Перейти к содержанию

Битва при Мальплаке

Материал из Энциклопедия История. Главное
Битва при Мальплаке
Пехота и конные офицеры у лесных укреплений на картине Луи Лагерра
Луи Лагерр. «Битва при Мальплаке». Около 1713 года.
Ориентир: Мальплаке: населённый пункт в районе сражения 1709 года. Точка не обозначает границы поля сражения.
Тип
Сражение
Начало
11 сентября 1709 года (31 августа по старому стилю)
Окончание
11 сентября 1709 года
Место
район Мальплаке, к югу от Монса
Итог
Союзники заняли поле боя и продолжили осаду Монса; французская армия отступила, сохранив боеспособные соединения
Военный контекст
Раздел
Портал: Война за испанское наследство
Война
Война за испанское наследство
Великий альянс: Великобритания, Соединённые провинции, имперские и другие союзные контингентыФранция
Командующие
герцог Мальборо; принц Евгений Савойскиймаршал Виллар; маршал Буффлер
Оценки численности и потерь приведены с разделением убитых, раненых, пленных и отсутствовавших

Битва при Мальплаке — сражение Войны за испанское наследство, произошедшее 11 сентября 1709 года между союзной армией под командованием Джона Черчилля, герцога Мальборо и Евгения Савойского и французской армией маршалов Клода Луи Эктора де Виллара и Луи Франсуа де Буффлера. Союзники овладели укреплённой позицией французов и сохранили возможность продолжать осаду Монса, однако понесли тяжёлые потери. Французская армия отступила, удержав значительную часть соединений в порядке. Союзники выиграли сражение и обеспечили продолжение осады, но не уничтожили армию противника.[1][2]

Сражение развернулось в ходе перехода союзников от взятого Турне к Монсу. Леса, овраги и полевые укрепления разделили бой на несколько взаимосвязанных участков. На союзном правом крыле войска Евгения Савойского теснили французов в лесу; на левом нидерландская пехота принца Оранского понесла особенно тяжёлые потери при атаках укреплений. Решение наступило в центре, где союзная пехота открыла проход своей кавалерии. Буффлер, принявший командование после ранения Виллара, отвечал конными контратаками, затем организовал отход.[3][4]

Цена успеха оказалась предметом споров уже среди современников. Итоговые оценки потерь расходились, ранние сообщения смешивали убитых, раненых и отсутствовавших, а политические противники использовали сражение для оценки всей кампании. Захват Монса в октябре закрепил военный результат, но ни эта капитуляция, ни Мальплаке не завершили войну.[5][6]

Кампания 1709 года: от Турне к Монсу

Война, переговоры и продовольственный кризис

Кампания продолжала борьбу за крепостной пояс после победы союзников при Ауденарде и взятия Лилля в 1708 году. Но успех предыдущего года не снимал вопроса о снабжении дальнейшего наступления. Джонстон приводит июньское письмо Мальборо 1709 года: герцог сомневался, что даже новая победа позволит вторгнуться во Францию вне приморского направления, где легче было обеспечить подвоз.[7]

Кампания 1709 года проходила на фоне тяжёлого положения Франции. Продовольственный кризис 1709 года отражался на снабжении войск, наборе людей и дисциплине. Для командования это означало необходимость одновременно удерживать армию в поле, защищать крепости и препятствовать новому продвижению противника. Условия службы, движение дезертиров, слухи о мире и надежда на скорое окончание войны влияли на поведение солдат наряду с приказами и боевым опытом.[8]

Переговоры не устраняли военного давления. Французская сторона стремилась добиться приемлемых условий, а союзники рассчитывали подкрепить свои требования результатами кампании. При этом их интересы не были тождественны: для Республики Соединённых провинций особое значение имела система крепостей, прикрывавших её границы. Поэтому овладение городом могло иметь политическую ценность, которую нельзя измерить только расстоянием до Парижа или удобством последующего наступления.[9][10]

Гослинга резко осуждал разрыв весенних переговоров из-за статьи 37 предварительных условий мира. По его мнению, уступки Франции позволяли получить крепости без новых кровопролитных кампаний. В записках он приписывал сходную оценку Евгению Савойскому, с которым беседовал в Генте. Это свидетельство об оппозиции продолжению войны внутри союзной верхушки; суждения Гослинги о личных мотивах Мальборо остаются оценкой самого мемуариста.[11]

Дипломатическая переписка сохраняет эту двойственность. Переговорщики могли обсуждать возможность мира и одновременно обвинять другую сторону в стремлении к господству. Историк Дэвид Оннекинк показывает, как представления о французской «универсальной монархии», недоверие и язык оскорблённого достоинства влияли на толкование поступавших новостей. Военный результат входил в уже существовавший спор, а не автоматически определял его исход.[10]

Положение французской армии также не сводилось к простому ожиданию поражения. Нехватка хлеба и усталость могли соседствовать с уверенностью в укреплённой позиции, привязанностью к полку и готовностью сражаться. Корвизье рассматривает Мальплаке именно как пример сосуществования паники и устойчивости: разные части одной армии в течение одного дня демонстрировали резко различавшееся поведение.[8][12]

Поворот к Монсу

Предшествовавший выбор Турне также зависел от снабжения и состояния крепостей. Гослинга перечисляет обсуждавшиеся варианты: атаковать укреплённый лагерь Виллара, действовать у Лиса либо осаждать Ипр или Турне. Против первого решения говорила сила позиции, против второго — трудности конвоев. В пользу Турне он называл слабость гарнизона, значение крепости, удобство подвоза, выгодную местность для прикрытия осады и защиту Брабанта. В его изложении Мальборо сначала предпочитал Ипр, но согласился с решением совета.[13]

После капитуляции цитадели Турне союзное командование перенесло усилия к Монсу. Движение требовало не только вывести главные силы на новое направление, но и опередить французов у переправ, подвести осадные средства и обеспечить сообщение между отрядами. В письмах Мальборо начала сентября действия у Монса, Сен-Гилена и на реке Эн выступают частями одной операции.[14]

Особое значение имело выдвижение передового корпуса наследного принца Гессен-Кассельского. В письмах от 7 сентября Мальборо указывал 60 эскадронов и 4 000 пехотинцев, сообщал о переходе через Эн и начале обложения Монса. Эти числа описывают конкретный отряд, а не всю армию, которая через несколько дней сражалась при Мальплаке. Передовые силы должны были создать положение, при котором французскому командованию приходилось реагировать на уже начатую осаду.[15]

Занятие подступов к крепости ещё не гарантировало безопасной осады. Пока поблизости оставалась крупная французская полевая армия, она могла угрожать коммуникациям, фуражирам и войскам прикрытия. Союзникам требовалось либо оттеснить её, либо связать так, чтобы осадные работы не зависели от каждого французского манёвра. Виллар, напротив, стремился сохранить возможность воздействовать на операцию против Монса.[9][16]

Сам Виллар связывал помощь Монсу с положением полевой армии и запасами гарнизона. В письме коменданту Гримальди от 11 сентября он объяснял, что прежде не прислал войска из-за сообщённой нехватки продовольствия, напоминал о недавней сдаче цитадели Турне и рассчитывал затруднить союзникам фуражировку. Это было намерение на утро боя: маршал ещё не знал его исхода и не считал осаду Монса неизбежной.[17]

Выбор Монса впоследствии вызвал споры о разумности союзной стратегии. Каллум Джонстон подчёркивает позднее время года и цену, которую пришлось заплатить за эту цель. Однако критика решения не отменяет политического значения крепости и необходимости прикрывать осаждающую армию. Мальплаке выросло из столкновения этих задач: союзники стремились продолжить осаду, французы — ограничить свободу их действий.[9][1]

Командование и армии

Союзная коалиция

На поле действовала армия Великого альянса, в которой британские и нидерландские части сражались вместе с другими союзными контингентами. Нидерландская пехота составляла значительную часть атакующих сил и понесла особенно тяжёлые потери. Мальборо и Евгений Савойский руководили согласованной операцией, но отдельные участки имели собственное командование и свою последовательность действий.[3][4]

Евгений находился на союзном правом крыле, где важную роль играли соединения Лоттума и Шуленбурга. На левом крыле атакой руководил принц Оранский. В центре пехота графа Оркни позднее заняла французские укрепления и обеспечила развёртывание кавалерии. Отдельный отряд Уитерса должен был действовать через лес, что делало его движение зависимым от проходимости местности и затрудняло точное согласование по времени.[3]

Политический контроль Республики представляли полевые депутаты, в том числе Сикко ван Гослинга. Его записки позволяют увидеть сражение изнутри союзного совета и одновременно с точки зрения представителя государства, чья пехота понесла особенно тяжёлые потери. Гослинга не был беспристрастным наблюдателем: он защищал принятые решения, оценивал действия союзников и писал с учётом последующих споров о результате.[4]

Согласованный план не означал одинаковой осведомлённости командиров. В лесу сражение распалось на отдельные столкновения за завалы и укрепления; участники наблюдали лишь свой участок. Поэтому решения об очередной атаке и переброске резервов принимались по неполной картине, а свидетельства расходятся не только из-за пристрастности, но и из-за разных точек наблюдения.[18][19]

Виллар и Буффлер

Французской армией командовал маршал Виллар. Буффлер участвовал в руководстве войсками и принял общее командование после его ранения. Важность этой передачи состояла в том, что она произошла в разгар боя, когда французская позиция уже испытывала сильное давление, а перемещение резервов меняло соотношение сил между её участками.[2][16]

Мемуары Виллара дают развёрнутое объяснение его решений, но одновременно защищают репутацию главнокомандующего. В них подчёркиваются трудности положения, стойкость солдат и чрезвычайная цена союзного успеха. Редактор издания маркиз де Вогюэ сопоставлял этот рассказ с другими материалами и отмечал неясность отдельных эпизодов. Рассказ маршала ценен для понимания его замысла и последующей самооценки, однако не равнозначен независимому описанию всего сражения.[16]

Другую французскую перспективу оставил шевалье де Кенси, находившийся на правом крыле. Он подробно описал канонаду, атаку на свой участок и отход, но происходившее в центре наблюдал лишь частично. Его критика Виллара и Буффлера показывает, что французские участники не составляли единого хора оправдания: они расходились в оценке упущенных возможностей и причин оставления поля.[20][21]

Почему расходятся сведения о численности

Подсчёт сил зависит от того, сравниваются ли штатная численность, люди, находившиеся при армии, или части, действительно введённые в бой. Батальон или эскадрон не имел неизменного фактического состава: потери, болезни, откомандирования и дезертирство уменьшали число людей. Кроме того, часть союзных сил была занята операциями у Монса. Сумма подразделений и число присутствовавших солдат поэтому отвечают на разные вопросы.[22][15]

Корвизье приводит для французской армии теоретический расчёт примерно в 75 000 человек: около 54 000 пехоты, 16 000 кавалерии, по 1 500 драгун и войск королевского военного дома и около 1 000 артиллеристов. Этот расчёт характеризует возможный состав, а не устанавливает с точностью до человека присутствие в линии утром 11 сентября. В реконструкции Джонстона при описании манёвра Виллара фигурирует около 80 000, причём оценка зависит от работ Дэвида Чандлера.[22][23]

Буффлер в письме Людовику XIV от 13 сентября приписывал союзникам 162 батальона, 300 эскадронов и 120 орудий. Их превосходство над французами он определял в 42 батальона, 40 эскадронов и 40 орудий; следовательно, его сравнение предполагало с французской стороны 120 батальонов, 260 эскадронов и 80 орудий. Те же величины позднее приведены в повествовательной части сборника де Во и Пеле. Совпадение чисел не образует двух независимых подсчётов: составители работали с напечатанными в том же томе донесениями.[24]

Эти цифры не устраняют расхождений. Де Вогюэ в примечании к мемуарам Виллара, ссылаясь на официальные публикации, повторяет союзные 162 батальона, 300 эскадронов и 120 орудий, но указывает 130 французских батальонов при тех же 260 эскадронах и 80 орудиях. Он же оговаривает влияние гарнизонов, отрядов и различной наполненности частей, а вслед за Ноорденом оценивает перевес союзников немногим более чем в 10 000 человек и 25 орудий. Последняя оценка принадлежит другой реконструкции и не выводится простым пересчётом перечисленных подразделений. Поэтому ни разницу в 32 или 42 батальона, ни расхождение в числе пушек нельзя превращать в единый точный баланс присутствовавших на поле людей и оружия.[25]

В обеих традициях союзники обычно рассматриваются как более многочисленная сторона, но разницу нельзя механически перевести в одинаковое превосходство на каждом участке. Укреплённый фронт и лесные проходы позволяли оборонявшимся сосредоточивать огонь против ограниченного числа атакующих. В кавалерийской фазе союзное преимущество проявилось постепенно: в бой вводились новые эскадроны, тогда как люди и лошади французской конницы уставали.[16][26]

Поле сражения и подготовка позиции

Идёт загрузка карты…

Современная карта района Мальплаке. Отметка обозначает населённый пункт, а не положение командного пункта или линии войск 11 сентября 1709 года.[27]

Подступы к Монсу пересекали лесные массивы и узкие проходы между ними. По реконструкции Джонстона, в начале сближения армия Евгения прикрывала проход Буссю между рекой Эн и лесами, а Мальборо — проход Ольнуа между лесами Теньер и Ланьер, в районе которого находилось Мальплаке. Это расположение позволяло союзникам преградить французам дорогу к осаждённой крепости.[28]

Французская боевая позиция также опиралась на лесные массивы, между которыми оставались более открытые участки. Корвизье оценивает один из главных промежутков примерно в 1 900 метров, а протяжённость фронта — приблизительно в пять километров. Эти величины описывают общую конфигурацию, но не прямую непрерывную линию: овраги, выступы леса, укрепления и различная глубина построения придавали фронту сложную форму.[18]

Лес защищал фланги и затруднял обход, но создавал собственные опасности. Наступавшие теряли строй у завалов и в проходах, а оборона распадалась на локальные узлы сопротивления. На нидерландском участке за первой линией находились следующие укрепления; занятый рубеж приходилось удерживать против свежих резервов.[18][19]

На доступных для наступления направлениях французы усилили местность окопами, редутами, завалами и батареями. Полевые сооружения не превращали позицию в крепость, но заставляли пехоту сближаться под огнём и искать проходы. Размещение орудий позволяло поражать атакующих не только с фронта, но и вдоль их движения, увеличивая плотность потерь на отдельных участках.[18][3]

Подготовка 9–10 сентября включала выбор и изменение расположения частей. Поэтому представление о французах, которые заранее заняли окончательную линию и затем только ждали, упрощает действительное положение. Командование оценивало движение противника, переносило усилия и использовало время для укрепления подходов. Одновременно канонада уже наносила потери и изматывала людей ещё до главной атаки.[16][20]

Французская реляция, напечатанная по распоряжению двора, уточняет устройство работ: 10 сентября пехоте приказали возвести укрепления перед фронтом и завалы в лесах, а кавалерии — вечером заготовить фашины и на следующее утро доставить их к укреплениям. Таким образом, инженерная подготовка продолжалась вплоть до дня сражения и использовала труд обоих родов войск.[29]

Кенси считал, что 9 сентября существовала возможность напасть на союзников, пока те не завершили сосредоточение. Это суждение появилось в мемуарном рассказе офицера, наблюдавшего ограниченный участок. Оно свидетельствует о споре среди французских участников, но не доказывает, что атака неизбежно принесла бы успех. У командующего были сведения и обязанности, которых не имел наблюдатель одной части фронта.[20][30]

Со стороны союзников Гослинга описывает тревогу при появлении наступавших французских колонн. По его рассказу, генерал-квартирмейстер Допф вывел левое крыло из лагеря и повернул его фронтом к противнику; две готовые линии задержали французское продвижение и дали остальной армии время подойти. Таким образом, даже критический по отношению к Допфу мемуарист признавал значение его своевременного развёртывания.[31]

Дни перед атакой

Во время пауз между канонадами офицеры двух армий встречались перед позициями. Кенси описывает разговоры и обмен продовольствием и напитками между солдатами. На фоне недостатка хлеба подобные контакты имели вполне материальное значение. Они также питали надежды на мир и создавали впечатление, что противостояние ещё может закончиться без большого сражения.[32][33]

Французские авторы подозревали, что встречи давали союзным офицерам возможность рассмотреть укрепления. Виллар прекратил разговоры, опасаясь разведки; Кенси связывал такую возможность с Кадоганом. Здесь необходимо различать сам факт контактов и их предполагаемую цель. Участники могли беседовать, обмениваться сведениями и наблюдать местность одновременно, но мемуарное подозрение не раскрывает точного приказа союзного штаба.[16][32]

Продовольственное положение проявлялось в повседневных деталях. По словам Кенси, солдаты его соединения перед боем несколько дней оставались без хлеба. Этот рассказ нельзя распространять без оговорки на каждый полк французской армии, однако он согласуется с общей картиной трудного снабжения, описанной Корвизье. Боеспособность поддерживалась в условиях, когда усталость и голод ещё до сражения сокращали запас сил.[32][8]

Пауза имела противоположное значение для сторон. Союзники завершали подготовку наступления, французы совершенствовали позицию. В дальнейшем каждый лишний день мог выглядеть то необходимым временем для сосредоточения, то подарком неприятелю. Именно знание последующих потерь сделало вопрос о промедлении особенно острым в воспоминаниях и историографии.[23][20]

Сражение 11 сентября

Замысел и начало боя

Союзный план связывал давление на французские фланги с последующим ударом в центр. Укрепления затрудняли прямое продвижение, поэтому командование стремилось заставить Виллара расходовать резервы в лесных боях и уменьшить плотность центральной обороны. В такой схеме отдельные атаки имели значение и тогда, когда не сразу приносили самостоятельный прорыв: они могли связать войска, которые иначе усилили бы другой участок.[3][4]

Распределение ролей не устраняло неопределённости относительно силы и продолжительности каждого удара. Особенно спорным стал приказ принцу Оранскому. Позднейшая версия утверждала, что от него ожидали лишь демонстрации, а он предпринял полноценную атаку по собственной инициативе. Джонстон указывает на недостаточную доказательность такого объяснения; в рассказе Гослинги нидерландское наступление входит в заранее обсуждавшийся план.[3][4]

Утро 11 сентября было туманным, но точное время открытия главных действий передано неодинаково. В позднем рассказе Виллара туман рассеивается около шести часов, у Кенси — примерно к восьми. Французская печатная реляция относит рассеивание тумана и начало сильной канонады к 7 часам 45 минутам, тогда как краткое письмо Виллара королю, написанное в день боя, называет началом неприятельской атаки семь часов. Эти отметки описывают разные наблюдения и фазы развёртывания; сводить их к одной бесспорной минуте нельзя.[34][35][36][37]

Дата 11 сентября приведена по григорианскому календарю. В британской датировке старого стиля ей соответствовало 31 августа 1709 года. Это календарное различие не означает наличия двух отдельных боёв и требует внимания при сопоставлении английских писем с французскими и нидерландскими документами.[1][2]

Союзное правое крыло и бои в лесу

На правом крыле союзников войска Евгения Савойского атаковали французскую левую часть позиции в лесу Сар. Продвижение сочетало огневой бой и атаки укреплённых проходов. Занятие переднего участка не означало окончания сопротивления: французы контратаковали, а наступавшим приходилось вновь собирать расстроенные подразделения.[3][19]

Лоттум, Шуленбург и другие командиры вводили части в бой на ограниченном пространстве. Лес мешал сохранять ровную линию, и опыт соседних батальонов мог резко различаться. Поэтому свидетельства описывают цепь боёв за отдельные укрепления, а не одно общее движение фронта.[3][19]

Французское командование направляло на угрожаемый фланг дополнительные батальоны. Это позволяло продолжать борьбу за лес, но уменьшало запас сил в центре. Виллар стремился удержать участок, прорыв которого мог поставить под угрозу всю позицию. Однако каждая такая переброска повышала уязвимость другого направления, и локальное восстановление положения постепенно сопровождалось общим истощением резервов.[16][3]

Обходной отряд генерала Уитерса, сформированный из подошедших от Турне подкреплений, двигался через лес медленно. Джонстон, следуя Чандлеру, указывает 19 батальонов и 10 эскадронов и оценивает переход через лес примерно в два часа. К моменту его появления главная борьба на этом участке уже близилась к завершению, поэтому непосредственное участие отряда было ограниченным. Но сама угроза обхода заставляла Виллара усиливать левый фланг за счёт центра.[38]

Евгений был ранен, но продолжал участвовать в руководстве боем. На этом крыле борьба не получила простого завершения в виде мгновенного бегства оборонявшихся. Она втягивала всё новые силы и создавала условия для действий союзного центра. Упорство французов в лесу и последующее ослабление их центральной линии были частями одного процесса.[2][3]

Пехотный огонь в лесном бою

Один из локальных эпизодов позволяет увидеть, как порядок ведения пехотного огня влиял на схватку между опытными частями. Роберт Паркер описывал столкновение Королевского Ирландского пехотного полка с ирландским батальоном на французской службе на небольшой лесной поляне. В передаче Джонстона полковник Кейн построил свой полк для последовательной стрельбы группами взводов. Противник отвечал огнём шеренг, затем отступил в лес. Речь идёт об отдельном столкновении, а не о системе огня всей французской армии.[39]

Паркер сообщал о четырёх убитых и шести раненых в своём полку и примерно сорока убитых и раненых неприятелях, найденных на месте. Он связывал успех не только с последовательностью залпов, но и с более крупным калибром пуль британских кремнёвых ружей. Это объяснение самого участника; его локальный подсчёт не устанавливает общего соотношения эффективности оружия или потерь при Мальплаке.[39]

В другом эпизоде, переданном Джонстоном по дневнику Джона Дина, бригада Аргайла заняла укрепления раньше подходившего французского подкрепления. После близкого залпа британцы атаковали, затем продвинулись к следующему укреплению. Появление французской конницы заставило их остановить преследование и вновь построиться у захваченных сооружений. Джонстон отмечает участие малых батальонных орудий в отражении конницы; сведения о двух двухфунтовых пушках при батальоне он приводит через Чандлера.[40]

Нидерландская атака

На левом крыле союзников принц Оранский повёл пехоту против французских укреплений. Гослинга описывает участие тридцати нидерландских и швейцарских батальонов. Его число относится к соединениям в атаке и не является подсчётом всей союзной пехоты. Впереди находились укреплённые линии, подходы к которым простреливались с нескольких направлений.[4]

Наступавшие смогли продвинуться к передним сооружениям и на отдельных участках овладеть ими. Однако последующий огонь с фронта и во фланг причинял тяжёлые потери. По рассказу Гослинги, отход не закончился немедленным прекращением борьбы: войска перестраивались под огнём и предпринимали новую атаку. Это позволяет видеть в нидерландском эпизоде несколько фаз, а не единственный порыв, мгновенно уничтоженный залпом.[4]

С французской стороны Кенси описывает атаку нидерландских и шотландских частей, огонь картечью и близкое столкновение перед укреплениями. Его рассказ подтверждает тяжесть боя на этом участке и последующее отбитие наступавших. При этом он наблюдал французское правое крыло, поэтому его свидетельство не определяет, какие распоряжения ранее получил принц Оранский от союзного руководства.[20]

Особую опасность представлял огонь вдоль атакующих порядков. На участке принца Оранского скрытая французская батарея открыла огонь примерно со ста ярдов и нанесла наступавшим тяжёлые потери. Нидерландская пехота всё же достигла укреплений и ненадолго заняла их, но не смогла удержать против свежих резервов.[41][4]

Оценка в пять тысяч потерь за первые полчаса приведена Джонстоном по реконструкции Чандлера. Её нельзя читать как точный поминутный итог полковой ведомости. Надёжно подтверждается чрезвычайная тяжесть нидерландских потерь; их распределение по атакам и времени остаётся реконструкцией. Общая цена боя не снимает вопроса о приказах, но и не доказывает сама по себе самостоятельной ошибки принца Оранского.[41][3]

После отражения атак французское правое крыло не было немедленно втянуто в столь же интенсивный бой. Кенси вспоминал период относительного бездействия своего участка, пока решение складывалось в центре и на другом фланге. Эта неравномерность важна: одна часть армии могла ощущать себя победительницей и всё же получить приказ отступать из-за потери общей позиции.[20][30]

Ранение Виллара

Виллар получил ружейную рану в области колена, руководя борьбой на французском левом крыле. В письме королю от 11 сентября он сообщал, что был ранен за несколько часов до окончания боя и покинул войска из-за повторных обмороков. В позднейших воспоминаниях маршал подробнее описывал попытку остаться во главе пехоты: после перевязки его несли в кресле, но затем из-за потери сознания пришлось отправить его в Ле-Кенуа.[37][42]

Французская печатная реляция помещает ранение Виллара и Альберготти во время нового отступления пехоты на левом крыле, а затем описывает занятие союзниками ослабленных центральных укреплений. Такая последовательность связывает утрату главнокомандующего с кризисом фланга, предшествовавшим решающей кавалерийской фазе. Точного часа ранения реляция не даёт. Буффлер, принявший общее руководство, в собственном донесении объяснял прорыв прежде всего переброской пехоты из центра налево; он прямо признавал, что сам действий левого крыла не видел.[43][44]

Прорыв центра

По мере переброски французских батальонов к лесному флангу центр становился менее плотным. Здесь в действие вступила пехота Оркни. Она заняла укрепления, удержание которых прежде закрывало путь коннице, и создала условия для прохода союзных эскадронов. Прорыв был результатом взаимодействия родов войск: кавалерия получила пространство благодаря пехоте и затем нуждалась в её огневой поддержке.[45][4]

В приведённом Джонстоном письме Оркни говорится о 13 батальонах, достигших укреплений около часа пополудни. До этого, по словам генерала, они с семи утра находились под артиллерийским огнём; сами укрепления удалось занять сравнительно легко, поскольку защищавшая их пехота отошла. В кратком изложении того же исследования фигурируют 15 батальонов, хотя ссылка ведёт к той же странице письма. Таким образом, это расхождение внутри вторичного изложения, а не подтверждённое свидетельство о двух разных составах соединения. Число 13 и время около часа дня относятся именно к рассказу Оркни, а не к поминутной хронологии всего сражения.[46]

Занятые укрепления позволяли союзной пехоте вести огонь по французской коннице. Отброшенные эскадроны собирались у этого рубежа и возвращались в бой. Поэтому кавалерийская фаза не была свободной схваткой двух масс конницы в открытом поле: её исход зависел от поддержки пехоты и подхода свежих частей.[26][4]

Кенси видел признаки центрального прорыва со своего участка и связывал с ними перемену общего положения. Его наблюдение дополняет, но не заменяет рассказ союзных участников о занятии укреплений. Французский офицер мог видеть уходившую кавалерию или разрыв построения, не располагая сведениями о том, какие союзные батальоны первыми прошли конкретный участок.[20]

Конные контратаки

О поведении британской конницы и других союзных эскадронов нельзя судить только по предписаниям. Джонстон сопоставляет переданное генералом Кейном запрещение стрелять во время атаки с воспоминаниями Питера Дрейка, сражавшегося при Мальплаке на французской стороне. Дрейк описывал пистолетный залп передней шеренги неприятельского эскадрона. Это отдельное свидетельство, к числовым подробностям которого исследователь относится осторожно, но оно не позволяет считать применение одного лишь холодного оружия неизменной практикой каждой союзной части.[47]

Французская кавалерия неоднократно атаковала союзные эскадроны. Важную роль играли части королевского военного дома — Maison du Roi. Гослинга описывает повторные контратаки, после которых борьба возобновлялась. Французский отход поэтому не был прямым следствием одного неудачного кавалерийского столкновения: некоторое время сохранялась возможность локального восстановления линии.[4][12]

Буффлер в донесении королю от 11 сентября объяснял, почему повторные кавалерийские удары не вернули позицию: союзные эскадроны находили прикрытие у своей пехоты, собирались и возвращались в бой с подкреплениями. Он насчитывал не менее шести атак французской конницы. Это свидетельство командующего правым крылом подтверждает значение взаимодействия родов войск, хотя сопровождавшее его заявление о разгроме нескольких неприятельских линий принадлежит хвалебному рассказу о действиях собственных частей.[48]

Решение об отходе относилось к армии в целом, а не означало, что каждый её полк уже был разбит. Кенси и другие французские свидетельства сохранили именно это противоречие: части, считавшие свою задачу выполненной, уходили вместе с соединениями, испытавшими прорыв и панику. Утрата центрального пространства делала продолжение удержания отдельных флангов опасным даже при сохранении в них порядка.[20][12]

Отход французов

Буффлер организовал выход с поля при помощи ещё боеспособной кавалерии и пехоты. Французские части отходили не одновременно и не в одном состоянии. Пехота прикрывала замедлившуюся у переправ конницу, а кавалерийский арьергард затем прикрыл отход баварской пехоты к Валансьену.[12][49]

Отход проходил по разным направлениям, поэтому свидетельства о преследовании нельзя распространять на всю армию. Кенси не наблюдал непосредственной погони за своим участком правого крыла. Напротив, Ле Галль 12 сентября сообщал Виллару, что союзники настойчиво следовали за левым крылом около двух лье, хотя и не смогли расстроить его. После переправы через реку французы сделали трёхчасовую остановку, собирая части, прошедшие по разным мостам, и разрушая переправы. В Валансьен Ле Галль привёл, по его словам, всю кавалерию левого крыла и около пятидесяти батальонов.[20][50]

Именно здесь проходила граница между Мальплаке и более разрушительными для французов поражениями при Гохштедте и Рамильи. При Мальплаке союзники добились ближайшей оперативной цели, но французское командование сохранило боеспособную армию. Для дальнейшей осады Монса это не отменяло успеха, зато ограничивало масштаб его использования.[1][2]

Французские участники спорили и о выбранном направлении отхода. Кенси считал, что позиция у Баве сильнее затруднила бы союзникам снабжение и осаду Монса, чем уход к Ле-Кенуа и Валансьену. Его рассуждение связывает поле сражения с дорогами и фуражировкой, но остаётся контрфактической оценкой. Оно не доказывает, что Буффлер мог беспрепятственно выбрать любую позицию или что осада непременно была бы сорвана.[21]

Цена сражения

Что обозначают итоговые числа

Потери при Мальплаке известны значительно хуже, чем сама последовательность основных фаз. Ранние реляции составлялись до завершения перекличек и сбора раненых. Пропавший из строя солдат мог быть убит, пленён, находиться в госпитале, отстать или дезертировать. Число отсутствовавших после боя поэтому нельзя автоматически считать числом погибших.[51][4]

Гослинга прямо признавал неполноту списков и преждевременность окончательного сравнения сторон. Эта оговорка особенно важна потому, что рядом с ней участники сообщали о трофеях, раненых и пленных. Точное число в раннем письме могло относиться лишь к уже известным случаям или отдельному контингенту.[4][5]

Та же проблема видна в донесении Буффлера Людовику XIV от 13 сентября. Маршал уже уверенно рассуждал о тяжёлых потерях противника, но одновременно признавал, что ещё не получил точного списка французских убитых, раненых и пленных: продолжали возвращаться люди, которых считали погибшими. Поэтому он откладывал предложения о замещении освободившихся должностей и наградах. Неопределённость учёта имела непосредственные последствия для управления армией.[52]

В современных реконструкциях встречаются около 25 000 союзных и 12 000 французских потерь. Джонстон использует такие оценки вслед за Чандлером; повторение этих цифр в нескольких изложениях не создаёт нескольких независимых подсчётов. Корвизье предлагает более осторожную картину: приблизительно 10 000 французских потерь и широкий диапазон 15 000–25 000 союзных с оговоркой о возможном завышении верхней границы.[1][51]

Эти значения не следует сводить к среднему. Они могут различаться и способом расчёта, и категориями: убитые с ранеными, суммарные потери с пленными, отсутствовавшие после переклички. Наиболее устойчивый вывод состоит в чрезвычайно высокой цене союзной победы и особенно тяжёлом положении нидерландских частей. Точное соотношение сторон зависит от того, какую систему учёта принимает исследователь.[51][4]

Союзная реляция, перепечатанная де Во из труда Жана Дюмона, даёт более дробный расчёт: в пехоте армии Евгения — 1 984 убитых и 3 431 раненый, в пехоте армии Мальборо — 3 563 убитых и 9 375 раненых; кавалерийские потери оценены отдельно примерно в 2 000 убитых и раненых. Сумма четырёх пехотных чисел составляет 18 353, а с приблизительной кавалерийской оценкой — около 20,3 тысячи. Сам текст округляет общий итог до 20 300. Это расчёт конкретной реляции, а не позднейшая сверка всех именных списков.[53]

Французские оценки и списки офицеров

Виллар в мемуарном рассказе доводил союзные потери до более чем 30 000 и резко уменьшал собственные. Такая асимметрия служила объяснению оставления поля: противник якобы заплатил за него ценой, которая ставила под сомнение сам смысл победы. Редактор де Вогюэ не принимает повествование без критики и противопоставляет ему более сдержанные документы. Числа маршала важны для истории восприятия сражения, но не могут выступать нейтральным балансом.[16]

Кенси осторожнее вводит оценку примерно 25 000 союзных убитых и раненых, передавая её как ходившее сообщение. В примечании к этому месту редактор приводит 18 353 по таблицам Gazette d’Amsterdam, а также другие итоги. Само соседство значений показывает, что издатель сохранял расхождение, а не удостоверял одно из чисел как окончательное.[54]

Французские потери Кенси оценивал в 10–11 тысяч убитых и раненых. В редакторском аппарате рядом стоят 8 137 по Histoire militaire и значительно более высокие иностранные оценки. Происхождение ведомостей и состав включённых категорий различаются, поэтому эти оценки несопоставимы без дополнительных оговорок.[54]

Официальная французская печатная реляция, напротив, объявляла не более 8 000 собственных убитых и раненых и около 25 000 потерь союзников. В ней сообщалось также о выведенных с поля 65 орудиях и нескольких оставленных подбитых пушках. Это разные категории: число спасённых орудий не является исходным артиллерийским составом армии, а утверждение о потерях не сопровождается в этом месте поимённой ведомостью. Сравнение с письмом Буффлера, признававшего незавершённость подсчёта, показывает предел точности такого публичного сообщения.[55][52]

Ещё нагляднее трудности видны в перечне офицеров. Лесестр исправляет у Кенси случаи, когда раненый был назван убитым, уточняет звания и отмечает неустановленные имена. Некоторые чины принадлежат более позднему времени, а отдельные лица появляются в противоречащих друг другу рубриках. Поимённый список выглядит точнее округлённого итога, но также требует проверки каждого случая.[54]

Кенси сообщает и о 150 убитых солдатах собственного полка, отдельно упоминая офицеров и умершего позднее от раны капитана. Такая запись имеет иной масштаб: она относится к конкретному соединению и различает хотя бы часть непосредственных и отсроченных смертей. Её ценность не даёт оснований умножать полковую долю на всю армию, поскольку интенсивность боя по участкам была неодинакова.[56]

Неравномерность потерь видна и по отдельным французским соединениям. Корвизье указывает, что Gardes du corps, насчитывавшие около тысячи человек, потеряли 39 офицеров и 395 остальных военнослужащих. Здесь тысяча — исходная численность, а не число потерь. Два батальона Бретанского полка, также примерно в тысячу человек, после боя насчитывали 450. Сокращение наличного состава батальонов, однако, не даёт права считать всех отсутствовавших убитыми.[57]

Раненые, медицинская помощь и опыт участников

После окончания боя военные задачи продолжались на поле, в лесах и ближайших населённых пунктах. В письмах Мальборо 13–16 сентября обсуждались поиск раненых, перевозка французов через Баве, работа комиссаров и условное освобождение части офицеров. Эти документы показывают распоряжения командования; они не означают, что каждого раненого удалось своевременно обнаружить и доставить к хирургу.[5]

В союзной реляции подробно описано соглашение, заключённое в Баве 15 сентября Кадоганом и шевалье де Люксембургом: французских раненых возвращали своей стороне, но выздоровевшие должны были считаться военнопленными и подлежать обмену. По этому рассказу, соглашение доводило учитываемое число пленных до 1 500, включая 300 офицеров. Поэтому этот итог нельзя представлять как число здоровых солдат, захваченных во время погони 11 сентября: в него вошли раненые, переданные для лечения на особых условиях.[58]

Леса, служившие укрытием во время боя, затрудняли последующий сбор людей. Раненые могли оставаться вне дорог и видимых участков, а транспорт требовался одновременно для армии, осады и полевых госпиталей. Поэтому цена сражения измерялась не только числом выбывших бойцов. Она включала время, подводы, пищу, помещения и труд тех, кто переносил и обслуживал пострадавших.[5][1]

Помощь раненым зависела и от гражданских лиц, сопровождавших армию. Кенси с благодарностью вспоминает женщину, следовавшую за офицером его полка: во время боя она организовывала перенос раненых к полковому хирургу, сопровождала их и возвращалась к подразделению. Это единичное мемуарное свидетельство, но оно показывает практику помощи, которая исчезает из описания, ограниченного приказами генералов.[56]

Другой его эпизод раскрывает давление воинской репутации. Офицер с тяжёлой лихорадкой спрашивал, должен ли покинуть строй; Кенси советовал остаться, опасаясь последствий для его чести. Мемуарист представляет решение как образец стойкости. Для понимания поведения участников важна сама система ожиданий: болезнь и физическое истощение не всегда считались достаточным основанием выйти из боя.[56]

Сведения о ранениях нельзя напрямую превращать в статистику эффективности оружия. Корвизье исследовал 411 случаев поступления связанных с Мальплаке военнослужащих в Дом инвалидов. В этой группе преобладали огнестрельные повреждения; ранения штыком встречались значительно реже. Однако выборка заранее исключает погибших, легкораненых и тех, кто выздоровел без последующего поступления в учреждение.[51][59]

В этой ограниченной выборке Корвизье отнёс 64,3% повреждений к ружейным пулям, 13,7% — к артиллерии, 17,8% — к саблям и 2,2% — к штыкам; отдельно он упомянул пистолетные ранения. Преобладание ружейного огня среди поступивших в Дом инвалидов не даёт столь же точного соотношения для всех участников. Особенно осторожно следует толковать малую долю штыковых ран: сам исследователь связывал её в том числе с тем, что колотое ранение могло оказаться либо смертельным, либо недостаточно тяжёлым для поступления в это учреждение.[60]

Само обозначение «раненый» охватывало людей с очень разными перспективами. Одни возвращались в строй, другие умирали позднее, третьи оставались нетрудоспособными. Кенси, перечисляя офицеров своего окружения, специально отмечает смерть одного из них спустя месяц. Для полного баланса сражения такие случаи значимы, но ранние донесения не могли заранее включить окончательный исход каждой раны.[56][5]

Дисциплина, паника и сохранение строя

Мальплаке породило французские расследования и споры о поведении отдельных частей, в том числе Régiment du Roi и Gardes françaises. Обвинение полка в бегстве позволяло найти понятного виновника неудачи, однако не объясняло условия, в которых нарушался строй. Корвизье рассматривает фланговый огонь, последовательность залпов, видимость, местность и действия командиров как взаимосвязанные причины.[12]

Паника не обязательно охватывала всё соединение одинаково. Одни подразделения могли потерять управление, тогда как соседние продолжали стрелять или организованно отходили. Слух об обходе, появление отступавшей конницы и потеря связи с флангом могли вызвать панику ещё до получения нового приказа. Обвинение в «трусости» само по себе не объясняет, как и почему подразделение потеряло управление.[12]

Кенси сохранил бытовую сцену спора после боя в Ле-Кенуа. Офицер конной гвардии обвинял французских гвардейцев в поражении; те отвечали напоминанием о поведении его корпуса при Рамильи. Рассказ отражает борьбу репутаций, а не беспристрастное установление виновного. Участники переносили на обсуждение нового сражения память о прежних неудачах и корпоративные обиды.[21]

Одновременно источники свидетельствуют о стойкости пехоты и неоднократных кавалерийских контратаках. У Корвизье рядом с паникой рассматриваются действия Пьемонтского полка, карабинеров и Maison du Roi. Сохранение этих опор объясняет, почему повреждение фронта не закончилось полным распадом армии. Не всякая локальная неудача перерастала в бегство, и не всякая стойкость могла изменить общий исход.[12]

После боя: армия и осада Монса

Французские части сосредоточивались в районе Ле-Кенуа. В воспоминаниях Кенси первые часы после отхода связаны с отсутствием палаток, запоздавшим обозом и поиском еды. Упорядоченный выход с поля не означал немедленного восстановления нормального лагерного быта. Сохранённая армия нуждалась в размещении, продовольствии и возвращении отставших.[21]

По рассказу Кенси, через три дня Буффлер провёл общий смотр и отметил мужество войск. Подобные действия восстанавливали не только учёт, но и уверенность частей в собственной пригодности к службе. После сражения, которое одни участники считали почти выигранным, а другие пережили как распад фронта, командованию требовалось вновь представить войскам общую картину и укрепить подчинение.[21]

Союзная армия тем временем должна была продолжать осаду. В письмах Мальборо просьбы о людях, перевозках и снабжении соседствуют с распоряжениями о раненых. Победа устранила ближайшее препятствие к действиям против крепости, но не заменила осадные работы и не вернула потраченных сил. Монс по-прежнему требовал отдельной операции.[5]

Кенси датирует открытие траншей ночью с 25 на 26 сентября и капитуляцию Монса 20 октября 1709 года. Гарнизону были предоставлены воинские почести. Французская полевая армия сохранялась поблизости, однако не предотвратила падения крепости. Поэтому организованный отход нельзя превращать в утверждение, будто союзная победа не имела результата.[6]

После капитуляции активность кампании сокращалась, а обе стороны нуждались в отдыхе и восстановлении. Кенси описывает перевод частей к Мобёжу и работы над укреплённым лагерем. Для солдат окончание главного сражения не означало окончания службы в поле: следовали переходы, инженерные работы и ожидание зимних отпусков.[6]

Снабжение ограничивало возможные решения и до боя, и после него. В позднем рассуждении Кенси позиция у Баве ценна прежде всего тем, что могла бы лишить союзную конницу удобной фуражировки. Гослинга, защищая итоги кампании в письме от 17 сентября, также подчёркивал невозможность двигаться к Парижу так, словно армия была частным путешественником, которому повсюду готовы постой и провизия. Разные стороны признавали один материальный предел, хотя делали из него разные выводы.[21][61]

Политическое значение и оценки

Победа и её цена

Союзники удержали поле и довели до конца осаду Монса. Французы потеряли позицию, но сохранили возможность продолжать войну. Эти два результата совместимы. Формула «пиррова победа», часто сопровождающая Мальплаке, выражает оценку соотношения цены и приобретённого преимущества, однако сама по себе не объясняет ни ход боя, ни последствия кампании.[1][2]

Для нидерландской стороны цена была особенно ощутимой. В письме от 13 сентября Гослинга описывал продолжительную, до конца неопределённую борьбу и впечатление от рядов павшей пехоты перед укреплениями. Сохранившийся в публикации Черчилля фрагмент важен как свидетельство участника и политического представителя Республики. Он не превращает эмоциональное описание поля в точный подсчёт погибших.[62]

Гослинга одновременно защищал общий итог кампании: Турне, победу над французской армией и ожидаемое овладение Монсом. Такая позиция не исключала ужаса перед потерями. Напротив, необходимость оправдать достигнутый результат становилась сильнее именно потому, что цена была очевидна. Позднейшие споры о Мальборо нередко разделяли эти две стороны свидетельства, используя либо защиту кампании, либо описание её жертв.[62][61]

Французский рассказ делал акцент на сохранении армии и потерях неприятеля. Для Виллара это служило аргументом, что оставление поля не равнозначно утрате способности сопротивляться. Для Буффлера организованный отход был конкретным командным достижением. Однако оба обстоятельства не отменяли того, что Монс оказался в руках союзников.[16][6]

Переосмысление поражения началось сразу. В письме от 11 сентября Буффлер прямо сообщал королю о проигранной битве, соединяя это признание с похвалой войскам. Уже 12 сентября Виллар противопоставлял потерянное поле предполагаемой победе по числу неприятельских потерь. 13 сентября Буффлер объяснял отправку маркиза де Нанжи с захваченными знамёнами ко двору: тот сначала не хотел принимать поручение после оставления поля, но маршал убедил его, что поведение армии заслуживает такого представления. Спор о значении Мальплаке возник в первых донесениях, а не только в поздних воспоминаниях.[48][63][52]

Мальплаке и переговоры

Воздействие сражения на мирные переговоры было сложнее, чем простое истощение, заставившее стороны немедленно договориться. Новости о стойкости французов могли укреплять их уверенность, тогда как союзное владение полем поддерживало противоположную оценку. Разные участники переговоров выбирали в военном результате то, что подтверждало их позицию.[10]

Оннекинк приводит письмо Гейнзия Рехтерену от 13 сентября, в котором недавний французский военный успех или его восприятие связывается с возросшей французской гордостью и фактическим прекращением переговоров. Эта формулировка показывает дипломатическое толкование новости, а не устанавливает, кто тактически выиграл Мальплаке. Её значение состоит в том, что даже оставление поля могло быть включено в рассказ о восстановленном сопротивлении.[10]

Переписка имеет и жанровые ограничения. Многие письма Гейнзия кратки, значительная часть корпуса — входящие сообщения, а чувствительные вопросы могли обсуждаться устно. Поэтому молчание отдельного документа не доказывает отсутствия решения. Сопоставление военного и дипломатического материала требует учитывать, кто писал, кому, с какой целью и насколько полным было сообщение.[10]

Сражение в живописи

Память о Мальплаке закреплялась и в заказной живописи. Около 1713 года Луи Лагерр написал картину, ныне хранящуюся в Национальном музее армии в Лондоне. Музей связывает её с подготовкой росписей лестницы Мальборо-хауса: Сара, герцогиня Мальборо, заказала художнику цикл побед своего мужа. В этой работе бой у лесных укреплений становится частью прославления полководца. Картина близка по времени к событию, но создана после него; её назначение и композиция не позволяют читать расположение фигур как точный план атаки. Поэтому она служит свидетельством раннего художественного осмысления битвы, а не заменой донесений и военно-топографических материалов.[64]

Источники и реконструкция сражения

Основные свидетельства отвечают на разные вопросы. Письма Мальборо позволяют восстановить оперативные распоряжения, переход к Монсу и заботы штаба после боя. Мемуары Виллара раскрывают взгляд французского главнокомандующего и его защиту собственных действий. Кенси особенно полезен для французского правого крыла, а Гослинга — для союзного планирования, нидерландской атаки и политического восприятия потерь.[14][16][20][4]

Ни один из этих авторов не наблюдал всё поле одновременно. Их сообщения позволяют установить главные фазы боя, хотя точное время, численность частей и последовательность небольших эпизодов нередко расходятся.[30][19][26]

Издательская работа также является частью истории источника. Примечания де Вогюэ и Лесестра исправляют имена, звания и числовые утверждения, но принадлежат другому времени, чем сами мемуары. Использование такого издания требует отделять слова участника от вывода редактора. Особенно это существенно там, где редактор приводит ещё один документ, который мемуаристу был неизвестен.[16][54]

Документальный сборник де Во и Пеле объединяет материалы различного происхождения. Письма Виллара и Буффлера напечатаны со ссылками на подлинники военного архива, французская придворная реляция — на хранившийся там печатный экземпляр. Союзную реляцию составитель, по прямому указанию издателей, заимствовал у Дюмона, поскольку не нашёл её в том же архиве. Нахождение этих текстов под одной обложкой не делает их ни одинаково беспристрастными, ни независимыми друг от друга.[37][29][53]

Отдельная сложность связана с историей публикации Гослинги. Издание 1857 года обрывает рассказ о 1709 годе перед сражением; его редакторы прямо отмечали эту лакуну. Бо́ума объяснил, что дополнил свой перевод фрагментами за 1706 и 1709 годы, изданными А. Й. Веенендалом в 1988 году. Поэтому опубликованный Боумой рассказ о бое нельзя отождествлять с главой старого издания.[65][66]

Современные исследования расширяют перспективу. Корвизье соединяет описание боя с дисциплиной, паникой и судьбой раненых; Джонстон рассматривает кампанию и опыт пехоты, артиллерии и кавалерии; Оннекинк — язык и логику переговоров. Эти подходы показывают сражение одновременно как военную операцию, человеческий опыт и политическое событие.[2][19][67][45][10]

Примечания

  1. ↑ 1,0 1,1 1,2 1,3 1,4 1,5 1,6 Johnstone, Callum Andrew. A Very Murdering Year: The Duke of Marlborough’s 1709 Campaign and the Experience of Battle at Malplaquet. University of Birmingham, 2018. P. 90–109.
  2. ↑ 2,0 2,1 2,2 2,3 2,4 2,5 2,6 Corvisier, André. Le moral des combattants, panique et enthousiasme : Malplaquet, 11 septembre 1709 // Revue historique des Armées. 1977. No. 3. P. 20–32. DOI: 10.3406/rharm.1977.7939.
  3. ↑ 3,00 3,01 3,02 3,03 3,04 3,05 3,06 3,07 3,08 3,09 3,10 Johnstone. A Very Murdering Year. P. 96–100.
  4. ↑ 4,00 4,01 4,02 4,03 4,04 4,05 4,06 4,07 4,08 4,09 4,10 4,11 4,12 4,13 4,14 Goslinga, Sicco van. Записки о кампании 1709 года в переводе и публикации: Bouma, L. H. Sicco van Goslinga’s Oantinkens oan de Spaanske Suksesjeoarloch (4 en beslút) // Fryslân. December 1997. P. 17–20. О переводе издания 1857 с дополнениями по Veenendaal 1988 см. авторское предисловие: Fryslân, 1996, no. 4, p. 9.
  5. ↑ 5,0 5,1 5,2 5,3 5,4 5,5 Murray, George, ed. The Letters and Dispatches of John Churchill, First Duke of Marlborough, from 1702 to 1712. Vol. IV. London: John Murray, 1845. P. 596–600.
  6. ↑ 6,0 6,1 6,2 6,3 Lecestre, Léon, ed. Mémoires du chevalier de Quincy. T. II: 1703–1709. Paris: Librairie Renouard, 1899. P. 386–389.
  7. ↑ Johnstone. A Very Murdering Year. P. 48–49, notes 164–165: итоги кампании 1708 года через Burton; письмо Мальборо через издание переписки с Годольфином Snyder. Письмо цит. по Джонстону.
  8. ↑ 8,0 8,1 8,2 Corvisier. Le moral des combattants. P. 7–10.
  9. ↑ 9,0 9,1 9,2 Johnstone. A Very Murdering Year. P. 78–89.
  10. ↑ 10,0 10,1 10,2 10,3 10,4 10,5 Onnekink, David. Pride and Prejudice: Universal Monarchy Discourse and the Peace Negotiations of 1709–1710 // Performances of Peace: Utrecht 1713. Brill, 2015. P. 84–91.
  11. ↑ Goslinga, Sicco van. Mémoires relatifs à la guerre de succession de 1706–1709 et 1711. Leeuwarden, 1857. P. 98–103.
  12. ↑ 12,0 12,1 12,2 12,3 12,4 12,5 12,6 Corvisier. Le moral des combattants. P. 25–31.
  13. ↑ Goslinga. Mémoires. 1857. P. 103–105.
  14. ↑ 14,0 14,1 Murray, ed. Letters and Dispatches. Vol. IV. P. 588–595.
  15. ↑ 15,0 15,1 Murray, ed. Letters and Dispatches. Vol. IV. P. 590–591.
  16. ↑ 16,00 16,01 16,02 16,03 16,04 16,05 16,06 16,07 16,08 16,09 16,10 Vogüé, marquis de, ed. Mémoires du maréchal de Villars. T. III. Paris: Librairie Renouard, 1889. P. 64–78. Мемуарный рассказ и редакторские примечания рассматриваются раздельно.
  17. ↑ Vogüé, ed. Mémoires du maréchal de Villars. T. III. P. 265, appendice, no. 35: Виллар — Гримальди, 11 сентября 1709 года; опубликованная копия из архива Вогюэ.
  18. ↑ 18,0 18,1 18,2 18,3 Corvisier. Le moral des combattants. P. 12–19.
  19. ↑ 19,0 19,1 19,2 19,3 19,4 19,5 Johnstone. A Very Murdering Year. P. 123–129: бои за несколько линий укреплений и свидетельства Оркни, Дина, Уилсона и де ла Колони.
  20. ↑ 20,00 20,01 20,02 20,03 20,04 20,05 20,06 20,07 20,08 20,09 Lecestre, ed. Mémoires du chevalier de Quincy. T. II. P. 351–372.
  21. ↑ 21,0 21,1 21,2 21,3 21,4 21,5 Quincy. Mémoires. T. II. P. 383–387.
  22. ↑ 22,0 22,1 Corvisier. Le moral des combattants. P. 12.
  23. ↑ 23,0 23,1 Johnstone. A Very Murdering Year. P. 91–96; оценка 80 000 — p. 92, note 283, по Chandler.
  24. ↑ Vault; Pelet. Mémoires militaires. T. IX. P. 366: Буффлер — Людовику XIV, 13 сентября 1709 года, письмо начинается на p. 365; ср. изложение на p. 92–95, особенно p. 93.
  25. ↑ Vogüé, ed. Mémoires du maréchal de Villars. T. III. P. 68–69, note 2: редакторское сопоставление; оценка Noorden цитируется по де Вогюэ.
  26. ↑ 26,0 26,1 26,2 Johnstone. A Very Murdering Year. P. 150–152: последовательное введение союзных эскадронов, шесть контратак Буффлера и поддержка конницы пехотой Оркни.
  27. ↑ Malplaquet, TGN 6003663 // Getty Research Institute. Координаты населённого пункта: 50,3216° с. ш., 3,8664° в. д. Консультированы идентификация и координаты; краткая оценка исхода сражения в справочнике не используется.
  28. ↑ Johnstone. A Very Murdering Year. P. 91–92; реконструкция опирается на Burton, Chandler и Churchill.
  29. ↑ 29,0 29,1 Vault, F.-E. de; Pelet, J.-J.-G., éd. Mémoires militaires relatifs à la succession d’Espagne sous Louis XIV. T. IX. Paris: Imprimerie impériale, 1855. P. 350–351: французская печатная реляция; в издании приведена ссылка на Archives du dépôt de la guerre, vol. 2152, no. 206 bis.
  30. ↑ 30,0 30,1 30,2 Vogüé, ed. Mémoires du maréchal de Villars. T. VI. Paris, 1904. P. 265–266.
  31. ↑ Goslinga. Mémoires. 1857. P. 108–110.
  32. ↑ 32,0 32,1 32,2 Quincy. Mémoires. T. II. P. 358–363.
  33. ↑ Corvisier. Le moral des combattants. P. 15–19.
  34. ↑ Vogüé, ed. Mémoires du maréchal de Villars. T. III. P. 70.
  35. ↑ Quincy. Mémoires. T. II. P. 363–364.
  36. ↑ Vault; Pelet. Mémoires militaires. T. IX. P. 351: французская печатная реляция.
  37. ↑ 37,0 37,1 37,2 Там же. P. 345: Виллар — Людовику XIV, Ле-Кенуа, 11 сентября 1709 года; Archives du dépôt de la guerre, vol. 2152, no. 170.
  38. ↑ Johnstone. A Very Murdering Year. P. 99, notes 298–299; зависимость от Chandler отмечена автором.
  39. ↑ 39,0 39,1 Johnstone. A Very Murdering Year. P. 120–121, notes 350–351: выдержка из Parker, Memoirs, p. 155. Первичный текст используется через публикацию Джонстона.
  40. ↑ Johnstone. A Very Murdering Year. P. 127–128, notes 365–367. Рассказ Deane, A Journal of Marlborough’s Campaign, p.91 и сведения о батальонных орудиях через Chandler, Military Memoirs, p.239; цит. по Джонстону.
  41. ↑ 41,0 41,1 Johnstone. A Very Murdering Year. P. 132: расположение батареи, оценка дистанции и последующая атака; число потерь зависит от Chandler, pp. 258–259.
  42. ↑ Vogüé, ed. Mémoires du maréchal de Villars. T. III. P. 72–73: ранение, эвакуация и последующий рассказ о действиях Буффлера.
  43. ↑ Vault; Pelet. Mémoires militaires. T. IX. P. 351–352: французская печатная реляция.
  44. ↑ Там же. P. 346–347: Буффлер — Людовику XIV, 11 сентября 1709 года.
  45. ↑ 45,0 45,1 Johnstone. A Very Murdering Year. P. 148–152: уход французской пехоты из центра, занятие укреплений Оркни и поддержка союзной конницы огнём пехоты.
  46. ↑ Johnstone. A Very Murdering Year. P. 100, note 300; p. 134, note 385; p. 149, notes 428, 430. Письмо Оркни цит. по Джонстону; во всех названных сносках указано Orkney, Letters, p. 319.
  47. ↑ Johnstone. A Very Murdering Year. P.144–145, notes 417–418: Kane и Peter Drake через исследование Джонстона; цит. по Джонстону.
  48. ↑ 48,0 48,1 Vault; Pelet. Mémoires militaires. T. IX. P. 345–348, особенно p. 346: Буффлер — Людовику XIV, лагерь у Ле-Кенуа, 11 сентября 1709 года; Archives du dépôt de la guerre, vol. 2152, no. 171.
  49. ↑ Johnstone. A Very Murdering Year. P. 152–153: французский отход и взаимное прикрытие пехоты и конницы в пересказе свидетельства де ла Колони.
  50. ↑ Vogüé, ed. Mémoires du maréchal de Villars. T. III. P. 266, appendice, no. 37: Ле Галль — Виллару, Валансьен, 12 сентября 1709 года; опубликованная копия из архива Вогюэ. Две лье — мера расстояния в тексте письма, не два часа.
  51. ↑ 51,0 51,1 51,2 51,3 Corvisier. Le moral des combattants. P. 22–24.
  52. ↑ 52,0 52,1 52,2 Vault; Pelet. Mémoires militaires. T. IX. P. 367–368: Буффлер — Людовику XIV, Рюэн, 13 сентября 1709 года; письмо начинается на p. 365, ссылка издателя: Archives du dépôt de la guerre, vol. 2152, no. 181.
  53. ↑ 53,0 53,1 Vault; Pelet. Mémoires militaires. T. IX. P. 362. Происхождение союзной реляции раскрыто на p. 355, note 1: заимствована из Dumont, Histoire militaire du prince Eugène, t. I, p. 85; в архиве Dépôt de la guerre издатели её не нашли. Сумма 18 353 рассчитана по четырём напечатанным категориям.
  54. ↑ 54,0 54,1 54,2 54,3 Quincy. Mémoires. T. II. P. 374–381, включая редакторские примечания.
  55. ↑ Vault; Pelet. Mémoires militaires. T. IX. P. 353: французская печатная реляция.
  56. ↑ 56,0 56,1 56,2 56,3 Quincy. Mémoires. T. II. P. 381–383.
  57. ↑ Corvisier. Le moral des combattants. P. 23; численность и категории сверены по изображению печатной страницы.
  58. ↑ Vault; Pelet. Mémoires militaires. T. IX. P. 361–362: союзная реляция в передаче Дюмона, см. p. 355, note 1.
  59. ↑ Johnstone. A Very Murdering Year. P. 120–122.
  60. ↑ Corvisier. Le moral des combattants. P. 24. Проценты относятся к изученной группе поступивших в Дом инвалидов; это авторский анализ регистрационных записей, не общая ведомость боевых потерь.
  61. ↑ 61,0 61,1 Churchill, Winston S. Marlborough: His Life and Times. Vol. VI. 1938. Ch. X, note 217: фрагмент письма Гослинги Гейнзию от 17 сентября 1709 года. Используется опубликованная выдержка, а не полный текст письма.
  62. ↑ 62,0 62,1 Churchill. Marlborough: His Life and Times. Vol. VI. Ch. X, note 211: фрагмент письма Гослинги Гейнзию от 13 сентября 1709 года.
  63. ↑ Vault; Pelet. Mémoires militaires. T. IX. P. 364–365: Виллар — Людовику XIV, Ле-Кенуа, 12 сентября 1709 года; Archives du dépôt de la guerre, vol. 2152, no. 177.
  64. ↑ The Battle of Malplaquet, 11 September 1709 // National Army Museum. NAM. 1980-02-33-1. Луи Лагерр; около 1713 года; масло, холст на фанерной основе. Каталожная атрибуция и сведения о заказе росписей Мальборо-хауса. Определение картины как подготовительного этюда дано музеем предположительно.
  65. ↑ Goslinga. Mémoires. 1857. P. 171–172, редакторские Observations к p. 110.
  66. ↑ Bouma L. H. Sicco van Goslinga’s Oantinkens oan de Spaanske Suksesjeoarloch yn it Frysk // Fryslân. 1996. No. 4. P. 9, раздел De oersetting.
  67. ↑ Johnstone. A Very Murdering Year. P. 130–137: воздействие артиллерии, боевой опыт и свидетельства участников.

Источники и литература

  • Vault F.-E. de; Pelet J.-J.-G., éd. Mémoires militaires relatifs à la succession d’Espagne sous Louis XIV. T. IX. Paris: Imprimerie impériale, 1855. P. 92–96, 343–372: историческое изложение, письма, французская печатная и союзная реляции. Цифровая копия.
  • Corvisier A. Le moral des combattants, panique et enthousiasme : Malplaquet, 11 septembre 1709 // Revue historique des Armées. 1977. No. 3. P. 6–32. DOI: 10.3406/rharm.1977.7939.
  • Johnstone C. A. A Very Murdering Year: The Duke of Marlborough’s 1709 Campaign and the Experience of Battle at Malplaquet. University of Birmingham, 2018. P. 48–49, 78–156.
  • Onnekink D. Pride and Prejudice: Universal Monarchy Discourse and the Peace Negotiations of 1709–1710 // Performances of Peace: Utrecht 1713. Brill, 2015. P. 69–91.
  • Murray G., ed. The Letters and Dispatches of John Churchill, First Duke of Marlborough, from 1702 to 1712. Vol. IV. London: John Murray, 1845. P. 588–600.
  • Vogüé, marquis de, ed. Mémoires du maréchal de Villars. T. III. Paris: Librairie Renouard, 1889. P. 64–78, 264–267 (письма, appendice, nos. 34–40); t. VI. Paris, 1904. P. 265–266.
  • Lecestre L., ed. Mémoires du chevalier de Quincy. T. II: 1703–1709. Paris: Librairie Renouard, 1899. P. 351–389.
  • Bouma L. H. Sicco van Goslinga’s Oantinkens oan de Spaanske Suksesjeoarloch (4 en beslút) // Fryslân. December 1997. P. 17–20.
  • Bouma L. H. Sicco van Goslinga’s Oantinkens oan de Spaanske Suksesjeoarloch yn it Frysk // Fryslân. 1996. No. 4. P. 9: предисловие переводчика.
  • Goslinga S. van. Mémoires relatifs à la guerre de succession de 1706–1709 et 1711. Leeuwarden, 1857. P. 98–110: подготовка кампании; глава заканчивается до рассказа о самом сражении.
  • Churchill W. S. Marlborough: His Life and Times. Vol. VI. 1938. Ch. X, notes 211, 217: опубликованные фрагменты писем Гослинги Гейнзию от 13 и 17 сентября 1709 года.
Источник — https://wiki.histglav.ru/index.php?title=Битва_при_Мальплаке&oldid=8123