Сдача крепостей в Северной войне

Сдача крепостей в Северной войне

Осада Выборга. Алексей Ростовцев, 1715.

Переговоры, условия и исполнение сдачи крепостей в Северной войне.

Область

Осадная война; капитуляция

Период

1700–1721 годы

Большинство крепостей Северной войны не пришлось захватывать последним массовым штурмом. Даже в кампании, полной осад и артиллерийских атак, договорная сдача была обычным способом закончить сопротивление. На первый взгляд это может выглядеть парадоксом: после недель обстрела и сотен погибших противники вступали в переговоры, а гарнизону иногда разрешали покинуть город со знаменами, музыкой и оружием. Но для военной культуры XVII — начала XVIII века такая процедура была не проявлением сентиментальности, а способом рационально закончить операцию.

Осаждающий хотел получить крепость, а не обязательно уничтожить гарнизон. Каждый дополнительный день требовал пороха, денег, продовольствия и людей и сохранял риск подхода армии помощи. Гарнизон, со своей стороны, должен был защищаться достаточно долго, чтобы не выглядеть трусливым или изменившим долгу, но не обязан был погибнуть до последнего человека после того, как дальнейшее сопротивление теряло военный смысл. Между этими интересами и существовал институт капитуляции.

«Достаточная оборона»

Комендант находился под двойным давлением. Перед стенами стоял противник, а за спиной — собственное государство, которому после сдачи предстояло объяснить, почему крепость не удержали. Поэтому раннемодерная военная литература и практика ценили демонстрацию упорной обороны. Осаждающий должен был вложить заметные силы: приблизить траншеи, поставить батареи, разрушить укрепления или иным способом доказать, что способен взять город силой.

Такое сопротивление имело вполне практический результат. Комендант мог рассчитывать на лучшие условия и одновременно показать своему начальству, что исчерпал доступные средства. Напротив, слишком ранняя сдача грозила обвинением в трусости или измене. Но и запоздалая сдача была опасна: после начала успешного приступа переговорная позиция гарнизона могла исчезнуть вместе с возможностью гарантировать безопасность жителям.

Репутация коменданта и ответственность за сдачу

Сдача крепости была не только решением на поле боя, но и будущим предметом расследования. Коменданту предстояло объяснить собственному государю или военному начальству, почему он прекратил сопротивление. Поэтому крепостная оборона имела ещё один адресат — не только неприятеля перед стенами, но и собственную власть, которая оценивала, достаточно ли долго и умело защищался гарнизон.

Отсюда понятна ценность видимых признаков «достаточной обороны»: длительного обстрела, разрушенных укреплений, больших потерь, отсутствия надежды на помощь, отражённого штурма или готовой бреши. Они давали коменданту аргументы в пользу того, что сдача была не добровольной уступкой, а следствием исчерпанных военных возможностей.

Обратная сторона этой логики — риск продолжить бой слишком долго ради репутации. Если после очевидной возможности аккорда противник прорывался в город, судьба людей могла резко ухудшиться. Поэтому искусство коменданта включало не только умение обороняться, но и способность выбрать момент, когда прекращение сопротивления ещё возможно на договорных условиях.

Насколько часто крепости сдавались

Статистика хорошо показывает, насколько обманчив образ осадной войны как непрерывной череды штурмов. В ранней выборке Мегорского по действиям русской армии против более или менее крупных шведских крепостей насчитывается не менее двадцати пяти осад. Четырнадцать из них закончились соглашением на аккорд, три — полной сдачей на дискрецию, ещё в трёх случаях возник смешанный исход, когда часть людей отпускали, а часть удерживали. Дважды русские сами прекращали осаду и отходили.

Эта выборка не равна всему массиву Северной войны: позднейшая монография Мегорского оценивает общий общеевропейский корпус примерно в семь десятков осадных операций. Но даже ограниченный русский ряд показывает основную закономерность. Полномасштабный штурм крупной крепости до боевого прорыва в город был скорее исключением, чем обязательным финалом. Нарва 1704 года именно поэтому так заметна: большинство других гарнизонов вступали в переговоры раньше.

Это не означает слабости защитников. Хорошо подготовленная угроза штурма могла быть более эффективным результатом осадных работ, чем сам штурм. Осаждающий добивался главного — передачи крепости — и экономил людей; комендант сохранял остатки гарнизона и шанс получить договорные условия.

Аккорд, дискреция и капитуляция

Борис Мегорский выделяет в источниках два основных варианта. «Аккорд» означал соглашение: стороны составляли пункты, по которым гарнизон прекращал сопротивление и получал оговорённые права. «Дискреция» означала безусловную сдачу на милость победителя; люди, оружие и имущество переходили под его власть.

Слово «капитуляция» не следует механически понимать в современном смысле безоговорочного поражения. Оно происходило от самих договорных «капитулов» — пунктов соглашения — и могло обозначать именно составление условий сдачи. Поэтому в тексте конкретного события важнее читать, что именно было договорено, чем приклеивать к нему современную категорию «почётная» или «безоговорочная».

Сдача на дискрецию

Дискреционная сдача означала качественно иную позицию. Гарнизон не договаривался о полноценном пакете прав, а отдавал себя на усмотрение победителя. В результате люди могли стать пленными, оружие и имущество — трофеями, а дальнейшая судьба зависела от решений новой стороны.

Однако и «дискреция» не обязательно означала мгновенную физическую расправу. Победитель мог сохранить людям жизнь, распределить их как военнопленных или позднее использовать для обмена. Главное различие заключалось в отсутствии заранее согласованной обязанности отпустить гарнизон на определённых условиях.

Между чистым аккордом и полной дискреционной сдачей существовали промежуточные решения. Часть людей могли отпустить, часть задержать; городская милиция и регулярные войска могли получить разные условия. Именно поэтому статистика исходов Северной войны содержит смешанные категории, а краткая формула «крепость капитулировала» часто скрывает реальный договорный механизм.

Когда начинались переговоры

Единого формального момента, после которого комендант автоматически получал «право сдаться», не существовало. Переговоры могли начаться после нескольких дней бомбардирования, после появления пригодной бреши, перед подготовленным общим штурмом или даже уже в ходе приступа. В каждом случае военная ситуация должна была показать, что продолжение сопротивления требует всё большей цены и уже не обещает соразмерного результата.

Поэтому брешь имела не только инженерное значение. Она становилась аргументом переговоров: разрушенная стена показывала, что следующий этап может привести пехоту внутрь города. Но и наличие бреши само по себе не делало сдачу неизбежной. Нарвский комендант в 1704 году продолжал оборону при разрушенных участках, тогда как Выборг в 1710 году вступил в переговоры до генерального приступа.

Осаждающий тоже мог торопиться. Чем дольше продолжалась осада, тем больше было расходов и тем реальнее становилась угроза сикурса — армии помощи. Поэтому согласиться на приемлемый аккорд зачастую было рациональнее, чем добиваться безусловной сдачи ценой ещё одной недели траншей и нового штурма.

Шамад и начало переговоров

Желание говорить с противником нужно было сообщить так, чтобы оно отличалось от обычного военного сигнала. В источниках Северной войны многократно появляется шамад — специальный музыкальный сигнал, подававшийся барабаном или трубой. Он означал просьбу остановить бой и принять парламентёров.

Этот обычай хорошо показывает, почему белый флаг нельзя автоматически переносить из современной массовой культуры в каждую осаду XVIII века. Белый флаг был известен как знак переговоров и безопасности парламентёра, но в рассмотренном Мегорским корпусе именно сдачу крепостей значительно чаще маркирует шамад. Это не универсальный запрет на белый флаг, а характеристика конкретной источниковой практики.

Белый флаг и опасность анахронизма

Белый флаг был известен европейским армиям как знак парламентёрской функции и временного прекращения враждебных действий, но современный образ «поднять белый флаг = сдаться» нельзя без оговорки переносить в каждое событие Северной войны. В изученном Мегорским корпусе описаний сдачи крепостей музыкальный шамад встречается значительно устойчивее.

Это различие важно не ради терминологической педантичности. Сигнал должен был сначала создать пространство для переговоров: противник ещё не знал, какие именно условия предложит гарнизон и согласится ли осаждающий их принять. Белый знак или барабанный сигнал означали прежде всего намерение говорить, а не готовый юридический итог.

Поэтому изображения позднейших художников, где белая ткань автоматически обозначает безоговорочную капитуляцию, требуют той же критики, что и батальная живопись. Они могут хорошо показывать позднюю историческую память, но не заменяют описания реального переговорного ритуала начала XVIII века.

Музыкант-парламентёр

Барабанщик. Европейская гравюра рубежа XVII–XVIII веков.

Барабанщик в армии был не только человеком, отбивавшим шаг. Европейские трактаты прямо связывали музыкантов с передачей сообщений противнику. Английский текст 1639 года, разобранный Мегорским, требовал от такого человека рассудительности: он должен был доставить письмо и одновременно внимательно наблюдать за тем, что увидит у неприятеля.

Таким образом, статус парламентёра сочетал неприкосновенность и разведывательную функцию. Противник понимал, что прибывший музыкант смотрит по сторонам, но общая необходимость вести переговоры заставляла признавать особый порядок его приёма. В хаосе приступа этот порядок мог сломаться: барабанщика могли не услышать или убить до того, как станет ясно, что он несёт сигнал прекращения боя.

Переговоры во время уже начавшегося штурма

Самый опасный момент для переговоров наступал, когда приступ уже начался. Артиллерийский и ружейный огонь, дым, шум барабанов и движение отдельных колонн делали единый сигнал плохо различимым. Даже если комендант решал капитулировать, нужно было добиться, чтобы его намерение дошло до штаба осаждающего и одновременно стало известно солдатам, которые уже дрались у стен или внутри города.

Поэтому переговоры во время приступа не были простой кнопкой «стоп». На одном участке бой мог уже прекращаться, на другом продолжаться по инерции. Парламентёр мог погибнуть до того, как его узнают. Если штурмующие считали, что победа уже достигнута силой, их готовность остановиться и отказаться от добычи могла быть значительно ниже, чем до начала атаки.

Это объясняет, почему момент шамада имел столь большое значение. Подать его до общего прорыва означало попытаться вернуть осаду в договорную логику. Подать слишком поздно — рисковать тем, что военная ситуация уже вышла за пределы управляемой капитуляции.

Что получал гарнизон

Условия аккорда могли сильно различаться. Часто обсуждалось право выйти строем, сохранить знамёна, барабаны и определённое число ружей, взять личное имущество и получить безопасный маршрут до ближайшей своей крепости. В других случаях часть людей оставалась в плену, а часть отпускали.

Ни одно из этих условий не следует считать автоматически входящим в понятие «почётной капитуляции». Договор был именно текстом, и каждое слово могло иметь значение. Как показывала военная литература, недостаточно точно оговорённый маршрут позволял победителю формально выполнить обещание и при этом вести отпускаемый гарнизон куда угодно и сколько угодно долго.

Выход гарнизона и передача крепости

После подписания пунктов сдача ещё должна была быть исполнена. Назначалось время прекращения огня, определялось, какие ворота или брешь используются для выхода, в каком строю покидает город гарнизон, какие знамёна, барабаны и орудия он может унести. Одновременно победитель принимал караулы, склады, артиллерию и ключевые точки укреплений.

Церемониальная сторона имела военное значение. Выход строем со знамёнами и музыкой демонстрировал, что гарнизон не был просто захвачен как толпа пленных. В отдельных договорах символическое значение имела даже брешь: выход через разрушенный участок показывал, что крепость дошла до стадии, когда противник действительно мог войти силой. Нотебург 1702 года как раз показывает, что буквальная физическая реализация такого пункта могла расходиться с инженерной реальностью.

Передача крепости включала и контроль над опасными объектами. После опыта Мариенбурга русская сторона при Нотебурге отдельно требовала гарантировать отсутствие скрытого подрыва пороховых запасов. Подписание договора не отменяло взаимного недоверия; напротив, именно договор фиксировал, какие риски победитель хотел исключить до ввода своих войск.

Нотебург 1702: аккорд после приступа

«Взятие Нотебурга». Адриан Шхонебек, 1703.

Нотебург особенно хорошо показывает, что переговоры не обязательно начинались до боя. Русский приступ 11 октября продолжался около тринадцати часов и не дал простого захвата стен. Однако малый шведский гарнизон был истощён обстрелом и многочасовой атакой и видел готовность русских продолжать.

После шамада начались переговоры. Гарнизон получил достаточно почётные условия выхода. Сам факт того, что защитники не были уничтожены и не были автоматически обращены в плен после тяжёлого боя, хорошо показывает различие между успешным принуждением к соглашению и фактическим захватом города без договора.

Дерпт 1704: переговоры после прорыва

Дерпт показывает ситуацию, когда переговорный момент возник значительно позже. Бой уже перенёс русских к критическим участкам обороны, и для командования крепости вопрос заключался не только в сохранении собственных солдат. В источниковом корпусе опасение за жителей города становится одним из аргументов прекращения сопротивления: продолжение боя внутри укреплений грозило тем, что командование уже не сможет контролировать поведение штурмующих.

Аккорд позволял превратить переход крепости из результата хаотического уличного боя в договорную процедуру. Но договор не устранял неравенства победителя и побеждённого. При последующем исполнении условий русская сторона могла выбирать оружие, которое разрешалось унести, досматривать имущество и задерживать людей.

Именно поэтому слова «почётная капитуляция» дают только первое приближение. Честь гарнизона могла быть формально признана, но конкретные материальные права зависели от пунктов договора и от того, как победитель их исполнит.

Выборг 1710: штурм, которого не было

Выборг показывает противоположную точку того же механизма. Русская артиллерия создала огромную брешь, на другом направлении готовились минные камеры, мосты и колонны общего приступа. Гарнизон понимал, что следующая фаза будет штурмом с двух сторон.

Именно поэтому генеральный приступ не понадобился. Комендант вступил в переговоры, и стороны составили аккорд. Подготовленный штурм выполнил свою стратегическую функцию как угроза: продолжение сопротивления стало слишком рискованным. Такой исход был не «менее военным», чем захват стен, а одним из нормальных результатов осадной войны.

Рига и Ревель 1710: капитуляция без генерального штурма

Осада Риги. Хендрик де Витт, 1713.

В 1710 году крупные прибалтийские города показывают ещё один путь к сдаче. Блокада, сокращение надежды на помощь и катастрофическая эпидемия меняли соотношение сил без необходимости каждый раз доводить инженерную атаку до последней бреши. В Риге и Ревеле переговоры происходили на фоне истощения гарнизонов и городского населения.

Такие капитуляции особенно ясно показывают ограниченность героической модели осады. Гарнизон мог обладать стенами и пушками, но если коммуникации разорваны, население и войска вымирают, а внешняя помощь практически невозможна, продолжение обороны становится вопросом времени. Сдача в этом случае была результатом всей системы блокады, а не одного эффектного артиллерийского эпизода.

При этом условия Риги и Ревеля нельзя складывать в один универсальный шаблон. Договоры касались не только войск, но и городских прав, имущества, архивов и статуса жителей. Для описания каждой конкретной капитуляции необходимо читать её собственные пункты, а не переносить на неё правила соседнего города.

Городские права и военные условия

«Присяга Риги». Александр фон Коцебу, 1868.

Крупный укреплённый город отличался от изолированной военной крепости тем, что капитуляция затрагивала целую политическую общину. Магистрат, купечество и другие корпорации могли добиваться сохранения имущества, привилегий, архивов и привычного порядка управления. Военный аккорд гарнизона и условия для города поэтому не всегда были одним и тем же документом.

Рига особенно наглядно показывает, что передача города была не только сменой караула. Победитель получал важный порт, административный центр и экономическую систему. После военной сдачи следовали присяга, распределение новой власти и решения о том, какие прежние права сохраняются. Поздняя живопись любит изображать этот момент как торжественную сцену «присяги города», но реальный переход складывался из множества документов и решений.

Военная капитуляция сама по себе не определяла статус всего населения после смены державы. Военный договор, городские привилегии и последующая административная политика были связанными, но разными уровнями перехода власти.

Нарва 1704: когда переговорного выхода уже нет

«Взятие Нарвы». Александр фон Коцебу, 1880.

Нарва даёт необходимый контраст. Комендант продолжал сопротивление до генерального штурма, русские войска прорвались в город, и после этого началось массовое насилие. В такой ситуации возможности обычной согласованной капитуляции резко сужались: победитель уже получил город силой, а управление поведением штурмующих становилось отдельной проблемой.

Поздняя историческая живопись создала яркий образ Петра, останавливающего собственных солдат. С источниковедческой точки зрения эта сцена не может служить документом того, как именно прекращалось насилие. Зато сам контраст между Нарвой и Выборгом важен: момент, когда комендант решался договариваться, мог буквально определять судьбу гарнизона и населения.

Гражданское население и момент сдачи

«Пётр I усмиряет ожесточённых солдат…». Николай Зауервейд, 1859.

В укреплённом городе за валами находился не только гарнизон. Там жили ремесленники, купцы, семьи военных, чиновники и беженцы. Поэтому решение коменданта продолжать сопротивление непосредственно влияло на людей, которые не участвовали в выборе военного плана.

Различие между договорной сдачей и прорывом приступом было для них особенно существенным. При аккорде можно было включить в условия защиту имущества и прав жителей. После успешного штурма контроль над тысячами возбуждённых солдат становился гораздо труднее, а обычай добычи увеличивал риск насилия.

Командование понимало эту проблему заранее. В инструкциях к отдельным запланированным штурмам встречались запреты убивать женщин, детей и духовенство или грабить определённые объекты. Сам приказ, однако, не является доказательством его исполнения. Именно поэтому источники о реальном поведении войск после прорыва важнее нормативной инструкции.

Добыча после штурма

Обычай добычи был частью военной экономики, а не литературной декорацией. Но его нельзя превращать в формулу «после штурма разрешено всё». Командование могло запрещать отдельные формы грабежа, защищать определённые категории жителей и изымать или выкупать трофеи в пользу государства.

Нарвские документы показывают, что захваченную медь у солдат могли выкупать за деньги. Отдельное исследование вознаграждений артиллеристов показывает другой механизм: после Нотебурга и Нейшлота существовали выплаты, связанные с весом захваченной пушечной и колокольной меди. Эти два примера демонстрируют институционализацию трофея, но не дают права объявлять такой порядок универсальным для всех взятых городов.

Пленные и судьба гарнизона

Сдача на дискрецию превращала людей гарнизона в ресурс победителя: они могли стать военнопленными, быть распределены по местам содержания, обменены или использоваться в политическом торге. Аккорд, напротив, мог гарантировать выход к своим, но конкретный маршрут и порядок движения требовали точной формулировки.

Пленные не были второстепенным последствием войны. В затяжном конфликте они становились частью системы обменов, репрессалий и взаимных претензий. Именно этим контекстом позднее объяснялись некоторые решения Петра задержать гарнизоны, которым по буквальному чтению аккорда был обещан выход. Такое объяснение не делает нарушение исчезнувшим — оно показывает логику, которой победитель оправдывал своё решение.

Судьба офицеров могла отличаться от судьбы рядовых, а иностранные подданные, городская милиция или местные жители могли попадать под иные условия. Поэтому формула «гарнизон отпущен» требует проверки по категориям людей, а не только по итоговой строке договора.

Договор можно было нарушить

Наличие правил не означало их автоматического исполнения. После Нарвы 1700 года шведская сторона не выполнила всё так, как это понимала русская сторона: часть старших офицеров была задержана, знамёна оказались у победителя. В 1710 году уже Пётр задерживал части гарнизонов Риги и Выборга, связывая свои действия в том числе с прежними нарушениями шведов.

Были и более тонкие способы. Договор мог разрешать уйти с оружием, но победитель выбирал для отпускаемых людей худшие ружья. Неуточнённый маршрут позволял затянуть движение. Военная теория прямо предупреждала коменданта: двусмысленно сформулированная капитуляция будет истолкована сильной стороной в собственную пользу.

Нарушение или выгодное толкование

Источники заставляют различать два механизма. Первый — прямое невыполнение обещанного пункта. Второй — использование неясности формулировки так, чтобы внешне договор оставался соблюдённым, но реальное положение побеждённых ухудшалось. Военная теория хорошо знала вторую возможность и советовала комендантам быть предельно точными.

Если в аккорде было написано только, что гарнизон должен быть доставлен в определённую крепость, но не указан маршрут и срок, победитель мог водить его окольными дорогами, не нарушая буквального текста. Если разрешалось выйти «с оружием», возникал вопрос, с каким именно оружием. Подобные мелочи превращали юридическую формулировку в продолжение военной борьбы другими средствами.

Это важный корректив к образу «честного слова офицера». Репутация и обычай существовали, но каждая сторона пыталась максимально использовать собственное преимущество. Именно поэтому военные капитуляции нужно читать как реальные договоры с конфликтом интересов, а не как церемониальный жест.

Что происходило с крепостью после сдачи

Капитуляция решала вопрос о сопротивлении гарнизона, но не обязательно определяла дальнейшую судьбу самой крепости. Победитель мог разместить собственный гарнизон, отремонтировать укрепления и превратить город в новый опорный пункт. В других условиях артиллерию и запасы вывозили, а укрепления разрушали, чтобы они не достались противнику при возможном обратном наступлении.

Такой выбор показывает, почему осада была частью стратегии территории. Захваченный город имел ценность не только как трофей: он контролировал дороги, гавани, склады и население. Решение «удерживать или уничтожить» зависело от того, могла ли новая сторона снабжать пункт и нужен ли он в будущей кампании.

Поэтому окончание аккорда — не конец истории. После подписей начиналась передача ворот, артиллерии, магазинов, архивов и караулов, учёт пленных и размещение нового гарнизона. Для жителей именно этот административный переход мог быть не менее значим, чем предшествовавшая канонада.

Медаль в память взятия Нотебурга (Шлиссельбурга) в 1702 году.

Источники и пределы уверенности

Военные договоры дают редкую возможность видеть нормы непосредственно в тексте, но сами по себе не показывают, как условия выполнялись. Для этого нужны письма, журналы, ведомости пленных, свидетельства гарнизона и документы новой администрации.

Трактаты, напротив, объясняют, что считалось правильным или выгодным, но не доказывают, что конкретный комендант поступил именно так. Батальная и мемориальная живопись ещё дальше от события: она способна показать, как позднейшие поколения представляли сдачу, штурм или усмирение солдат, но не заменяет документ.

Поэтому реконструкция строится на сопоставлении трёх уровней: договорной нормы, фактического исполнения и последующей памяти. Только так можно избежать и романтического мифа о безукоризненной «войне в кружевах», и противоположного мифа о полном отсутствии правил.

Правила и реальность

Поэтому осадные обычаи нельзя описывать ни как благородный кодекс, ни как фикцию. Они реально структурировали действия противников: позволяли обмениваться парламентёрами, останавливали огонь, давали язык для требований и создавали ожидаемые модели поведения. Именно потому стороны могли обвинять друг друга в нарушении — если бы нормы не признавались, самого обвинения не имело бы смысла.

Но конечной гарантией оставалась сила. Война постоянно производила пограничные случаи, в которых победитель использовал неясность договора, солдаты не слышали сигнала, а население оказывалось между военным обычаем и фактом штурма. Исторический интерес этой системы именно в противоречии между нормой и практикой.

Связанные статьи

• Осадная война в Северной войне
• Осада и взятие Нотебурга в 1702 году
• Нарва 1704 года: осада и штурм
• Осады Выборга 1706 и 1710 годов
• Эльбинг 1710 года: штурм шведской крепости
• Осударева дорога

Материалы проекта«История.Главное»

ВидеоПро обычаи осадной войны. Часть 1: атака на крепостьИнженерная атака и подготовка штурма

ВидеоПро обычаи осадной войны. Часть 2: сдача города и добычаПереговоры, капитуляция и судьба взятого города

Источники и литература

Источники и документальные публикации

• Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. 2: 1702–1703. Санкт-Петербург, 1889.
• Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Вып. 1. Москва, 2004.
• Шереметев Б. П. Военно-походный журнал, 1701–1705 // Материалы военно-учёного архива Главного штаба. Т. 1. Санкт-Петербург, 1871.
• Документы о капитуляциях Нотебурга, Дерпта, Нарвы, Выборга, Риги и Ревеля — в соответствующих опубликованных корпусах писем, реляций и походных журналов.

Исследования

• Мегорский Б. В. «Сдача крепостей: обычаи и опыт Северной войны» // Выборг в Северной войне: XIII студенческая конференция. Выборг, 2009.
• Мегорский Б. В. Осады и штурмы Северной войны 1700–1721 гг. Санкт-Петербург: Историческая иллюстрация, 2017.
• Мегорский Б. В. «Судьба барабанщика. Музыкант-парламентер в повседневности Северной войны» // Труды Государственного Эрмитажа. Т. 83: Петровское время в лицах – 2016. Санкт-Петербург, 2016. С. 226–234.
• Мегорский Б. В. «О военной добыче при штурме города. К 310-й годовщине второго Нарвского похода Петра Великого» // Труды Государственного Эрмитажа. Т. 73. Санкт-Петербург, 2014. С. 254–261.
• Мегорский Б. В. «Пушки, колокола и деньги: вознаграждение петровских артиллеристов за взятие города» // Война и оружие. 2015. Ч. III. С. 131–138.
• Мегорский Б. В. «„Отдать нельзя сжечь“. Оставление городов и крепостей в годы Великой Северной войны» // Война и оружие. 2016. Ч. III. С. 356–368.
• Lynn J. A. II. «Introduction: Honourable Surrender in Early Modern European History, 1500–1789» // How Fighting Ends: A History of Surrender. Oxford University Press, 2012. P. 99–110.
• Childs J. «Surrender and the Laws of War in Western Europe, c. 1660–1783» // How Fighting Ends: A History of Surrender. Oxford University Press, 2012. P. 153–168.
• Frandsen K.-E. The Last Plague in the Baltic Region 1709–1713. Copenhagen: Museum Tusculanum Press, 2010.