an act of parliament ... to allot pay for the maintenance of their wives and families. London: George Eyre and Andrew Strahan, 1795. National Maritime Museum, PLT/104.
- ↑ 25,0 25,1 25,2 Royal Museums Greenwich. Research guide B8: The Spithead and Nore mutinies of 1797.
- ↑ 26,0 26,1 Lincoln M. The Impact of Warfare on Naval Wives and Women // The Social History of English Seamen, 1650-1815. 2017. P. 71-88.
- ↑ 27,0 27,1 Williams M. C. How did Nelson’s Navy care for injured and aged sailors? Royal Museums Greenwich, 2025.
- ↑ Lemire B. ‘Men of the World’: British Mariners, Consumer Practice, and Material Culture in an Era of Global Trade, c.1660-1800 // Journal of British Studies. 2015. Vol. 54, no. 2. P. 288-319. DOI: 10.1017/jbr.2015.7.